Возвращение к Истокам (Back to the Roots)

Представьте себе модный ресторан. Столы из настоящего красного дерева покрыты белоснежными скатертями с тонкой вышивкой. Кресла обиты красным плюшем. Хрустальные люстры отражают мягкий свет, который дрожит и переливается, точно солнечные блики на глади озера в полдень. Стены украшены оригиналами картин, а пальцы музыканта танцуют на клавиатуре изящного старинного пианино цвета слоновой кости и черного дерева. Представьте себе стол у окна, выходящего на оживленную лондонскую улицу. Представьте прохожих, которые куда-то торопятся по своим делам, оттеняя своей спешкой роскошь и неторопливость ресторана. Представьте себе двух существ, сидящих за этим столом. Один из них, в бежевом пальто и клетчатом галстуке-бабочке, зажмурившись от восторга, кладет в рот первый кусочек десерта. У другого, одетого в смокинг, темно-рыжие волосы — собранные в косу, они ярким пятном выделяются на фоне темно-серой ткани. Он вертит в руке бокал с вином и неотрывно следит за перемещениями серебряной вилки с наколотым кусочком десерта, плавно скользящей между губ собеседника. Представили? Теперь сохраните образ этих двух существ и отбросьте все остальное. Здесь нет модного ресторана. Столы с льняными скатертями расставлены между деревьев, вместо хрустальных люстр над ними подвешены глиняные масляные фонарики, чей мягкий свет дробится на поверхности узкого быстротечного ручья — шум листвы и журчание воды создают музыкальное сопровождение этой сцены. Картины можете оставить, если хотите, но вместо стен тут деревья. Есть даже десерт и вино (хотя называть вином странную красно-коричневую жидкость в бокалах будет, вероятно, слишком самонадеянно). Вся остальная сцена отдается на откуп воображению двух существ, которые сидят за столиком. — Какое изысканное сочетание вкуса! Пожалуйста, передайте мои восторги шеф-повару! — восклицает Азирафаэль, доедая десерт и облизывая вилку, которая на самом деле оказывается не серебряной, а золотой. Ручей на днях вымыл маленький золотой самородок, и они его подобрали, так что теперь у них наконец-то есть металл, но только золото. Из него можно начудесить золотые столовые приборы, золотые пуговицы и гребни, золотой умывальник и даже поднос... Однако истинной валютой в Эдеме было бы не золото, а хороший сыр. Ни Кроули, ни Азирафаэль пока что не придумали способа, как сделать здесь сыр на основе имеющихся у них ингредиентов. Но у них вся вечность впереди. Азирафаэль вертится на стуле и поправляет галстук-бабочку. Кончики пальцев задерживаются на ткани. Ангел помнит, как они с демоном вместе красили пряжу и ткали тартан; как худые пальцы Кроули сплетали нити на самодельном ткацком станке. Привычный узор шотландки, которую носил Азирафаэль вскоре после изобретения тартана, отличается от этого нового: в нем черные и алые полосы чередуются с бежевыми и серыми, и еще есть тонкий намек на медово-золотой. Кроули теперь носит такой нижний воротник — он даже не фыркал и сильно не протестовал. Азирафаэль в уме делает себе пометку, что этот узор на ткани можно назвать Тартаном Их Собственной Стороны. Кроули смотрит на ухоженные руки ангела (снова сам делал ему маникюр!) и рассеянно отпивает глоток вина. Но тут же выплевывает его и корчит недовольную физиономию. — Фу-ты ну-ты! Господи благослови! — Все не так уж страшно, мой дорогой. — На вкус оно как самое дешевое пакетированное пойло с нижней полки супермаркета! Я придумал, как сделать шоколад без надлежащего молока, почему вино отказывается меня слушать? Люди начали делать его, как только узнали, что забавные фиолетовые ягоды, оказывается, могут бродить! Люди меня поражают — они обнаружили, что некоторые вещи могут бродить, даже раньше, чем поняли, что виноградины, вообще-то, и так вкусные!.. — Ну, вино они долго улучшали. Помнится, раннее вино было очень похоже на это твое. Мне кажется, чтобы вкус удался, нужно очень многое сделать правильно. Нужно угадать со временем брожения, температурой, еще выдержать правильный объем кислорода в бочке... И еще нужен особый вид грибков, которые концентрируют в вине алкоголь. — Да, наверное, те, что здесь растут, нам не подходят. Есть какие-нибудь планы на завтра, ангел? Азирафаэль неловко елозит на стуле. — Я подумал, мы могли бы пойти вечером посмотреть новую пьесу в Ист-Энд. — А? — Кроули поднимает брови. — До меня дошли слухи, что кто-то работает над новым сценарием. Ее уже дописали? — Ну да, — скромно краснея, кивает Азирафаэль. Он писал сценарий пьесы в течение последних нескольких недель, и, конечно же, Кроули об этом знает. Ист-Энд-понарошку — это еще один уголок Эдема, такой же, как их «Мейфэр» и «Сохо». Только это тоже не совсем спектакль, просто Азирафаэль будет с выражением читать сценарий целиком — все, что нужно, это сохранить образ двух существ и представить себе все остальное. Сначала Азирафаэль по памяти записывал только сценарии пьес, которые помнил наизусть — Кроули очень восхищался объемами растущей библиотеки, и это вдохновляло ангела на подвиги. Но без новых книг и новых постановок было скучно, в Эдеме не водились другие авторы... поэтому Азирафаэлю неожиданно пришлось сменить амплуа. Придумывать и записывать новые сюжеты было сложнее, чем рисовать, но ангел обнаружил, что этот вид творчества помогает ему упорядочивать мысли и разбираться с невысказанным. Очень сложно было разрешить себе не относиться к написанному с перфекционизмом, но ангел понимал, что его собственные пьесы вряд ли переплюнут многие творения людей. Он пишет их, чтобы развлечь Кроули, а Кроули — благодарный слушатель. — Отлично, надеюсь, мы сможем купить хорошие билеты, — радуется демон. — Я уже нам столик заказал, — улыбается Азирафаэль, несколько обеспокоенно переминаясь с ноги на ногу. — Ты не против помочь мне поохотиться за нужными микроскопическими грибами для вина завтра утром? Или тебе нужно будет подготовиться... чтобы выбрать костюм на вечер? — С костюмом полный порядок! (читается как «Пьесу я уже дописал, и она замечательная!») Конечно, я могу помочь тебе с охотой за грибами, мой дорогой. Заезжай за мной, когда соберешься. Кроули кивает. — Билл, к нам, пожалуйста!.. — кричит он несуществующему официанту; это обращение чуточку грубовато для такого респектабельного места, но Кроули — демон, а потому не может позволить себе миндальничать. — Подвезти тебя домой? — спрашивает он ангела. Азирафаэль одергивает пальто. — Это было бы очень кстати. Они идут к автостоянке. Дорожка, ведущая к ней от ресторана, вымощена белыми камешками. Автостоянка отделана серыми камнями, то здесь, то там мелькают белые отметки отдельных парковочных мест. И в ее середине, занимая четыре места, их (очень демонически!) дожидается «Бентли». Или, по крайней мере, что-то довольно похожее на «Бентли» — что-то очень автомобилеобразное, из дерева и золота, окрашенное в черный цвет сажей, смешанной с маслом. Краска еще чуть липнет, ей бы еще немного подсушиться... поэтому Кроули осторожно открывает дверь для Азирафаэля. Азирафаэль садится на хлопчатобумажную обивку и возится на сиденье, ожидая, когда Кроули сядет за руль. — Осторожнее веди машину, мой дорогой. — Ну, движение здесь довольно медленное. Пора немного ускориться! — Кроули вдавливает педаль газа в пол до упора. Конечно, ничего не происходит. «Бентли» остается на месте, а ангел и демон представляют себе дорогу через загруженные лондонские улицы. И если представление ангела о поездке не полностью совпадает с демоническим представлением, а в выражении азирафаэлевского лица не читается ужас от бешеной скорости, которую сейчас наяву видит Кроули... что ж, мы вряд ли можем их за это винить. Ангел снова ерзает на сиденье и с облегчением вздыхает, когда Кроули нажимает на тормоз и обходит капот, чтобы открыть дверь. — Можно мне проводить тебя домой? — спрашивает Кроули и протягивает ему руку, как истинный джентльмен. Азирафаэль подает ему свою, но заметно нервничает. Кроули искоса смотрит на него, пока что удерживаясь от расспросов. Он ведет его по белой дорожке, обрамленной густыми розовыми кустами. Сейчас они в «Сохо» — в той части Эдема, где стоит домик ангела. — Благодарю тебя, мой дорогой. Ты не хотел бы побыть со мной еще немножко? — едва оба поднимаются на крыльцо, спрашивает ангел, почесывая плечо. Это не риторический вопрос. Иногда один из них, или сразу оба, слишком перегружены обществом друг друга и нуждаются в том, чтобы побыть некоторое время наедине. Но сейчас Азирафаэль спрашивает, а это значит, что он не против, чтобы Кроули остался. — Да, с удовольствием, — кивает Кроули. Это тоже не вежливый ответ по умолчанию. Если бы он не захотел остаться, то не остался бы, даже если бы Азирафаэль этого захотел. Нужно сказать, они очень переменились и сейчас всегда честны друг с другом. Кроули дает Азирафаэлю распахнуть двери перед собой и первым заходит в домик. Они оказываются у ангела дома. Азирафаэль зажигает масляные лампы и переобувается в мягкие тапочки. Туфли, которые он ставит рядом с дверью, сделаны из нескольких слоев накрахмаленного полотна — ангел и демон подумали над выкройкой вместе и вместе начертили ее, когда сошлись во мнениях по поводу материала. Кроули не меняет обувь, потому что на нем ее нет: стильные змеиные ботинки — часть его самого. — Ангел, — говорит он, — ты не покажешь мне свои крылья? — Мои крылья? — нерешительно переспрашивает Азирафаэль, но его тут же осеняет. — О! У меня сегодня весь день спина чешется. Думаешь... — Давай лучше посмотрим. Воплощай. — Верно, — Азирафаэль нервно кивает и торопливо пробует сосредоточиться. Через мгновение крылья разворачиваются у него за спиной. — Вот, гляди! — улыбается Кроули. Азирафаэль складывает их прямо перед собой, чтобы лучше видеть. Все залысины, шрамы и проплешины сплошь усыпаны крохотными булавочками новых перьев, только что вышедших из кожи и еще покрытых восковыми оболочками. — Да. Наконец-то. Наконец-то! Я уж начал сомневаться... — в голосе ангела слышится неприкрытое облегчение. — А я — нет. — Но все равно ужасно чешется. — Я знаю, — Кроули сочувственно улыбается. — Можно мне?.. — Да, пожалуйста. — доверчиво и ранимо расправив крылья, Азирафаэль откидывается на спинку стула перед Кроули. Улыбаясь про себя, демон садится на другой стул и осторожно почесывает раздраженную кожу, избегая слишком сильно тереть будущие новые перышки. С некоторых перьев, которые отросли длиннее остальных, он аккуратно снимает восковые оболочки. Азирафаэль удовлетворенно вздыхает. Кроули выравнивает и разглаживает старые перья. Некоторые из них опалены, на некоторых не хватает опушки или части стержня. Некоторые плохо держатся — значит, на их месте скоро вырастут новые. Одно такое остается в руке Кроули, когда он касается его, чтобы пригладить. Очин отламывается, опушка бородок помята и вырвана, словно перо перекусило какое-то злобное животное. Дрожащие пальцы сжимают стержень пера — Азирафаэль поворачивает голову, когда прикосновения вдруг прерываются. — Кроули? — тихо спрашивает он. Не дождавшись ответа, складывает крылья и разворачивается полностью. Он обеими руками сжимает сжатую ладонь Кроули. Взгляды встречаются — солнцезащитные очки в Эдеме еще не изобрели и в ближайшее время не изобретут. Азирафаэль тянется ближе, его дыхание щекочет губы Кроули — они чуть-чуть приоткрываются. Азирафаэль тянется еще ближе. Пока что не сливаясь в поцелуй, их губы едва дотрагиваются друг до друга, разделяя нежное прикосновение и дыхание — одно на двоих. Кроули дрожаще вдыхает и свободной рукой привлекает ангела вплотную. Азирафаэль отпускает его руку, чтобы крепче обнять и дольше удержать рядом. Поврежденное перо незамеченным падает на пол. Поцелуй словно отпускает что-то сломанное внутри обоих, что непременно сменится чем-то новым.

***

Черно-белые перья раскинуты на траве, ангел и демон греются в лучах послеполуденного солнца. — Ты уверен? — спрашивает демон, лежащий слева от ангела. — Да, дорогой мой, — отвечает ангел. — Глубоко уверен. Но если ты не хочешь... — Мне просто нужно узнать. Ты бы этого хотел даже без..? — Да, но я мог бы не догадаться. Но если бы мне пришла такая идея, то, конечно, да. Азирафаэль садится, берет Кроули за руку и ведет ей по своей груди. На ангеле нет рубашки, тугой блестящий шрам над сердцем, к которому он прижимает руку, немного опал и побледнел, но все равно ощущается под пальцами. — Я хотел бы носить знак, говорящий, что я твой. У меня есть этот... но он мне не подходит, его получение было навязано нам обоим нетерпимыми обстоятельствами. Я хочу, чтобы все было добровольно. Кроули... ты можешь это сделать по моей просьбе? — Я согласен, — говорит Кроули. — Я готов. Если ты, в свою очередь, тоже дашь мне такой знак. — Боюсь, у меня не выйдет так красиво, как у тебя. Я не умею рисовать и лучше обращаюсь со словами, чем с красками... — Это неважно. Если ты приложишь к нему руки, он не может быть некрасивым. И я бы хотел, чтобы ты дал мне его первым, если ты не возражаешь. Я хочу быть твоим, чтобы правильно отметить тебя как своего. — Я немного нервничаю, — признается Азирафаэль. — Что, если я все испорчу? — Ты не испортишь. Он от тебя, и это главное. Остальное совсем не важно. Это немного успокаивает Азирафаэля. — Хорошо, мой дорогой. Ложись и закрой глаза. Можешь вздремнуть, это будет не быстро. Так и есть. Сначала Азирафаэль тщательно намечает узоры на коже Кроули, пока не находит нужную форму, которая ему нравится, потом берет в руки угольно-черный раствор и золотую иголочку. Кропотливая работа занимает у него несколько дней. Кроули почти все это время спит или смотрит на сосредоточенное лицо ангела. Ему почти не больно — боль от уколов иглой не такая уж и сильная, но под пальцами Азирафаэля она стихает сама собой. Чудеса вернулись к Азирафаэлю, когда новые перья начали отрастать, и ангел щедро тратит их, чтобы сделать процесс нанесения рисунка как можно менее болезненным. Судя по безмятежному выражению лица Кроули, который спит как младенец (и даже пускает слюни), способность творить чудеса восстановилась полностью. Азирафаэль в последний раз прокалывает кожу и осторожно втирает последнюю каплю чернил. Он смотрит на рисунок оценивающим взглядом, приходит к выводу, что он получился отлично, и даже тихо гордится проделанной работой, несмотря на неуверенность и свои первоначальные тревоги. Затем он призывает рубашку для Кроули, чтобы тщательно скрыть плоды своих трудов, тянется к губам демона и будит его осторожным поцелуем. — М-м-м… — Кроули приоткрывает сонные глаза, отвечая на безмолвную нежность ангела. После того как губы Азирафаэля отрываются от его губ, он с проснувшимся интересом смотрит на свою грудь, но ангел хитро все рассчитал, и ничего не видно. — Эй! — протестующе бормочет он. — Так нечестно! Ах ты, вредина! Азирафаэль самодовольно улыбается. — Чур, сначала мой знак, а потом посмотрим вместе! Кроули раздосадованно надувает губы. — Ты напрашиваешься на некачественную картинку, потому что я уже из кожи вон лезу от любопытства. — Я точно знаю, что ты не будешь торопиться, — улыбается Азирафаэль, и он не ошибается. Прежде чем взять в руки чернила и иглу, Кроули очень тщательно исследует шрам. Он нажимает по нему во все стороны, чтобы убедиться в том, что он больше не болит и не причиняет вреда. Удостоверившись, что все в порядке, он кивает и приступает к работе. Уколов первый раз, он напрягается и не осмеливается поднять глаза, но Азирафаэль смотрит на него с улыбкой, безмолвно подбадривая и приглашая продолжить. Улыбка убеждает Кроули, что Азирафаэль действительно хочет продолжения и с нетерпением ждет результата. Ангел взволнован, ангел ждет, что будет дальше — все признаки говорят Кроули о том, что его метка желанна. Он неторопливо покрывает шрам рисунком, повторяя контуры, которые его рука была вынуждена нанести поневоле (Кроули теперь может вспоминать, как Сатана направил его смертоносную руку, не содрогаясь от чудовищного чувства вины; Азирафаэль бы с одобрением отметил, как далеко Кроули уже продвинулся на пути к собственному исцелению). Глубокий ожог скрывается под их собственной меткой, ставшей воплощенным символом не мук, а свободы воли: ангел принимает ее добровольно, а демон — добровольно ее наносит. Азирафаэль не смыкает глаз и остается на страже душевного спокойствия Кроули. Он смотрит в лицо своего демона с уверенностью и гордостью. Нанеся последнюю каплю чернил, Кроули откидывается назад и проводит пальцами по свежей зажившей татуировке. Грудь Азирафаэля поднимается и опускается под его ладонью, сердце бьется сильно и ровно. Азирафаэль приподнимается и начинает расстегивать рубашку Кроули, глядя ему в глаза. Кроули молча помогает, поводя плечами. — Можно посмотреть? — спрашивает он. — Конечно. И тут происходит странное. Черный сливается с белым, но не переходит в серый — два цвета создают неповторимый узор, словно черные прожилки прорастают в белом мраморе. Ничего на первый взгляд не меняется — только в следующее мгновение демон сидит на месте ангела, а ангел сидит там, где только что был демон, и смотрит на собственную грудь его глазами. Кроули смотрит на себя глазами Азирафаэля. От плеч к сердцу тянутся вытатуированные ангельские крылья, обнимая его сердце, словно ладонями. — Ого... — тихо выдыхает он. Вместо контуров перьев на груди Кроули вьются слова. 6000 лет из невысказанных слов доверия, надежды, дружбы и любви, замалчиваемых ради безопасности из-за страха последствий, вышептанные в самое сердце невесомым прикосновением ангельских крыльев. Азирафаэль смотрит на себя глазами Кроули. Над ангельским сердцем свернулась змея, ее обсидиановая чешуя поблескивает на солнце. Змея обвивается вокруг сердца ангела в защитном жесте, сильном, нежном и ласковом; смотрит внимательно, держит крепко. В ней больше нет жестокости и наслаждения собственной властью, нет смертельной угрозы и желания подчинить своей воле. Они долго сидят так, читая друг друга и самих себя. Кроули в облике ангела придвигается ближе, чтобы прочитать слова, навечно вписанные под кожу. Азирафаэль подается вперед, чтобы полюбоваться крохотными узорами на змеиных чешуйках. Ближе и ближе, пока плечи не коснутся плеч, руки не сплетутся пальцами, а у змеи на груди не вырастут крылья. Губы сливаются в поцелуй, и две сущности возвращаются назад, переходя через тонкий мостик прикосновения к губам, каждая — в собственное тело. На середине они немного медлят, соприкасаются эфирно-оккультными сущностями, смешиваются, как тьма и свет, и не торопятся разомкнуть объятия и отступить... но все же возвращаются в свои тела, и уже оттуда продолжают целоваться. Обоим кажется, что сейчас нет ничего проще, привычнее и правильнее. Пальцы Азирафаэля вплетаются в волосы Кроули и бегут по ним, рассекая медно-рыжие волны, как киль корабля. Кроули прижимается сильнее, обвивает ангела руками и увлекает его за собой на траву. Так они и лежат — лежат, сплетаясь руками и ногами, губы касаются губ, плечи — плеч, но этого мало, хочется ощущать больше, чувствовать острее. На них еще остаются брюки, поэтому оба смешно прерывают поцелуй и торопливо избавляются от оставшейся одежды. Все продолжается дальше — теперь их мир сжимается до подставленной под поцелуи шеи ангела, до его рук у демона на пояснице, до сладкой дрожи от совместно приложенных усилий — впервые за многие дни. Прошлое, где все это было, ощущается другим миром, другой реальностью. Соприкасаются крылья, бедра касаются бедер, и каждый без слов знает желание другого. Голова Азирафаэля идет кругом от неповторимого терпкого запаха Кроули, отчаянно земного, дымчатого, пьянящего сильнее вина. Кроули пробует Азирафаэля на вкус — на губах раскрываются кардамон, мирра и жасмин, и до боли горячая нежная кожа, и искорки благодати, отдающиеся в кончиках пальцев в унисон с торопливыми ударами сердца. Святость окутывает заоблачным покровом, не причиняя боли... так долго, так нестерпимо долго пришлось ждать, столько воды утекло с тех пор, когда они в последний раз так сильно и беззащитно раскрывались друг перед другом... Где-то на океанском дне сталкиваются литосферные плиты, землетрясение сотрясает глубины, волна цунами поднимается и идет на берег; в вышину вздымается запредельная стена воды, окрашивая гребень белой пеной... Это было так прекрасно, так давно, так далеко отсюда, что легкого прикосновения достаточно, чтобы обрушить их в бездну вместе с этой волной. Болезненное наслаждение затягивает их в водоворот, томная нега разливается по человеческим телам, затапливая каждую связную мысль. Но им не хватает, им мало такой близости. Волна не выбрасывается на берег, не отходит в море назад, чтобы нахлынуть снова, а поднимается еще выше, в небо; клубится паром под ласковым солнцем, истаивает и дрожит, но тянется вверх, все выше и выше. Размываются контуры, стираются грани, прорастают черные жилки на белом мраморе, свет и тьма мерцают и переливаются в унисон, исчезают границы между телом и духом. Вдох сменяется выдохом, дрожащим сиянием звезд. Вселенная смеется и плачет, откликается натянутыми струнами и гулким ритмом мелодий непостижимой гармонии — барабаны и скрипки поют о знании, об открытии другого, которого принимаешь как самого себя. Больше нет никаких тайн, никаких мыслей, никаких чувств, которые нужно прятать — нет ранящего прошлого, есть только здесь и сейчас. Больше нет никого в целом мире, только они сами, слитые воедино, неразлучные, неразделимые. Есть боль и тьма, за которой непременно заблещет свет, но это будет нескоро; есть вина, окутанная тенями, есть шрамы на сердце и потерявшееся эхо криков среди звездных осколков зеркал. А еще есть утоленная боль и принятие собственной вины, есть исцеленные раны и бережно собранные осколки, и любовь, бесконечно живущая между двух отражений. Есть союз двух сущностей и их доверие друг к другу — оно словно бальзам, исцеляющий и сглаживающий острые края. Ангел и демон — две притянувшиеся друг к другу противоположности, в каждой из которых есть капелька света и капелька тьмы. Удовольствие собирается облаками и проливается дождём. Раскидывается звездным куполом под кончиками пальцев. У корицы появляется звук, а «Лунную сонату» можно распробовать на вкус, но губы горчат то ли от вина, то ли от крови, то ли от слез… А потом как-то очень быстро темнеет. Над Эдемом полнолуние. Кроули и Азирафаэль лежат рядышком друг с другом на траве, теряясь в догадках, где чье тело, где чьи руки и ноги и кто из них первый придумал мысли, которые бьются в голове, отдаваясь пульсом на кончиках пальцев, заряжая тела энергией и весельем. В груди словно искры электричества, радость воссоединения наполняет крылья ветром и восторгом, души — трепетом и ликованием. Дыхание учащается, каждая клеточка их человеческих тел опьянена свободой, и поет, поет, поет... Они мгновение смотрят друг на друга и вскакивают на ноги, разгоняя крыльями ночь. Бросившись в объятия ночного неба, они гоняются друг за другом под луной над райским садом и танцуют в воздухе; их обнаженные тела ласкает ветер. Полет в вышине кружит голову, в тишине над пустыней звенят голоса. Выясняется, что запретная зона для полетов образует купол над Эдемом. Ангел и демон взлетают так высоко, как только могут, кружа друг вокруг друга, как хищные птицы, любуясь с высоты безбрежными дюнами, залитыми лунным светом. Им нет конца и края — пески расстилаются на север, юг, запад и восток. Вдруг Азирафаэль заметно напрягается, глядя куда-то вдаль. Он пикирует вниз и приземляется на вершине стены. Кроули немедленно следует за ним. — Что, ангел?.. Азирафаэль указывает на темную точку, медленно ползущую по серебристым дюнам. — Кто-то идет.