Гето Сугуру не понимает

Урок седьмой: Двоемыслие

Лежащая рядом книга призывно поблескивала своей лакированной обложкой, кончик один ее был загнут, выдавая легкую бракованность и халатное отношение сотрудников к посылке.

Эдогава Рампо

Гласила надпись на торце, мерцая отблеском от ночника, в углу комнаты копошились две декоративные крысы, одна черно-белая, вторая серо-белая, раскурочивали насыпанные в клетку листы, грызли прутья и иногда — от скуки — друг друга. Время пробило за полночь, а тикающих часов, чтобы возвестить об этом, в комнате не наблюдалось. Сугуру сидел на кровати, ежась под пледом, под распахнутым настежь окном, лениво думая, что температура, наверное, у него уже имеется. Ночной летний воздух морозил кости до легкого зуда, кожа, потрескавшаяся от настигнувших в последнее время ветров, шелушилась. «Аа, насрать.» Чиркнула спичка, зажигаясь легким огоньком, запахло табаком. Крысы притихли. Сугуру думал. Чем дольше тащилось мертвым грузом время, тем неподвижнее становилось тело — пепел чуть упал на кровать, легким движением руки затираясь в простынь. Не забранные волосы неприятно лезли в лицо, оседая на плечи, что аж хотелось отстричь. Голова нещадно болела. Комната, освещаемая ночником, утопала в темноте, рассованной по углам, отрезающей мир Сугуру Гето от мира всех неизвестных ему тварей, что прятались в ночных часах. Сугуру хотел бы быть одной из этих тварей. Наверное это интересно: пугать людей по ночам, устраивая им встречи с сонным параличом и гипнагогическими галлюцинациями, сидеть под кроватями и шкафами, греметь посудой на кухне, ворошить пакеты и дразнить кошек, выводя их на яростное шипение. Попадать на камеры любителей сверхъестественного, исчезая после бесследно. До следующего раза. Сугуру выдохнул дым в ледяной воздух, натягивая плед на ноги удобнее. Он смертельно устал быть собой. Ни один оставленный шрам в этом мире не смог бы излить его пустоту и мизантропию в нужном для жизнедеятельности количестве. Потому уже ровно двадцать три часа он сидел безвылазно на кровати, только тягая на себя баклашку с водой, заблаговременно поставленную рядом. Телефон лежал рядом, индикатор пришедших сообщений мигал задорным зеленым цветом, угасая и появляясь вновь и вновь и это было похоже на мантру его одиночества, составленную его жизнью специально для этой промозглой комнатушки. Никакое сообщение или похлопывание не могло пересилить его необъятной тоски. Мир вертелся, пока он стоял на месте. Жизнь пересекала одну и ту же дорогу из раза в раз, из века в век, пока он стоял, прижавшись к обочине, пропуская поток вперед, словно караван со снастями, провожаемый голодными и отчаянными глазами бедняка. Айн Рэнд сказала что человек слишком мал, чтобы утонуть в стакане виски и Сугуру был с ней абсолютно согласен. Человек, со всеми его страхами и мыслями, паранойей и глазами загнанного животного не помещался и в сотню стаканов с виски, однако, одного стакана могло хватить чтобы сделать этот незримый багаж чуть меньше. «Однако хватит и трех грамм соли чтобы не понадобилось стакана.» Сугуру мотнул головой, удивляясь ее тяжести. Глаза опухли от долгого глядения в стену и он перевел взгляд на книжицу. Недавнее приобретение, как раз то, что нужно воспаленному сознанию, чтобы отвлечься. Так он думал, оформляя покупку и забирая ее. Оказалось, хватило и тридцати страниц, чтобы разочароваться и в этом деле. Черепная коробка не пропускала никаких сигналов, несущих в себе хоть йоту развлечения и Сугуру смачно плюнул на это дело и вот уже не первый час растирает. Телефон завибрировал, отображая звонок, проходящий сквозь пелену стагнации, являя имя — ох, кто бы мог подумать — Иери Секо на экран. «Но, хэй, Сугуру? Ты в последнее время какой-то бледный. Ты что, похудел? Переел сёмена?» Сугуру терпеть не может сёмен. Как и это тошнотворное лето, что вереницей тянется уже бог знает сколько времени. Или это только он так считает? Две маленькие крысы загрызли клетку сильнее, требуя внимания и еды. Если он возьмёт их на руки они начнут убегать, а если оставит в клетке — начнут заново рваться наружу. Животные. Все животные так себя ведут. Мнят, что имеют права что-то требовать, но при этом не могут банально справится с собой, следуют своим тупым инстинктам, повинуются велениям эгоизма, выставляя это за альтруизм, удовлетворяют свои базовые животные потребности, оставаясь все теми же безмозглыми тварями, не видящими дальше своего собственного носа. Теперь Гето Сугуру понимает, что ничего в этом мире не должно принадлежать этим лишенным совести существам. Хах, берутся судить о мире, не зная и той необъяснимой доли всего, что в нем происходит. Тупые, вонючие, безмозглые создания. Нянчатся со своими выродками, воспитывают в них так называемую «добродетель», кичась своим образованием и мудростью, а на деле не лучше обезьян, учащих младших выскребать друг с друга вшей. Ладонь Сугуру легла на телефон, легко поглаживая пальцами экран и застывая в размышлении. Брать трубку или не брать? Палец нажал на кнопку и уже через секунду сквозь динамики слышался шелестящий голос одноклассницы.  — Эй, Сугуру? Ты меня слышишь? А, ладно, не важно. Мы на старом месте, ты идешь сюда? Годжо настроен воинственно, хочет тебя здесь лицезреть. М? Да не важно, — сказала она куда-то в сторону, очевидно, не ему — Да-да, по карте, — послышалось трехсекундная возня и голоса на фоне стали удаляться — В общем, ждем. — и бросила трубку. Хах, маленькая флегматичная Секо. Гето бы руку отдал за то, чтобы обладать такой же восприимчивостью к окружающему, возможно, тогда и жить стало бы чуточку легче. Телефон отлетел на предыдущее место, только чуть дальше, а планы его несравненных товарищей отправились за ним. Он устал и не хочет ничего. Они должны понять. Сугуру выдохнул воздух, намеренно выдыхая до тех пор, пока в легких не заболело. Хоть какое-то разнообразие от иллюзорного чувства асфиксии, что может быть на чуть-чуть приближает его физическое состояние к душевному. Гето нравился дождь. Слушать его мерный перестук было сродни поэзии. Чем дольше погружаешься — тем более глубоким кажется мир, что окружает. За единой стеной из мокрой прослойки материального все становилось таким однотонным и всепоглощающим, что казалось, будто все чувства перетекли в одно — чувство собственной тотальной ничтожности. Как дурак стоишь посреди галдящего потока воды, отгороженный этой стеной, будто туманом от всего мирского, один на один со своими демонами — а их у него было не в пример много — твердящими тебе изо дня в день одно и то же, одно и то же. Сугуру готов был лезть на стену, поглощаемый беспомощностью и желанием кричать, но силы утекали сквозь пальцы, а отчаяние росло. Мир из дождя втаптывал дробью гвозди в крышку гроба его адекватности, а отличить шум стихии от шума собственной крови, бьющейся в висках уже не представлялось возможным. Он устал, смертельно устал. Думать, представлять, что все наладится. Что все, на самом деле, не так, как видит это он, намного прозрачнее и отчетливее. Но раз за разом Сугуру видит перед собой заборы вместо дверей и зацементированные скважины вместо замков. В чем проблема? В мире, что его окружает или в нем самом? Этот вопрос всплывает каждую минуту бездействия, когда внешние факторы исчезают, и начинает скрестись изнутри и что-то темное, гадкое. Такое, от чего самому Сугуру становится мерзко, но, что, как он понимает, составляет его самого. Почему никто не видит? Каждый раз, когда внутри что-то рвется кричать истошным голосом, мир вокруг него статичен. Живет и движется по накатанной, пока внутри рушатся колонны мироздания. Каждый раз он думает, что сейчас, вот тот момент когда он сможет закричать по-настоящему, а его самого наконец заметят. Но чем больше течет времени, тем больше это напоминает ему пресловутую сказку, в который, увы, никто не закричит: «Смотрите, а король-то голый!» Монотонное бряканье капель дождя, собственное сердцебиение и рука на пульсе шеи — вот все, что составляет мир Сугуру без внешнего вмешательства. Стоит выйти за порог комнаты, как вокруг начнется карнавал стресса, от которого так сильно хочется скрыться. Противные счастливые рожи, лица сокомандников, что по привычке выполняют свою работу, отдыхая в перерывах и находя смысл жизни в постоянном движении вперёд. Он тоже был таким, да? Сейчас он стоит и смотрит вокруг, будто мир перестал казаться ему чем-то привычным. Они сражаются, чтобы побеждать? Нет, совсем не для этого же. Чтобы охранять покой людей? Чтобы эти люди не знали бед и катастроф, проклятий и стеснений. Они идут и отдают те самые блядские три процента чтобы мир вокруг них продолжал вращаться, а люди с каждым восходом солнца открывали свои магазины, садились на свой транспорт и медленно текли сплошным безмозглым потоком на работу проклиная - проклиная - проклиная . За этим каждый день он отдирает себя от кровати с силой надавив на свое собственное воспаленное сознание? За этим он каждый раз глушит свой истошный вопль, рвущий глотку в попытке стать замеченным? За этим его имя числится в реестре шаманов, способных отправляться на передовые миссии в одиночку? Каждый ебаный день Сугуру Гето встает с постели и ненавидит опостылевшую лицемерную жизнь, что возвело вокруг себя это сборище трусливых шаманов, которым своя задница и клан дороже мира. Каждый. Ебаный. День. Он мечтает чтобы это все кончилось, чтобы проклятые духи вымерли к чертям собачьим. Только от его мечтаний ничего в этом мире не изменится, заново чирканет колесико зажигалки Секо, вместо утреннего приветствия, поднимет голову и нахально улыбнется Сатору, а он, Сугуру Гето, снова помашет им из-за своего стекла, что так удобно и незримо для остальных отделяет его от привычных вещей. Сугуру прислонился спиной к стене, ощущая продрогшей кожей холодную поверхность. Изнутри давило жаром, но в середине этого пекла стыла стужа безразличия и холодности. Он чувствовал себя водоворотом, нисходящей спиралью, но изменить это состояние не представлялось возможности. Глаза приобретали тусклый блеск, а тонкая кожица век устала от постоянной хмурости, даже втихую одолженный у Сатору крем для кожи вокруг глаз не помогал. А у того был какой-то крутой оригинальный состав прямиком из сердца клана Годжо. Для обладателей техники шести (и не только этой, не все такие звездочки как одна конкретная) глаз. Этот крем не спасал от вечного напряжения и усталости, хоть обмажься им весь и лежи в склизкой питательной жиже в надежде восстановиться. Глаза Сугуру закрыл, пытаясь прислушаться к себе в последний раз, усердно распутывая клубок мыслей и ныряя в вихрь чувств, пытаясь откопать «себя», и — Но все, что ему слышно — шум дождя за стеной и отчаянное мерно тиканье воображаемых часов.

Урок восьмой: Беспомощность

Годжо Сатору ворвался в его грешную жизнь всполохом эмоций, а в комнату… ну, собственно тоже, различие было только в том, что в первом случае Гето оказался еще восприимчив, а во втором уже нет. Сатору подлетел к его кровати, предварительно оборвав все трубки, как тогда, до Окинавы, но теперь все, что видел Сугуру — это сильнейшего шамана, не того дурачка, за которого цеплялся сам, которому нужно было цепляться. Нет, уже нет. Теперь Сатору разъезжает по командировкам, а Сугуру глотает местные выдающиеся проклятья одно за другим, открывая каждый раз новый вкус этих Jelly Beans. Отвратно. Мерзко. Но… А что «но»? — Я тебе оборвал трубку, я, знаешь ли, не такой и свободный как некоторые, дел просто по горло! А ты еще и игнорируешь! — Годжо состроил обиженную моську, тыкнув пальцем в него, нависая всем телом над кроватью, где лежал и курил Гето (ах, да, недавняя привычка, баловство от размышлений). Перевернутый, нависающий Сатору выглядел до одури непривычно, да и любой Сатору бы выглядел уже непривычно, это стал какой-то другой, неродной Сатору. Он возмущенно бухтел без оглядки, являя собой оплот совершенного человека, Homo Deus, ни дать, ни взять. Моти стали интересным способом развивать способности, техникум — платформой для самоутверждения, коллеги по деятельности — несмышленышами, мешающими развиваться. И логично спросить, он выдохнул пар в лицо нахмурившемуся Годжо, разве когда-то было не так? Кажется, нет, но отчего так дерет в душе? — Слушал бы ты меня, цены б тебе не было! Ты даже не сказал ни слова извинений, я ради этого, да ради этого! — Годжо продолжал не затыкаясь трещать, и Гето понял, почему у него дерет под ребрами, очередной раз выдыхая клуб дыма почти в лицо напротив — Сатору лишь взмахнул пару раз небрежно кистью — его ответ совсем не нужен. Годжо может стоять и возмущаться, словив одну ему ведомую волну, когда слова говорят о том, что он здесь ради Гето, а действия игнорируют его самым отвратительным образом — нависая над ним и отчитывая, но смотря своими невозможными глазами через. То, что заставляло сердце Сугуру трепетать, то самое, заметное, приятное, то, что Годжо видел его всеми своими, мать его, шестью глазами, фибрами, атомами… Сейчас этого нет, дай бог углядит Сугуру этими двумя, что на голове расположены, и то праздник без фанфар — Ты чего смеешься? Я сказал что-то смешное? Ты не представляешь, как я замотался таскаться туда-сюда… Годжо трещал и трещал без умолку, как заведенная игрушка, поглощенный событиями своей жизни, смакующий их, живущий как привычно, как правильно. Так, как надо. Сугуру смотрел на Сатору и видел то, что больше никогда не сможет быть его: спокойная жизнь, лишенная постоянных переживаний и мыслей, съедающих по ложке от Сугуру ежедневно. Во рту стоял неперебиваемый вкус поглощаемых проклятий, перед глазами — счастливые лица паразитов этого мира. Сугуру протянул руку к шее Годжо, утягивая к себе и целуя, раздвигая губы языком, проскальзывая внутрь, по зубам, глубже. Сатору поперхнулся своей речью, мыча в поцелуй сначала воинственно, но после — трепеща, поддаваясь, меняя положение на более удобное. Брови его ломались, а глаза были прикрыты. Гето смотрел в них, закрытые, и думал, что, пожалуй, так правильно. Так надо. Сатору уперся руками по обе стороны от Гето, ставя ногу на кровать коленом, пальцами рук зажимая белую футболку на Сугуру и тихонько постанывая. Рукой Гето оттянул пряди, довольствуясь полученным протяжным стоном. Возбуждение не чувствовалось, но привычка брала вверх. Они часто с Сатору закрывались в комнате, удовлетворяя фетиши друг друга, однако сейчас Сугуру не чувствовал себя способным на такое, вид Сатору не будил в нем ничего привычного, жаждущего, все ощущалось будто не с ним, будто его засунули в чужую оболочку, перекрыв доступ к тактильной информации, а гормонам — ход. Было дикое желание оторвать пару прядей, чисто из научного интереса, а сможет ли обратная техника отрастить заново из новосформированных луковиц волосы? Такие мысли пугали Гето и он резко отстранил от себя поплывшего уже блондина, ошалело моргающего от резкой смены настроения между ними. — Су-сугуру, т-ты чего?.. — Сатору хлопал глазами, облизываясь, не понимая что происходит, давит из себя хриплые уже обрывки слов, сбивая полу возбужденную спесь. Гето прижался руками к своей голове, натужено выдыхая, зажмуриваясь и не говоря ничего другу. Не знал с чего начать, да и как объяснять тоже? Типа: «Сатору, кажется, я потерял нить.» или «Сатору, мне неуютно жить.». Как это вообще, черт возьми, должно звучать? У Сугуру не было ответа, да и у такого — он бросил взгляд из-под руки на недоумевающего Сатору — одувана его не поищешь. Оставалось лишь молча стиснуть зубы и двигаться дальше. Это не дело Годжо, не дело Яги, не дело Секо или их малолетних кохаев. Тем еще с собой разобраться надо, даром что Хайбаре от жизни только вкусно поесть и надо. Бросая взгляды на Нанами Кенто Сугуру ему от души сочувствовал, особенно тогда. Тогда, когда Годжо еще не представлял из себя важного гуся, решающего на повестке дня в какую из командировок сначала ему смотаться: по стране аль заграничную. Секо плотно осела в медицинском кабинете, решив свои сбережения потратить на липовый диплом высшего образования врача. Никому не говорила, на кого хочет «учиться», да и не сказать, что при таком способе получения вышки этого было интересно. Почти каждый вечер Сугуру получал от Секо по телефону электронное послание: «Еще один день.» Была в этом какая-то прелесть и загадка. Может она решила так через него проверить, на сколько дней ее хватит регулярно писать кому-то, но — в глубине души — Сугуру желал, чтобы это была своего рода поддержка. Способ показать, что она рядом и еще один день прошел без происшествий. Сугуру хотел бы именно этого. Думать, что текущая мимо жизнь лишь непривычка к спокойствию, умиротворению. Что сейчас он остепенит свое ревущее сердце и все станет как прежде. Хотя именно в это верилось мало. Под руку ткнулось что-то теплое. Это нос любопытного Сатору лезет проверить, не перестал ли дышать Сугуру. Его отпихнули и теперь глаза Гето любовались картиной того, как Сатору, нашкодившая песа, морщил нос и хмурил брови, светя красными еще щеками. Каждый раз эта пигментация смотрелась до смешного дико на его бледной, жилистой коже. Странно, вроде персона кровей голубых, а краснеет как все смертные, даже сильнее. Сатору дико напрягало, когда в порыве страсти Гето вертел рукой его лицо, обхватив за щеки, и пристально всматривался в красноту. Белые ресницы трепетали, мокрые и слипшиеся. Они чуть блекли от влаги, но все равно обрамляли эти невероятные глаза. Глаза, свет которых перестал будоражить все то хорошее, что было в Сугуру. То дело ли в глазах, или в самом Сугуру понять было сложно, но один вывод для себя Гето сделал точно. Годжо Сатору необходимо выставить из комнаты, иначе Сугуру позорно разревется перед ним.

Урок девятый: Откровение.

Сугуру очнулся от своих мыслей, когда виска коснулось что-то холодное. Резко вздрогнул, переведя ошалелые сухие глаза на предмет его беспокойства, замечая руку, зависшую над ним с протянутым кофе из автомата. Рука была женская и, на самом деле знакомая. Чиркнуло колесико зажигалки и на Сугуру пахнуло дымом от сигареты, делая невыносимую жару еще хуже. Секо отдала ему бутылку и прислонилась рядом, зубами зажимая цигарку, а руками открывая свою баночку. Раковая палочка в ее девичьих, искусанных, сухих губах выглядела до боли привычно и оттого дико, будто Сугуру, смотря на нее сейчас только проснулся, преследуемый проклятьем вечного дня сурка. — Как он? Пшикнула открытая банка, выпуская из себя перепад давления и немного кофе, полившегося по краю початой емкости. Губы Секо, произносившие слова, безмолвно раскрывались, а слова, произнесенные ею, набатом оседали в голове, давя на виски с разных сторон, вытесняя из черепной коробки мозг. Ее рот немного кровоточил и это явно сказывалось отсутствие нужного ухода, но эти мысли, такие повседневные и ясные, проносились у Сугуру на задворках сознания, путая привычный ход и перемешивая нужные фразы с ненужными. Гето мотнул головой в тщетной попытке устаканить мыслительные процессы, вяло отвечая: — Херово. — М… — облачко дыма снова взметнулось, подгоняемое дыханием, вверх, в палящий зной и ясное небо — Ясно. Сугуру усмехнулся, действительно. Вокруг одна ясность, но, какого-то черта ему самому от этого не становилось лучше или яснее. Он сидел здесь, как пришибленный, уже полчаса. А то и больше. Перед глазами замерла картина надрывно, со свистом дышащего Кенто, прислонившегося к стенке морга. В морге было холодно. Здесь — жарко. Хотя оба этих фактора никак не взаимоисключали друг друга, Сугуру вдруг стало до чертиков обидно, что не могло быть наоборот. Или чтобы везде было одинаково. Мир постепенно превращался в пекло, но будто никто этого не замечал. Все было до банального просто и привычно. Холодно — жарко, умно — глупо, живо — мертво. В памяти невольно всплыла игра в ассоциации, которую он видел в книге Осаму Дадзая. Не все, что кажется синонимами является таким на самом деле и не все, что кажется противопоставлением таковым предстает. В какой-то момент, Сугуру, потерявший суть и смысл жизни потерял и себя, и никто не мог ему сказать в какой момент это произошло. Было ли это сегодня утром, когда он, слыша надрыв за спиной, укутывал тело своего подопечного этим медицинским подобием савана или это случилось задолго до этого? Гето не имел ни малейшего понятия и желания это выяснять. Это отдельный вид беспомощности — беспомощность фаталиста, что взбираясь на гору, подобно великому Мерсеру, попадал под град камней, оставляющий лишь синяки и боль. Если подумать, то с момента, как он начал свою шаманскую жизнь в общем-то ничего не изменилось. Он все так же взбирается в гору, ступая по крутому склону, цепляясь разодранными руками и утирая кровавый пот с лица. Что же такого раньше было, без чего он теперь не может дышать, снедаемый гипервентиляцией каждую минуту своей жизни? — Секо, почему ты здесь? — Мм? Я же говорила. — Ты говорила как ты здесь оказалось, а почему — нет. Ответь. Иери пожевала бычок зубами, прежде чем выкинуть его за спину, за ограду, к которой прислонившись стояла. Утерла рукавом формы испарину со лба и перекинула волосы на другую сторону пробора. — Мне нет нигде места. Поэтому почему бы не плыть по течению в надежде найти нужный буек? Тем более, жизнь здесь не так уж и плоха. — У тебя нет цели? — Почему же, есть. Я просто живу. — И как? — он повертел в руках банку с жижей на дне, допивая остатки и продолжая держать в руках пустышку, смотря не на Секо, а вглубь банки, в металлическое, теплое дно, обрамленное по краям бурыми каплями словно нимбом. — Ты как из той притчи, ей богу. — хмыкнула она — Про умную рыбку и наивную рыбку. Сугуру бросил на нее непонимающий взгляд. — Тот мультик, который нам показывал Сатору. Там была история про двух рыбок. Точно сейчас не скажу, но одна подплыла ко второй и попросила ту показать ей океан. И начала возмущаться, услышав, что океан это то, где они живут, ведь их дом — простая вода и не более. Гето оценил иронию и поднял в салютующем жесте банку, показывая, что до него дошел смысл ее сравнения. — Как по мне, жизнь без океана проще. — продолжила Секо, закуривая еще одну — Ты не пытаешься найти что-то большое. Любая величина — риск. Риск быть раздавленным, разочарованным, пустым и брошенным. Преданным. Каждая цель не только лакомый кусочек, но и конец. За которым поди разберись что тебя ждет. — хмыкнув — Ладно, бывай. Я пошла доделывать отчет о вскрытии. Гето промолчал, продолжая сидеть на прежнем месте. В какой-то момент он двинулся, поднимая голову от дна, к которому были обращены все его взоры до этого. Слепящая голубизна неба встретила его неприятной резью в глазах. Стало больно смотреть наверх. Теперь не имело смысл, как он раньше это делал. Смотрел наверх, преодолевая все преграды. Сейчас пустая горячая изолированная банка была ему роднее и понятнее чем все просторы и широты этого мира, такого безмолвного и ужасного. Чтобы жить в нем нужна цель, милая Секо. Спокойная, флегматичная жизнь — тоже цель, пусть и не такая яркая и ослепительная, как была у двух сильнейших. Эта константа перестала быть таковой в тот момент, когда Гето понял, что, как бы он ни старался, они с Сатору разные настолько, что это перестало быть преимуществом. Времена, когда они дополняли друг друга канули в Лету вместе с трупом маленькой девочки и истерзанным телом наемника, что стал для Сугуру триггером. Сугуру Гето прозрел и теперь не знает, что ему делать с этим откровением свыше.

«Видя ослепление и жалкое состояние человека, видя, что вселенная безмолвна, а человек лишен света, предоставлен самому себе, как бы заблудился в этом уголке мира, не зная, кто и для чего его привел сюда и что с ним будет по смерти; видя все это, я прихожу в ужас подобно человеку, которого сонного перенесли на пустынный, дикий остров и который, проснувшись, не может понять, где он находится и как ему уйти с этого острова.»

Сугуру скривил губы, возвращаясь глазами ко все той же дыре в банке, прикипая взглядом ко дну. Ему действительно стало больно смотреть наверх.