Хулиганка

Как же я переживала. Даже одежду выдала Ермаковой такую чтоб бинтов видно не было. Она ещё не оправилась и часто вздрагивала, когда я касалась её бока. Да и последние уколы от бешенства остались. Не хочу объяснять родителям как именно меня покусали. А если они ещё выяснят, что помимо меня покусали моего питомца, то думаю им не составит особого труда понять в чём тут дело. Информирую весь свой персонал. Всех своих сотрудников чтоб помалкивали о моих отношениях с собственностью. Все прекрасно меня поняли. Надеюсь, что Ермакова всё не испортит. — Старайся так, чтоб я тебя не била, — говорю ей. — И особенно чтоб тебя не били мои родители. Если я ещё буду выбирать место, то они будут бить без разбора. И самое ужасное будет если они попадут по твоим ранам. Не забывай, что они ещё не зажили. Родители приехали в семь вечера. Их лимузин я заметила ещё из далека. Стою вместе с Гектором по одну сторону и Ермаковой по другую. Девушка всё же нервничает и поглядывает на меня. Я тоже волнуюсь. И вот лимузин остановился и из него вышли мои родители. Для своего возраста они выглядели достаточно хорошо, не считая их рабов. Уже вижу одного мёртвого раба. Он за шею был привязан к багажнику машины. Ехали они долго и не везде была хорошая дорога. Всё тело жертвы было стёрто в кровь. Даже не интересно за что они его так. Родителям просто всегда нравилось насилие, а законно его можно было делать только с рабами. Спускаюсь к ним и мы просто стоим и молчим. В моей семье не принято обниматься или целоваться. Я выросла на таких условиях и это для меня норма. — Инга! — Мама показала на мою забинтованную правую руку. — Что стряслось? — Да тут маленькое ЧП случилось с собакой, — рука надо признаться болела, да и то, что раны Богданы тоже болели я знала хоть она это и скрывала от меня. — Ты же усыпила пса? — Конечно. Застрелили. — Это и есть твой питомец? — Отец пригладил усы и подошёл к Ермаковой. — Это и есть та наглая девчонка, что сбежала от тебя столько лет назад? — Да, — и тут мой отец просто берёт и просто так бьёт мою Богдану по голове. Та вздрагивает и в упор смотрит в пол. — Папа! — Что? Тебе её жалко? Это говно. — Это говно моё и бить это говно могу только я одна. — Узнаю характер, — он улыбнулся. — А мы вот на днях с твоей матерью купили пятерых. Троих правда уже убили. Вот третий. — И он кивнул на труп у лимузина. — Захотели взять его с собой, но противно ехать с таким говно поэтому привязали к машине и велели бежать. Хватило это ничтожество на три километра. Помню, как прямо при мне моя мать сдирала кожу с живого раба. Ей просто нравилось, как они кричат. А меня это даже когда-то пугало, а потом я привыкла. Но быть настолько жестокой я всё равно не буду. Признаю, что слабость во мне есть. Мне часто бывает жалко Богдану и я даже не брезгую её жалеть. А она как я заметила стала тянуться ко мне. Мне это даже нравится так что я постараюсь уберечь эту маленькую срань от гнева моих родителей. — Инга, а почему у твоего ничтожества такое ублюдское лицо? — Сдерживаюсь чтоб не поморщиться от такого комментария матери. — Что за шрамы? Неужели тебе приятно иметь это говно? А почему она лысая? — Мне захотелось обрезать ей волосы, мам, пошлите в дом. Нечего на холоде стоять. Видеть уже не могу как мою хулиганку всю трясёт от холода. Ещё не хватало чтоб она заболела и лечить её. — А рожу это ты ей так изуродовала? — Отец схватил Богдану за ухо и дёрнул с такой силой, что девушка не выдержала и вскрикнула. Отец же помрачнел и дал ей такую пощечину, что Ермакова, не устояв на ногах, падает. — Папа! — Я правда испугалась за неё. — Я же сказала, что наказывать её могу только я одна! — Да ладно тебе, — он плюнул в неё и, взяв мать за руку, потянул к дому. Я же киваю дворецкому и тот помогает девушке встать. Она держится за ухо и, проходя мимо неё, я вижу, что отец чуть не оторвал ей ухо. На её пальцах была кровь. — Я бы на твоём месте вскрыл бы её живьём. И вообще, почему у тебя только один раб? Их должно быть больше. — Мне хватает и одного, — уже хочу чтоб они уехали. Мне всегда жилось с ними сложней. Часто конфликтовали. Помню, что меня всё бесило и подруги, что убивали моих рабов и родители, что заставляли меня охотиться на них. Любимое занятие моих родителей было пускать в наш лабиринт рабов и охотиться на них. Отцу очень нравилось голыми руками их убивать. Я же обычно брала либо лук, либо пистолет. Мать любила стрелять из винтовки. И мы так охотились, а потом подсчитывали кто убил больше. — Инга, чем больше рабов, тем выше твой статус, — настаивал отец. — Давай я тебе подарю штук двадцать? — И что мне с ними потом делать? — Да и фантазии даже не хватит, а контролировать весь этот выродок я не желаю. — Ты слишком мягкая, — вздохнула мать. — Будешь и дальше такой, то это говно начнёт вить из тебя верёвки. И вообще, когда ты познакомишь нас со своим женихом? Опять она за старое. Нет у меня жениха да и не нужен он мне. Я думала она смирилась, а оказывается нет. — Да отстань ты от неё с этим женихом. Сейчас не нашла так потом найдёт. В наше время нормального мужика затруднительно найти. Они все никакие. Не всем же везет как тебе. Надо держать Ермакову при себе чтоб родители не продолжили над ней издеваться. — Прошу на ужин, — сказал Гектор и повёл нас в столовую. Оглядываюсь и нигде не вижу Богдану. Наверное, это и к лучшему, но тут же замечаю недовольный взгляд отца: — Инга, где твой питомец? Неужели ты позволяешь этому дерьму разгуливать просто так по усадьбе? Тяжело вздыхаю и тут же из кухни выходит моя Богдана. Останавливается при виде испепеляющих глаз моих родителей. — Ну-ка иди сюда! — Приказал ей отец, но я встала между ними. — Пап, наказывать её могу только я и никто больше. — Я твой отец, — возмутился он. — Я могу наказывать её так же, как и ты. Если ты её запустишь ещё сильнее то, кто знает, ещё чувство жалости к подобному сброду проявится. А жалеть таких как она нельзя. Забыла, в нашем мире они ничто. — Это моя собственность, купленная сугубо на мои деньги и поэтому делать с ней что хочу буду только я одна, и никто больше. Он нахмурился, а его усы неприятно зашевелились. — Вся в меня! — Радостно хлопнул он меня по плечу. — Вот так разговаривать и надо. Молодец! Надеюсь, что своих рабов ты так же строишь. — Разумеется, — меня уже всю потряхивает от напряжения, а они тут на целый месяц. Надеюсь умотают гораздо раньше. — Зверёныш, ко мне. Богдана тут же метнулась ко мне. Хотела прижаться ко мне, но вовремя опомнилась и стоит по стойке «смирно» как солдат. — Сидеть, — тут же садится на пол. Мы ужинали и Богдана сидела всё это время на полу у моих ног то бодая меня своей головой, то облокачивалась. Ладно это хоть родители не видели. Даже не представляю какой скандал бы был. — И всё же с твоим характером тебе надо завести больше рабов, — не унимался отец. — Подумаю как-нибудь над этим, — побыстрей бы этот месяц прошёл. Я не выдержу с ними столько. — Ты нам выделила спальню? — Разумеется. — А где спит твой питомец? Такого вопроса я не ожидала услышать поэтому была секундная заминка. — В комнатах слуг на полу. — Всё равно слишком хорошо для них, — мама недовольно помотала головой. — Я бы на твоём месте оставила её в коридоре под дверью. Поджимаю губы. А ведь терпеть их ещё долго. Ладно если они узнают, что я трахаю Богдану, но ужасно будет если они узнают, что я к ней относительно хорошо отношусь. Но в коридоре всё равно её оставлять не стану. Я ведь прекрасно знаю, что именно они хотят поэтому Ермакову, придётся поместить в моей комнате. Девчонка обрадуется такому точно. Весь остаток вечера Богдана откровенно скучала, сидя у моих ног, как собака. Я же боролась с желанием отыметь мою собственность. Зато родители казалось никуда не торопятся и их всё устраивает. Меня лично многое не устраивает. Особенно то, что я никак не могла оставить их одних. Им не нравилось, когда я уходила и мне приходилось весь вечер проводить с ними пусть даже если мы молчали. Замечаю, что Богдана начинает чесать шею и пытается потереться раненным боком об подлокотник кресла и слегка пинаю её ногой. Нельзя тревожить раны особенно в её положении. У меня у самой рука страшно как чешется, но я держусь. С родителями мы просидели до часу ночи. Богдана уже стала засыпать я же слегка подписывала её, не давая заснуть. Если родители увидят, что она заснула, то её выпорят до крови. — Инга, — сказал отец, глядя в камин. — Твой питомец не приручен что ли? — Чёрт, всё же заметили. — Почему она всё засыпает? — Инга, — мама зевнула, глядя не на меня, а на Ермакову. — Ты слишком лояльна. Разве так мы тебя учили? — Да, разве так, — отец встал и схватил кочергу пошёл к нам. Тут же вскакиваю на ноги и заслоняю собой моего Зверёныша. — Инга, уйди. — Я уже говорила и повторять не намерена, — строго смотрю на него. — Ну тогда предоставляю это дело тебе, — и он протянул мне кочергу. — Я сама решу, когда, за что и как наказывать, — забираю кочергу и не глядя на Зверёныша говорю: — Зверёныш, ко мне в комнату быстро! — Мне кажется, что ты испытываешь к своему питомцу жалость, — сквозь зубы сказал отец. — Собаки и то больше уважения заслуживают чем это дерьмо. Захожу к себе в комнату и меня тут же крепко обнимает Богдана. Девушка прижалась ко мне и её всю трясло. — Этот месяц будет самым тяжелым, — обнимаю её в ответ. — Не давай меня обижать. — Не дам, — обещаю. — Пойдём в кровать. Мы разделись и легли в кровать. Смотрю на забинтованный бок девушки и тяжело вздыхаю. Взгляд перемещается на шею. А ведь доберман мог перекусить сонную артерию и тогда бы её не спасли. Наклоняюсь и целую её в щеку. Богдана закрывает глаза, кладёт голову мне на плечо. Я же осознаю, что следует готовиться к провокациям. Надо что-то придумать. Напрячь её чтоб она почти всё время где-то сидела и чтоб мои родители не решили проведать её. Предупредить ещё Гектора чтоб присматривал за ней и парней из охраны.