nicotine addiction+gay shit

Так хочется сначала жизнь начать… И что-то попытаться изменить… Кого-то лучше б никогда не знать, а с кем-то хоть бы миг ещё побыть…

Ну. Не сказать, что Сонхва ожидал увидеть под джинсами Хонджуна какие-то огромные изображения. Он вообще ничего не ожидал. Он просто не успел построить в своей голове какие-либо ожидания. Но… — Пироженка? Серьёзно? — Ну да, — пожимает плечами Хонджун. Он не натягивает штаны обратно, а наоборот выставляет левое бедро вперёд. На нём вытатуировано самое настоящее кремовое пирожное, да ещё и с ягодкой. Тату цветное и довольно миниатюрное. — Слышал про Марию-Антуанетту? — А кто-то нет? — спрашивает Сонхва. — Поверь мне, многие нет, — серьёзно говорит Хонджун. Продолжая стоять с опущенными джинсами. — Это в честь фразы, которую она говорила. Или не она. Думаю, это неважно. — «Если нет хлеба… — …то пусть едят пирожные». Господи. — Но почему ты именно это набил? — Сонхва правда не понимает. — Люди с татуировками не то чтобы любят отвечать на этот вопрос, — морщит нос Хонджун. —  Не хочу обобщать, но многих вопросы типа: «а что это значит?», «а почему?» или «а зачем?» нереально бесят, честно. — Тогда извини, я не знал. Да и откуда Сонхва знать? В окружении нет никого, у кого есть татуировки. Один только Уён уже который год планирует, но дальше планирования дело не трогается. Сколько нюансов, можно поехать крышей. Сонхва начинает чувствовать лёгкое головокружение (возможно, побочка от новых таблеток) и достаёт из сумки почти допитую бутылку воды. Когда допивает, снова смотрит на Хонджуна. Уже одетого. — Татуировки, — произносит Пак. — Ты сказал «татуировки», значит, у тебя есть ещё? — А, да. Ещё паутина над лодыжкой, но показать её не смогу — не получится задрать джинсы. А снимать их полностью я как-то не планирую. — Ну да, это будет как-то странно, — соглашается Сонхва. После этого они секунд десять молча смотрят друг на друга. Один стоит с бутылкой в руках, другой — с ошмётком свиной кожи, на которой до этого выводил свои художества. Ситуация la’cringe. Но Хонджун никак не намекает на то, что Сонхва здесь лишний, а это значит, что можно болтать дальше. — И сколько лет пирожному? — решает спросить Сонхва. — Тату и года нет. Её бил как раз Кёнмун-хён. — Больно? — Скажем, это семь из десяти по шкале боли, — отвечает Хонджун. — Самое болезненное место — рёбра, но я и не собираюсь их трогать. Я пока в своём уме. — А вот про это я слышал, — вспоминает Сонхва. Он читал об этом. — Про рёбра, ступни и заднюю сторону колен. — Да, там будет больно. Я твой болевой порог не знаю, но если всё-таки надумаешь бить, выбирай мягкие места: предплечье, плечо. Можно шею. — Приму к сведению. — Если хочешь, могу показать свои работы? — предлагает Хонджун. — Чтобы ты знал, к кому идёшь. Их не так уж и много, но они есть. Сонхва молча смотрит на него. — Или ты спешишь? — Нет, я… Нет, — отвечает Сонхва, запоздало вспоминая, что через сорок с чем-то минут к нему должен наконец явиться мастер. Мастер по ремонту кухонного оборудования, да. Поздновато, но иначе не получается. Ничего страшного, он всё успеет. — Показывай, в общем, — уже более решительно говорит Сонхва. Он идёт ближе к Хонджуну, готовый рассматривать его художества, какие бы они там ни были. Встаёт совсем рядом и смиренно ждёт, когда Хонджун найдёт в галерее фото своих трудов. И обращает внимание на запах. От Хонджуна вкусно пахнет, но Сонхва не может определить, чем конкретно. Ещё у него куча разных браслетов (из бисера, каких-то камней и просто ниток) на правой руке и несколько накрашенных ногтей. Он не видится офисником и прочими полузаёбанными ребятами из найма, всё в нём кричит о том, как ему важно именно творчески проявляться. — …это инопланенятин, моя вторая, — рассказывает Хонджун, листая фотографии. Обычно с таким гордом лицом люди показывают своих детей, облепленных медалями и грамотами. — Это аркан шута. Его приходил бить парень, который увлекается гаданиями… А это всякие надписи, куда без них. — «Enjoy every moment»? — усмехается Сонхва, вчитываясь в одну из надписей на английском на женской руке. Жирный готический шрифт режет глаз. — Кто-то ещё бьёт такое? — Эй, тебе смешно с этого? — Ну… — Сонхва не знает, как сказать помягче. Для него такие вещи — нечто отжившее, дремучее. — Немного? Хонджун молча на него смотрит. Его взгляд носит название «Да что ты понимаешь вообще».  — Это плохо? — спрашивает Сонхва. — Знаю, может, такое не очень актуально… Но я уважаю желание каждого клиента. — Окей, извини. Я не хотел быть токсичным. — Ты и не был. Смотри, тут тоже надписи, — Хонджун возвращается к демонстрации набитых им татушек. — Надписи, надписи… О! Цветочки. — А вот они милые, — комментирует Сонхва. — Получается, ты в основном бьёшь что-то небольшое и не цветное? — Верно. Творю в основном в минимализме, но очень хочу уйти в графику. А через пару лет — попробовать себя в акварели. — Акварель? — Ага, — тут же оживляется Хонджун и начинает набирать в гугле это слово. — Вообще не самый известный стиль у нас, в Корее, хочу его популяризировать. Ты глянь только… И Сонхва смотрит. Целых двадцать минут подряд он внимательно смотрит в телефон Хонджуна, который вещает ему о всяких-разных тату-направлениях, показывает многочисленные аккаунты тату-мастеров и даже какие-то видео на ютубе. В голове Пака смешиваются все эти олд-скулы, нью-скулы, портретные татуировки, реализмы. Он заходил сюда, почти ничего не зная, абсолютным профаном, а выйдет… Ну, уже более-менее разбирающимся. Преисполненным. Внутри всё-таки рождается лёгкое желание что-то набить. Как не поддаться соблазну, когда тебе преподносят тату как нечто пиздец классное? Всё такое разнообразное, просто глаза разбегаются. Но что же ему такого запечатлеть на своём теле? Ответ очевидный. «Не кури». Набить, блять, на лбу. — Что, потихоньку воодушевляешься? — с ухмылкой спрашивает его Хонджун. Последние несколько минут они сидят совсем рядом: Сонхва в кресле, куда Хонджун велел ему сесть («садись, садись, ты тут гость»), а сам татуировщик, готовый держать телефон перед лицом Сонхва и рассуждать о татуировках хоть вечность, — на стуле около этого самого кресла. — Вижу по взгляду, что тебе начинает нравиться. — Ты прав, я под впечатлением, — соглашается с ним Сонхва. — Но снова повторюсь: в этом деле главное не торопиться. А то однажды проснёшься, захочешь избавиться от рисунка, придёшь на сеанс по удалению и всё, да здравствует почти невыносимая боль. Ещё и шрамы могут оставить, если аппарат хуёвый. — Я понял. Семь раз отмерь, один раз отрежь, — говорит Сонхва. Упс, кажется, он переообщался с Саном-любителем-фольклора (по мнению Чон Уёна, конечно). Они говорят о чём-то ещё немного, а затем Хонджун убирает телефон, сетуя на два процента заряда и невозможность послушать музыку по пути домой: — Ну вот, походу, поеду в тишине. Ненавижу такое. — Домой?! Боже, я забыл, что мне пора, — подрывается Сонхва. Он только сейчас осознал, что по-хорошему должен уже сидеть в вагоне метро. Мчаться к мастеру, который способен вернуть вытяжку к жизни. Неудивительно, что он забыл, в общем-то. С Хонджуном, который так увлечённо рассказывает о своём любимом деле — это норма. Спокойно можно было сидеть дальше, если бы не всякие мирские хлопоты. — Спасибо за разговор, мне… Мне реально было интересно, — благодарит собеседника Сонхва. Он медленно застёгивает куртку, медленно делает вид, будто проверяет что-то в сумке, медленно идёт к двери. Медленно, потому что за последние полчаса он ни разу не поймал себя на желании затянуться сигаретой. И потому, что от Хонджуна как-то не хочется уходить. Хочется знакомиться дальше, узнавать больше. С ним удалось перезагрузиться после сегодняшнего морально тяжёлого собрания в клубе, на котором обсуждалась всякая жесть вроде смертей от курения. Дерьмо. Но оставаться не вариант. — Можем обменяться номерами, — поступает внезапное предложение. — На случай, если будут какие-то вопросы. Ого, Вселенная слышит Сонхва, что ли? Как реактивно. — Один есть уже сейчас, — неожиданно для себя говорит Пак. — Какой? — Где ты живёшь? Может, нам в одну сторону? «Пиздец» «И давно я такой прямолинейный?» Хонджун называет адрес и, конечно же, это совершенно в другой стороне. — Понятно, так я и думал, — продолжает мешкаться у двери Сонхва. — Ничего. — Но до метро-то можем дойти вместе, если ты ещё несколько минут подождёшь, — говорит Хонджун. Он бросает взгляд на свой рабочий стол. — Это терпит? Мне надо прибрать здесь всё. Сонхва думает. Если прикидывать, то вся дорога домой должна занять двадцать минут. Если ускорить шаг до метро и от метро до дома, то меньше. Какое-то время он может подождать Хонджуна, но тогда увеличится вероятность опоздать, и могут возникнуть неудобства. Ну и пусть. Опоздание на минуты две-три — не конец. Заплатит мастеру чуть больше, если вдруг что. — Хорошо, я подожду, — кивает Сонхва. Удивительно, как радостно ему становится от этого факта. Он наблюдает за Хонджуном, убирающим рабочее пространство, а затем чистящим тату-машинку. Вопрос стерильности даже не стоит, этот человек хочет, чтобы оборудование сияло. Такое отношение подкупает. — Всё хотел спросить, — говорит Хонджун, брызгая каким-то раствором на машинку. — Ты сегодня сюда специально ко мне пришёл? Ой. Только не это. Походы в клуб Сонхва палить всё ещё не собирается. — У меня тут бывают дела. К тебе зашёл на обратном пути, — уходит от конкретного ответа он. — Если бы не зашёл, я бы крышей поехал, кстати, — признаётся Хонджун. — Сегодня был очень скучный и одинокий день. Я почти сутки не говорил с людьми, так что ещё немного, и одичал бы. «Сутки не говорить с людьми? Звучит как что-то, что никогда в жизни не допустит Уён» — Ого, всё бы отдал, чтобы тоже сутки с ними не разговаривать, — задумчиво говорит Сонхва. — Или даже больше. — Так сделай это в любой выходной? Почему бы и да. Но велика вероятность, что начнёт отлетать кукуха и будут атаковать мысли о куреве. — Я подумаю. — Если работаешь, то можешь взять отпуск за свой счёт и игнорить всех, кого только можно. Ты же работаешь? — Периодами, — Сонхва тут же вспоминает свои многочисленные подработки. — Сейчас нет, весь варюсь в учёбе. Я экономист-статистик. — Звучит солидно. Звучит скучно. Нет, не скучно — кошмарно. И если на первом курсе было понятно и легко, то потом начался самый настоящий ад. Сонхва казалось, что лучше сдать сунын раза три подряд, чем терпеть насилие в виде многочисленных проектов, докладов и исследований. От слов «количественные показатели» и «вариация» хотелось блевать. Курение помогало (помогает) хоть как-то справляться и вывозить. Тяжка, вторая, третья — и вот учебное пособие не хочется кинуть в стену. После шестой вообще отлегает. Чёрт, ему ведь рекомендовано перестать выставлять курение в позитивном свете в своей голове. Это часть плана отказа — потихоньку менять мыслительные паттерны. Сложная такая часть. — Нет, это ужас, врагу не пожелаешь, — не соглашается Сонхва. — Доучусь и уеду к горячим источникам на месяц. — Звучит неплохо. Буду въёбывать, чтобы тоже такое себе позволить, — находит его планы заманчивыми Хонджун. Он переходит к протирке кабеля тату-машинки, что вызывает у Сонхва новый виток удивления. То есть всё настолько серьёзно. И это по меркам его, человека, которому каждодневная влажная уборка важнее ряда других вещей. — Тогда пересечёмся через года полтора в каком-нибудь Онъяне. — Так и вижу пенсионеров, впадающих в шок от моего тату пирожного. — Переживут, — Сонхва представляет себе это действо и улыбается. — Либо придётся выходить ближе к ночи, когда они точно будут спать. Без понятия, как, зачем и почему мозг Сонхва начинает выдавать картинки, в которой он и Хонджун откисают в термальном источнике. Почему-то в тёмное время суток. Не наедине, нет. В окружении людей с размытыми лицами, посреди горных лесов и густого пара, в кайфе и расслаблении. Стоп. Как это вообще произошло?.. В какой момент Сонхва воображение зарулило в эту сторону? С другой стороны, представлять такое нормально, потому что об этом и ведётся речь. Кто знает, может, они с Хонджуном закорешатся. Кто знает. — Ладно, ладно, заканчиваю с наведением чистоты, — вскоре говорит Хонджун. Он убирает машинку в ящик, что-то быстро перекладывает в нём, затем берёт в руки ошмёток свиной кожи и демонстрирует его Сонхва. Делает это с нахальной улыбкой, прекрасная зная, что зрелище так себе. На коже мелко вытатуированы слова на хангыле, Сонхва не удаётся разглядеть. — Некрасиво, — морщится он. — Это я про кожу, если что. Странно, если вдуматься. Бегал себе зверь, хрюкал, даже не догадывался, что станет не приёмом пищи, а материалом для оттачивания рисовальных навыков. — Больше никогда к ней не вернусь, — с этими словами Хонджун швыряет материал в мусорку. — Господь милосердный, пусть в моей работе уже появится человеческая кожа. — Аминь?.. — робко произносит Сонхва. — Точно, аминь, — тихо усмехается Хонджун. «Он забавный. И интересный. И точно талантливый», думает Сонхва. Он смотрит на татуировщика, который споласкивает свои руки, следя за тем, чтобы не намочились нижние браслеты. Сонхва отмечает какую-то лёгкую феминность. И дело не в накрашенных ногтях, украшениях или тату пирожного, нет — дело в самом вайбе Хонджуна. Если сравнивать его с энергетикой того же Сана, то будет ощутимый контраст. С Хонджуном легко забыть про ход времени. Сонхва понимает, что задерживается, и что в эту самую секунду он должен подходить к своему дому, а не вести здесь диалоги тет-а-тет до утра за «жили-были». В нём просыпается совесть, и он просит Хонджуна чуть ускориться. Внезапно тот слушается, по-быстрому накидывает на себя объёмную куртку и выключает свет в кабинете. Оказавшись на улице, они какое-то время молчат. Сонхва это не нравится, и тогда он решает спросить про любимую музыку Хонджуна. Эта тема становится той, на которую ему точно есть, что сказать. До метро они идут, жадно слушая друг друга. У Сонхва не появляется желания закурить.

__

— Нахуй всё! — выпаливает Пак, закрыв дверь за только что ушедшим мастером. Во-первых, починка вышла затянутой. Неисправность крылась в каких-то оборванных контактах, и ремонтник долго и муторно размышлял об этом вслух. Пару раз он позволил себе сматериться. Во-вторых, он взял за работу больше, чем Сонхва рассчитывал отдать. В-третьих, после него остался характерный запах пота в ванной комнате, в которую он попросился перед уходом. В-четвёртых, Сонхва нужно покурить. Опять. Второе обстоятельство расстраивает больше всего, потому как денежная ситуация оставляет желать лучшего. Сонхва достаточно потратился на обследования и лечение бронхита и точно не думал, что подобные услуги успели так подорожать. Придётся воздержаться от покупки нескольких сигаретных пачек. Кстати, о нём. О бронхите. Кровохарканье пропало — это весомый плюс. Периодические одышки и кашель, сама зависимость — не делись никуда. Да и почему она должна куда-то деться, если Сонхва нихера толком с ней не борется? Он вслушивается в то, что говорят члены клуба и его организатор, охуевает, сочувствует, соглашается, узнаёт себя в чужих историях, но не берётся переписывать свою. Скоро идти на ещё один приём к тому же самому врачу, и что же там Сонхва будет рассказывать? «Я всё ещё курю. Меньше, чем было. Ну знаете… Три-четыре сигареты вместо десяти. Что? Это плохо? Да вы не понимаете, какой это прогресс!.. Что? Рак лёгких? Вы занимаетесь запугиванием, всё не так страшно. Какой ещё гастродуоденит?!» Настроение просверлить себе голову. Может, хоть с дырой в ней отпадёт желание смолить. По традиции хочется поныть Уёну, но тот, судя по всему, спит. У него вообще дела замечательны по всем фронтам: учёба его не напрягает, с семьёй завидные отношения, есть хобби и силы на них, с недавних пор и вовсе есть Сан. Уён не трещит о нём слишком часто, но может упомянуть: «Сан так увлечённо говорит о теннисе, может, и мне туда вписаться?», «Я с Саном в кино, ты не спрашивал, но мы на последнем ряду!!!!! пока!!!», «Сан заценил мой грибной крем-суп». Оценить кулинарные навыки Уёна удавалось единицам (а готовит он потрясно, Сонхва всегда хвалит), и тот факт, что в это число вошёл Сан, значит немало. И Сонхва счастлив за них, но не счастлив за себя. Дело даже не в здоровье, которое определённо идёт под откос, не в сигаретах, которые опять оказываются ой-как-так-получилось-во рту, а в каком-то душевном раздрае. Конечно, по нервам проезжается анонимный клуб. Ещё немного давит то, что Сонхва скрывает ситуацию от родителей. Маме говорить воспрещено — она его тут же похоронит, хотя он вроде как не при смерти. А отцу бы не мешало рассказать, он заслуживает знать. Ему не вправить мозги Сонхва своими серьёзными речами, но он мог бы поддержать… Нет, причина вселенской грусти не в этом. Она кроется в одиночестве, которое начинает душить. Хватка особенно усилилась в тот момент, когда тогда, в баре, Сонхва обратил на то, какими тошнотно-нежными были Уён с Саном. Пьяными, громкими, периодически подъёбывающими друг друга, но всё ещё нежными. Глядя на них, Сонхва хотелось так же. У него случались всякие страсти в прошлом. Девушка из школы (два года отношений), парень (полгода) и снова парень (почти год) — вот и вся сводка. Последние отношения, где инициатива шла только от Сонхва и было чересчур много пиздабольства, наложили тяжёлые отпечатки. Тогда-то он и стал курить как не в себя, прикрываться «переживаниями», «нервами», «запутанной личной жизнью». Он вёз на себе эти отношения. И упахался так, что хватило на всю жизнь. Может, это просто нехватка тактильности?.. Или что-то куда более глобальное. Как ни назови, оно просто есть, и оно просыпается и засыпает вместе с Сонхва, никуда не деваясь. И он ничего не будет с этим делать, потому что во главе угла стоит избавление от никотиновой зависимости. Первостепенная задача — ликвидация. Убрать тягу и начать жить: вступить в отношения, не тратить приличные суммы на сигареты, ясно соображать. Может, набить татуировку. Татуировка. В голове сразу всплывает Хонджун. Это логично. Последним, что они обсуждали, прежде, чем разойтись по разным вагонам, был Трэвис Скотт и то трагичное происшествие на его концерте. До этого была болтовня про других исполнителей, и не сказать, что их предпочтения во многом совпадали. Сонхва ловит себя на мысли, что хочет узнать, в чём ещё их вкусы могут совпадать, а в чём нет. И пытается игнорировать другую мысль, которая буквально голосит о том, что Хонджун произвёл на него сильное впечатление. Да, именно. Тот самый Хонджун, который уронил на Сонхва тяжеленную тату-машинку, а потом предложил набить за бесплатно какой-нибудь рисунок. Хонджун с браслетиками и свиной кожей для экспериментов. Да. — Пизда, — говорит сам себе Сонхва, ложась на ковёр в гостиной. Иногда он так делает, потому что в лежании на полу есть что-то притягательное. К тому же недешёвая микрофибра, из которой этот ковёр сделан, доставляет чудесные ощущения. Это как лежать в грёбаном облаке. Смотреть в потолок и думать о прошедшем дне, а потом внезапно о прошлой неделе, а потом о делах, которые надо срочно сделать, о сигаретах, о поездках, о носорогах, а потом о том случае, произошедшем семь лет назад… …А потом снова о Хонджуне. Естественно, номерами они обменялись. Из-за того, что телефон Хонджуна сел, Сонхва вбил его цифры к себе. Сказал, что потом как-нибудь напишет, чтобы тот сохранил его в свои контакты тоже. Но когда это «как-нибудь» должно настать? Интересно. Завтра? Чуть позже? Ему можно писать, только если Сонхва созреет для татуировки? Или не только? Обычно ответы на всякие мудрёные вопросы — внезапно — находились сразу после нескольких смачных затяжечек. Будто несуществующие шестерёнки в голове ускорялись, и мозг приходил к нужному решению. Но сейчас подрываться за сигаретой нельзя — это будет уже пятая за сегодня, а значит, самый настоящий и позорный регресс. Рассказывать одноклубникам, коллегам по несчастью, о том, что количество сигарет вновь увеличилось, как-то тоже не хочется. Сонхва выбрал быть максимально честным с ними. После десяти минут на микрофибре его озаряет. «Я напишу Хонджуну завтра днём и позову поесть. И если он соглашается, я начинаю курить по одной сигарете в день» «Ну или по две, ладно» «А если он даёт отказ, то… Я всё равно рано или поздно дойду до такого количества» «Я не теряю НИЧЕГО!» «Вообще ничего» Звучит как странная и тупая херня, но именно эта идея воодушевляет Сонхва. Он хочет быстрее заснуть, чтобы скорее наступило завтра.