Awake

      Тяжёлый вздох срывается с губ, а веки от тяжести совсем не раскрываются. Виен еле дышит, он слышит разъярённый вопль альфы, грохот рухнувшего стола, вздрагивает от шума и чувствует что-то холодное у ладони. С трудом раскрыв глаза, видит крошечный шар, а внутри рассыпаются блёстки, окутывая собой крошечного ангела в статичном танце. Стекло опутывает тоненькая трещина, и Виен машинально тянется за ним, сжимает и пачкает в каплях крови. Чимин любил эту игрушку, он мог часами любоваться игрой света и блеска. Чимин был единственной отрадой для глаз, единственной надеждой на лучший исход, и Виен не жалеет о содеянном. Ведь знал же прекрасно, что этот день наступит.       — Вставай! — Пак Джонсок в ярости. В несколько шагов он оказывается рядом, замечая краем глаза спрятанную вещицу. Его губы трогает кривой оскал, и, не задумываясь, он придавливает ботинком кулак с безделушкой, Виен сжимает губы, но не издаёт и звука. Стекло хрустит от нажима, и кожу раздирает от осколков, Джонсок упивается чужим упорством и давит упорнее, вгоняя и раня сильнее. — Говори, куда сбежал мой Чимин?! Говори!       — Я не знаю, — ответ на повторе. От удара к удару он твердит лишь одно.       — Не знаешь, правда? — альфа шипит, хрипит холодным смехом, окончательно раздавливая статуэтку, смотрит на цвет крови, что так некстати окрасил его светлый ковёр в кабинете, и о чём-то задумывается. Взгляд блуждает по искалеченному телу альфы. — Я оставлю тебя в живых, знаешь, зачем? Затем, что, когда я найду Чимина, ты будешь в первых рядах сидеть и любоваться его наказанием. Я не позволю, — размашистый удар в солнечное сплетение и спёртый вдох со стоном боли, — чтобы вы, голубки, крутили свои шашни за моей спиной. Убью, — Виен от удара сжимается, пытаясь сделать хотя бы вдох, но Джонсок уже нависает над ним и грубо хватает за грязный ворот пиджака, грубо разворачивая к себе и заставляя смотреть в свои глаза, — тебя уже после. Запомни, я найду его, где бы он ни спрятался.       Виен хрипло откашливается и разлепляет веки, встречаясь с абсолютной темнотой в карих зрачках своего босса. В этих пустых и безжалостных глазах горит пламя ярости, он прав. Землю взроет, всё на своём пути разрушит, но своего он добьётся, и Виену поистине страшно. Он бы хотел верить в решимость Чимина и его осторожность. У него ведь так мало времени в запасе.

***

      У Чимина под сердцем что-то неприятно колет, ему тревожно снова. Он подскакивает на постели и, тяжело дыша, смотрит перед собой в одну точку. Кожа взмокла, волосы всклочены от неспокойного сна, а в ушах стоит гул. Он прижимает ладонь к груди и с нажимом растирает кожу, несколько раз быстро моргает и опускает ноги на холодный пол.       С Чонгуком они вернулись домой уже за полночь, с происшествия на пристани они толком даже и не разговаривали, омега лишь ловил на себе мрачный взгляд альфы, но не более. Попрощавшись с его друзьями, они поехали домой, и всю дорогу Чимин смотрел только в небо, любуясь усыпанным звёздами небосводом, крепко держась за Чона. На свободе небо кажется чем-то особенным и прекрасным.       Сна нет, спальня погружена во мрак, а на часах только три часа ночи. Чимин поднимается на ноги, кутается в халат поверх пижамы и аккуратно выглядывает в коридор. Прислушивается, с первого этажа слышен шум. Преодолев расстояние до лестницы на цыпочках, Чимин теперь может различить, как тихо играет радио на кухне, а по полу тянется тоненькая полоска приглушённого света. Дверь в спальню Чжису закрыта, значит, мужчина спит, это Чонгуку не спится?       Спустившись, омега замирает у приоткрытой двери в кухню. Альфа сидит прямо на столе, над головой работает вытяжка, а испачканная в муке рука держит сигарету. Чон с явным удовольствием делает затяжку, запрокидывает голову назад и медленно выдыхает густой дым. Чимин только сейчас замечает небольшой беспорядок на рабочей доске и работающую печь. Чонгук умеет печь? Обычно за этой работой он видел только Чжису, а здесь такая картина, и это определённо удивляет. Чонгук абсолютно точно не навевает образ хозяйственного альфы, и в нём нет ничего домашнего или же милого, кроме мягкой улыбки и совершенно не разгаданного характера.       — Не спится? — Чонгук даже не смотрит в его сторону, а вот омега вздрагивает от неожиданности. Конечно же, тот его определил по запаху: сегодня он совершенно забыл выпить настойку, скрывающую природный аромат, что уже не есть хорошо в его положении.       Чимин осторожно просачивается на кухню и прикрывает за собой дверь, пряча руки за спину.       — Плохой сон приснился.       Чонгук медленно опускает голову и пристально смотрит на омегу, тот от такого взгляда пытается увести глаза и придумать себе занятие, и, браво, грязная посуда. Это же его работа, а значит, можно и отвлечься. Стоит только Чимину потянуться за перчатками, как альфа перехватывает его руку своей, испачканной в муке, и зачем-то тянет на себя.       — Оставь, я сам, — бросает Чон, а Чимин замирает между его разведённых ног, и ему приходится немного задрать голову, чтобы взглянуть в лицо. В помещении повисает тишина, аромат выпечки вперемешку с лёгким флёром алкоголя и табака. Чонгук продолжает пить, хотя выглядит он всё ещё в себе, по крайней мере, взгляд абсолютно чистый. — Тебе сто́ит выпить настойку, от тебя сильно пахнет.       Чимин напрягается, быстро перебирает в памяти даты, потерявшись в днях и сроках, он совершенно забыл о приближающейся течке. Он тут же отшатывается от альфы.       — Извини, — пробубнив это, омега тут же лезет в уже знакомый ящик за бутылкой и чайником. Отвар его, может, и спасёт, но вот от течки ему не сбежать, а это доставит огромный дискомфорт всем присутствующим в этом доме.       — Знаешь, что может помочь от кошмаров? — Чонгук снова затягивается, а Чимин неопределённо дергает плечами, навострив весь свой слух, потому что альфа говорит как-то слишком тихо. — Дай им отпор. Мне папа говорил, если снится кошмар, оберни его в свою пользу. Ни в коем случае не сдавайся, найди обидчика и дай ему отпор. Кошмары — это наши потаённые страхи, мысли и тревоги, а во сне ты можешь попытаться с ними бороться. Честно говоря, ни разу у меня ни черта не получилось.       Чимин замирает, удивлённо изгибает бровь и оборачивается к альфе. Тот как ни в чём не бывало выпускает дым, а затем с игривой улыбкой смотрит на омегу в ответ.       — Что?       — Очень странный вопрос после такого монолога, ты так не думаешь? — Чимин даже про настойку забывает, когда Чон спрыгивает на пол, он всё ещё в своей уличной одежде, волосы после купания в море завились лишь сильнее и теперь кажутся немного жёсткими. Он подходит к омеге и склоняет голову набок, слегка прищуриваясь. Чимин чувствует себя странно, смотрит исподлобья и лишь упирается поясницей в край стола.       — Я думаю, тебя что-то тревожит, и нет, — Чонгук не даёт даже попытки ответить, а продолжает говорить дальше, заставляя омегу нервничать: — Это не только то, что тебя могут найти. Есть что-то ещё, и я вижу это. Вижу, как ты выглядываешь часто на улицу, словно мечешься между тем, чтобы оставить всё как есть, и тем, чтобы наконец выйти. Я вижу, как ты нервничаешь, когда думаешь о чём-то. Твои эмоции как на ладони. Не знаю, как это работает, но я чувствую, что ты не можешь решиться. Так что же это? Твои кошмары? Чего ты желаешь на самом деле, Чимин?       Омега в ловушке, взгляд хаотично мечется по лицу альфы, аромат мяты, тот самый, давящий и холодящий нутро, будто опускает в ледяное жерло и остужает, заставляя прийти в себя. У Чонгука особенная аура, очень странная, но особенная. Он больше похож на человека, у которого словно ничего не осталось за душой. Словно он может совершить любое безумство, один или с кем-то, неважно. Его образы совершенно резонируют между собой. Он слишком властный, грубоватый и с какой-то леденящей перчинкой, заправляющей той самой заботой к тем, кого он считает достойным. Чимин его совершенно не знает и не может узнать до сих пор, может только осторожно прощупывать почву под ногами и делать крошечные шаги навстречу.       Между ними это уже второе откровение, не считая поцелуя на пристани. Чонгук совершенно не тот альфа, который будет падок на привычки природы. Он глубже, чем кажется.       — Так что же, — тишина затягивается, и Чонгук озвучивает главный вопрос: — Как ты собираешься бороться со своим страхом?       Чимин не знает чёткого ответа, именно в этот момент все его мысли рассыпаются в прах. Мышцы сводит в странной судороге, а паршивая память подкидывает гнилые воспоминания, мозг совершенно не хочет слушаться. У него ведь есть такой шанс, и что ему пришлось пойти, чтобы преодолеть его и ухватиться за единственную ниточку спасения. Скрываться вечно он не сможет, покинуть страну тем более. Ему нужно действовать, и чем скорее, тем лучше. Но как же тяжело переступить свой страх, унижение и боль, что так ярко отпечатаны на его теле.       Альфа видит смятение в медовых глазах, видит, как вздрагивает омега, опуская взгляд. Он недолго думает и совершенно не переживает за свои действия. Взяв Чимина за лицо, он приподнимает его и заглядывает в глаза, подталкивая и помогая в своей манере:       — Что ты можешь, Чимин?       — Дать отпор, — губы не слушаются.       — Как? — Чонгук говорит ещё тише, сжимая крепче, но осторожно, требуя прийти в себя и высказать свои мысли.       Чимин нервно сглатывает, опускает быстро взгляд, а его пальцы смыкаются на кистях. Горячая. У альфы такая горячая кожа и хватка стальная, омега набирается смелости и заглядывает ему снова в глаза. Как же сложно прочитать эти темные, как ночь, глаза. Как же сложно начать говорить. Как же сложно попросить. Сложно. Страшно и беспомощно. Чимин не герой мыльной оперы и не участник снятого фильма, он в жестокой реальности, где страх глушит и перекрывает кислород. Чимин не так храбр, как хотелось бы. Чимин в растерянности с ярким представлением своего одиночества. У него нет никого. Как он может просить? Как может полагаться на других? Имеет ли права? Не оступится ли, не подведёт ли?       Страшно.       Как же страшно. Чонгук хмурится, чуть щурится, склоняя голову набок и глубоко вздыхает. Он ослабляет хватку на лице омеги, опускает ладони, невесомо проводя по щекам и затем перехватывает уже Чимина за кисти и сжимает грубо, кажется, такая резкая смена и давление будоражат омегу. Он чувствует дискомфорт, дёргается и меняется в лице, тут же с силой выдирая руки, отшатываясь в сторону от Чона.       Гул повышенного сердцебиения отдаёт в ушах, а горящая кожа кистей прогоняет дрожь по всему телу.       — Что ты делаешь?! — Чимин неконтролируемо повышает голос, от мягкости там и вовсе ничего не остаётся, Чонгук делает шаг вперёд, Чимин — два назад. — Не приближайся!       Омега буквально шипит, щетинится всем своим зверьём и меняется на глазах. Медовый ореол мрачнеет, лоб морщится, а губы поджаты.       — Вот оно, — Чонгук приподнимает лицо и изгибает брови. — Ухватись за это чувство и не позволяй делать себе больно. Как бы ни было страшно и как бы противник не был сильнее тебя. Не позволяй страху вырваться наружу.       Чимина будто обухом по голове огрели. Он смотрит, широко раскрыв глаза, на альфу и дышит глубоко, так, как если бы задыхался секундами ранее. Чонгук видел, в каком смятений был омега только что, и единственное, что он мог использовать, — это его слабость и игра на эмоциях. Мягкость и попытка успокоить в этой ситуации сыграла бы ему во вред, а лёгкий испуг лишь привёл в себя.       — Себе помочь можешь только ты, но, — Чон отворачивается к раковине и включает воду, — ты всегда можешь попросить о помощи.       Когда альфа поднимает голову, то на месте, где только что был омега, уже пусто. Чонгук ещё долгие минуты смотрит туда, обтирая руки полотенцем, и затем закрывает глаза. Возможно, он погорячился, но почему-то был уверен, что Чимин правильно всё понял.

***

      У Чимина слипаются глаза, и слабость во всём теле. Он вяло перебирает посуду в душной кухне, в конце концов, вовсе сгибается и укладывает голову на скрещённые руки. Влажные перчатки неприятно липнут ко лбу, но это совсем его не беспокоит. Он тяжело вздыхает и в который раз перематывает в голове вчерашний вечер. Очень насыщенный и эмоциональный, а странный диалог с Чонгуком назойливой мухой зудит где-то под черепом.       — Чимин, ты в порядке? — Чжису укладывает очередной поднос с выпечкой и с тревогой оглядывает омегу.       — Да-да, всё нормально, — он тут же выпрямляется и уверенно улыбается старшему. — Просто не выспался.       — Тогда зачем решил перемыть всю посуду в свой выходной? — старец улыбается и качает головой.       И то верно: Чжису сам бы прекрасно справился, подготовив новую партию теста, но ранее появление омеги на кухне и предложение помочь подкупило старшего, и кто знал, что Чимин решит до скрипа отмыть всю имеющуюся посуду.       — Аджосси, — вдруг отзывается Чимин, а Чжису, присев у нижних ящиков, замирает и оборачивается в ответ. — А Чонгук… он кто вам?       Старец удивлённо приподнимает брови, вопрос его явно удивил, Чимин не выглядел заинтересованным в альфе ни минуты, и вообще со стороны было похоже, что он его всячески сторонится. Возможно, это вчерашняя их вылазка как-то положительно сказалась на них? Так подумал старший омега и почему-то украдкой улыбнулся, но Чимину эта улыбка показалась какой-то печальной.       — Официально — никто, а формально он мой внук.       — Это как? — Чимин задумчиво хмурится.       Старец отворачивается и поднимается на ноги, какое-то мгновение молчит на поставленный вопрос, словно раздумывая, стоит ли говорить, а воспоминание отдаёт колющей болью в груди.       — Мой сын. Он был выбран его отцом, когда Чонгуку было семнадцать.       Чжису хочет продолжить, но вновь остановливается, Чимин забывает, как выдохнуть. Значит ли это, что у Чжису сын такой же, как и Чимин? Неужели?       — У Хёнбина жизнь складывалась лучше, чем ты мог подумать сейчас. У него был я, дом и учёба в лучшем юридическом колледже, который я мог позволить себе на тот момент. У моего мальчика было почти всё, и он не гнался за той жизнью, которую нам так ярко расписывали. Я не знаю, как и намеренно ли это было, но отец Чонгука умело взял в оборот моего мальчика, а давить было на что, — Чимин снимает перчатки и подлетает к старшему, помогая тому опуститься на стул. Он уже сотни раз в сердцах пожалел, что затронул эту тему. — Хёнбин собрал вещи и переехал к Чонам, бросив учёбу, — в уголках глаз омеги блестят слёзы, а Чимин бережно сжимает его ладонь, затаив дыхание, — бросил свой дом и не сказал больше ни слова, просто уехал. Я тогда себе понапридумывал, худшие картинки из худших, винил себя и то, как мы жили в бедности, совершенно не подозревая, что скрывается на той стороне. Я… Я понятия не имел, что с моим мальчиком…       Старец всхлипывает, жмурится, и Чимин подтягивает его в свои объятья, позволяя уткнуться в плечо.       — Однажды Хёнбин вернулся домой, я был так счастлив, что не заметил, как он изменился. Как дрожал, как похудел. Я даже не сразу понял, что он мне рассказывает, что там происходило, как он извинялся передо мной… зачем он просил прощения, если это я, паршивый родитель, даже не пытался его найти и добиться правды до последнего? Мне нужно было не останавливаться и узнать хоть что-то. Но я так быстро отчаялся… — Чжису заглядывает в лицо младшему и мечется взглядом. — А потом приехал Чонгук. Совсем мальчишка, он был таким странным в тот день. В крови, взгляд безумный. Он просил так отчаянно прощения. Я был зверски зол, но когда увидел, как его встретил Хёнбин… как прижимал к себе, словно родного, понял, что злость была направлена не на того.       У Чимина подступает тошнота, внутри что-то бурлит и зарождается нечто неприятное. В груди разгорается пламя.       — Позже Чонгука забрала полиция, и мы с Хёнбином не видели его около двух лет, если не больше. А по возвращении, видимо, из-за совести и стыда за своего родителя мальчишка всячески пытался реабилитироваться в моих глазах. Чонгук — и правда, неплохой мальчик, он совершенно не похож на своего отца, Хёнбин постоянно мне об этом твердил. И я сам видел. Видел его доброту и то, как он отчаянно пытался устроить моего сына в этой жизни, а затем и вовсе отошёл от семейного дела, и я предложил ему переехать сюда. Сейчас мой мальчик в безопасности и проживает лучшую жизнь благодаря Чонгуку, — старец улыбается, утирая слёзы, и затем крепко-крепко сжимает ладони Чимина. — Поэтому я готов защитить тебя, Чимин. Виен не говорил, но было достаточно только раз услышать его просьбу, чтобы понять, что ты в опасности.       Чимин и слова выдавить из себя не может. Лишь вымученно улыбается, прикусывает себе язык и молчит от распирающего чувства. Он позволяет себя вновь обнять, прижаться крепче и вдохнуть глубже пряный аромат старшего омеги, может быть, он так успокоится? Но покой не приходит. Когда Чжису наконец ободряюще улыбается и благодарит за то, что Чимин его выслушал, омега вновь возвращается к своему делу.       Преодолеть расстояние до заднего двора и выйти на улицу, оказывается так просто. Потому что Чимин буквально летит.       — Ты, — омега только что не рычит от ярости, когда Чонгук возится у своего мотоцикла и, услышав шаги, поднимается на ноги. Сильный толчок приходится в грудь, и альфа отшатывается на несколько шагов назад, теряясь от такого внезапного напора.       Затем лицо с правой стороны обжигает дикая боль.       А у Пак Чимина тяжёлая ладонь, определённо. Чонгук смотрит в сторону, на кирпичную стену дома, и неровно выдыхает, чувствуя, как от натяжения вспарывается тонкая кожа губы.       — Ты знал! Знал прекрасно всё! — Чимина колотит, он с яростью, с потемневшим взглядом впивается в лицо альфы и ждёт, когда тот поднимет глаза на него.       Чонгук резко поднимает голову и убирает пальцы от губ. Впервые Чимин видит в тёмных зрачках панику.       — Что ты…       — Я знаю, кто ты! Чжису мне всё рассказал, кто ты и кто твой отец! Тогда в комнате ты прекрасно понимал, от чего я бежал, но всё равно сделал вид, что ничего не понимаешь! Почему?! Зачем ты так со мной?!       — Чимин? — старший омега выбегает почти следом, слыша уже нарастающий крик.       — Зачем ты сделал вид, что не понимаешь?! — не замечая старшего, кричит омега, в нём горит отчаяние и горькая обида. Он в несколько шагов преодолевает расстояние между ними и вновь толкает в грудь, а Чон молча принимает и снова отступает. — Зачем заставил меня говорить об этом?! Это низко! Строишь из себя заботливого урода и делаешь вид, что ни черта не понимаешь! Говоришь, что я могу просить помощи! Зачем?! Ты! — голос омеги срывается, а в глазах застревают непролитые слёзы, он вновь толкает Чона в грудь и сжимает ворот его футболки. — Прикидываешься деревенским парнем, строишь из себя добродетеля, а сам продолжаешь дело своего отца?! Ты думаешь, я не наслышан о твоей фамилии?!       — Чимин, — в глазах альфы застыло сожаление, он замирает и поднимает взгляд на Чжису, который стоит позади с неприкрытым ужасом на лице от услышанного.       — Ты потешаешься? Когда он приедет?! Может, ты ему и наводку уже дал? Скажи! Скажи мне! — слёзы градом льются по алеющим щекам омеги, губы дрожат, да и весь Чимин дрожит, как осиновый лист, и только Чонгук хочет коснуться его рук, как тот тут же отшатывается назад.       — Чимин, — Чонгук старается вразумить омегу, но получается только хуже.       — Что?! Что-что-что?! Говори! — омега держится из последних сил, чтобы просто не сорваться из этого дома. Куда угодно, хоть на край земли. Потому что посмел на мгновение потерять бдительность и позволил себе чувствовать что-то кроме страха. Что-то и именно к этому альфе. Плохо, как же ему сейчас плохо, что аж ноги подкашиваются. Тошнота сдавливает горло, а глаза и щёки обжигает горечь.       Чонгук тяжело проглатывает ком в горле, видя и чувствуя, в какой панике сейчас омега, как его зверь мечется из угла в угол, как жадно жаждет причинить боль в ответ и растерзать прямо здесь, на месте. Чует горьковатый привкус пионов, разочарование и дикую ноющую боль на кончиках пальцев, потому что Чимин холоден и так далёк сейчас.       Что он может сейчас?       Чонгук прекрасно знает, в каком положении находятся золотые омеги, какую ценность несут, но какое безответственное отношение к ним и как редко их окутывает благословение.       Что он может?       Альфа опускается на колени прямо на влажную траву, сжимает кулаки крепко, так, чтобы ногти впились в кожу, и смотрит прямо на омегу, демонстрируя своё повиновение и беззащитность. Редкий момент и почти невозможный, демонстрация своей слабости, но в то же время сила характера. Потому что перед Чимином не стыдно и потому что это единственное, что его сейчас шокирует, и он замирает на месте. Чжису же уводит взгляд, он не должен был этого видеть.       — Я до сих пор расплачиваюсь за грехи отца. Да, я веду его дела. Да, я из тех самых альф, который ведёт дела с Паком. Да, всё именно так, как ты понял, но, — на этом самом «но» Чонгук делает акцент, — я никогда бы не сказал ему о твоём местоположении. Я не поддерживаю высший свет в вербовке омег, и я всегда был против такой тирании. Я подтолкнул тебя, чтобы ты начал говорить. Я сделал это, чтобы ты перестал бояться, страх не лучшая защита для тебя. Да, я использовал твоё незнание передо мной, но только ради того, чтобы ты мог спастись от Джонсока и начал действовать!       — Зачем тебе это? — грубо, Чимин в смятении от внезапного поведения альфы, и ощущение власти в своих руках неприятно покалывает где-то в районе солнечного сплетения. Внутренний омега ходит кругами и нервно скалится.       — Ради моего папы, Хёнбина. Несмотря на ту жизнь, что он провёл рядом с моим отцом, он был единственным для меня близким человеком и абсолютно беззащитным, — сухо отзывается альфа будто по команде. — Я ненавидел всё это и ничего не мог сделать. До определённого момента.       Последние слова альфы пугают Чимина до чёртиков. Нечто грубое, шершавое скребётся из утробы, пробираясь наружу. Омега делает шаг назад, качает головой и оторвать взгляда не может от жёсткого лица альфы. Чонгук медленно поднимается на ноги, словно гипнотизирует взглядом, проговаривает самое тайное:       — Ты ведь тоже. Тоже желал этого для него? Ты думал об этом, но твоё отличие от меня лишь в одном. Я избавился от проблемы, ты же — бежишь. И сколько таких, как ты? О скольком вы молчите? Думаешь, я не видел таких, как ты, как они смотрят и молча кричат о помощи, только каждый раз откладывают возможность, потому что боятся. Но ты бежал, пытался, боялся, но действовал, хоть и слишком опрометчиво, но ты действовал. Что тебе мешает пойти дальше?       Омега молчит, мурашки расползаются голодным зверьём и холодят под самым загривком. Чжису подлетает к нему, отворачивает к себе в кокон объятий и твёрдо останавливает альфу жестом выставленной ладони вперёд.       — Остановись, Чонгук.       Альфа поджимает губы, сожалеет самую малость, но послушно молчит. Сверлит тяжёлым взглядом тёмный затылок омеги и позволяет его увести обратно в дом.       Жертву всегда сложно понять, Чонгук и не понимал никогда. Будучи ещё подростком смотрел на яркие образы податливых омег, усыпанных роскошью, на обречённых альф и считал, что это самое худшее и продажное зрелище, пока не увидел воочию цену фальшивых благ.       Реальность обрела другие оттенки и звуки.       Золотых омег разбирали как товар на витрине, природа давала им возможность, а они её растрачивали, наплевав на ценность их существования и вовсе. Людям свойственно потреблять с особой жадностью, и всё равно каждый раз мало. Мало, мало, мало. Свойственно критиковать и осуждать каждый раз, загоняя жертв в тупик, обрекая их на верную слабость, страх и, в конце концов, жалкую смерть. Чонгук ненавидел это. Простые омеги становились чаще бесплодными, теряли возможность привлекать и манить своей красотой и ароматом. Пока им на замену рождались другие. Хрустальное чудо в прекрасной оболочке и то было испорчено, подмято весомым обществом при деньгах с лозунгом: «Нам нужно прекрасное будущее». А на самом деле очевидный выбор породистых самок для самцов, не более того.       Пока ново — радует глаз, словно игрушка.       Чонгук прикладывает пальцы к разбитой губе и долгое время смотрит на крошечную капельку крови. Воля к борьбе, вот чего им не хватает. Дикий страх в медовых глазах и предательски загнанное одинокое сердце. Даже если очень постарается, он уже не забудет этого, потому что отпечатано под коркой.

***

      В силу своего характера Чонгук никогда не задумывался о семье и не влюблялся до сбитого пульса. Не потому, что он был каким-то другим или особенным, или мыслил не как все в дурацком поэтическом образе «не как все, и мне нужно что-то особенное, родное». Нет. Он просто принимал блага жизни и чувствовал. Его нельзя назвать чувственным, но той самой трепетности в нём намного больше, чем может показаться на первый взгляд.       Он тоже живой. Он тоже имеет право бояться, ненавидеть и любить. Просто пока не пришло время или не подходящий момент, Чонгук не знает, просто всё получается само собой.       Сидя на ступеньке у чёрного выхода и глядя на свои ладони, он до сих пор помнит их оттенок в день смерти отца. Узурпатора для слабых и властного добродетеля для собственного сына. Чонгук не принимал тех правил, почему-то противился и совершенно не воспринимал уроки отца о том, как следует обращаться с омегами, потому что они слабее. Почему-то те правила никак не хотели складываться в юной голове.       В Чонгуке росло нечто другое. Отвратительное и кровожадное. С каждым разом, слыша мольбу хрупкого голоса из спальни отца, хотелось ворваться туда и прекратить этот ужас. Он подпитывал своего зверя нарастающим гневом, смотрел пристально на родителя за утренним завтраком и искренне не понимал, чем его так привлекала эта власть над беззащитными. Возможно, в этом есть причина и она существует, но для Чонгука это было нечто чужеродное. Неправильное.       Стальной запах крови забился в нос, руки болели, дыхание было загнанным и тяжёлым, а взгляд тёмных глаз не выражал ничего, кроме нездорового, немного безумного блеска. А потом тёплые объятия и полюбившийся аромат лилий. Хёнбин всегда был тёплым и нежным, хрупким и понимающим. Чонгук любил его до спазмов в груди. Чонгук дорожил Чжису до щемящей дрожи в руках. Чонгук умел любить, несмотря на свой сложный характер, и вместо слов всегда действовал, возможно, слишком резко, но именно эти люди его понимали.       Чонгук немного потерян из-за Чимина. На каждое его действие омега каждый раз реагирует по-разному. Он видит в этом тельце великую борьбу и хаотичную панику перед большим миром.       — Ч… Чонгук, — еле различимый шёпот действует отрезвляюще. Альфа оборачивается слишком резко, чем ещё сильнее пугает побледневшего омегу. — Он… он…       Чонгук обмирает на месте, смотрит снизу вверх и не понимает, что с Чимином. Тот бледнее мела стоит в метре от него, дрожит и, не моргая, смотрит в ответ. И только сейчас до него доносится звук колокольчика у входной двери. У них посетители в такое позднее время? И эти посетители до смерти напугали омегу.       Чимин собирался уйти в свою комнату, когда взглянул в окно в главном зале, где как раз Чжису опускал жалюзи.       Он не перепутает эту модель автомобиля ни с чем, а через опущенное стекло заднего сидения до боли в мышцах знакомый профиль. Чимин, даже если бы очень хотел, не смог бы забыть. Ноги наливаются свинцом, дыхания вдруг начинает не хватать до жжения в лёгких.       Виен. Чимин замечает альфу и несдержанно ахает, когда видит его искалеченное лицо, прямую спину и сосредоточенный взгляд, в то время как он в поклоне открывает дверь своему господину. Чжису улавливает странное скопление людей на противоположной стороне улицы и замирает с поднятой рукой к жалюзи, узнавая близкого друга в компании презентабельного мужчины, выходящим из автомобиля.       Первой мыслью становится Чимин, Чжису с паникой оглядывается, уже собирается сорваться наверх, но видит омегу застывшим в проёме коридора и кухни.       — Беги, — сказано одними губами, без единого звука.       Чимина продирает животный страх, паника резонирует с дикой болью в метке и тех местах, что ещё помнят до сих пор не сошедшие следы. Мозг отказывается трезво соображать, а тело немеет. Почему именно это место? Как он нашёл его? Мысли вихрем проносятся в голове, мешая хладнокровно мыслить, а искалеченное лицо Виена лишь подтверждает догадку.       Хотя бы жив.       Чимин дёргается с места и вылетает на кухню в сторону чёрного выхода. Он уже научен бежать. Ноги в кровь сотрёт и лёгкие сожжёт, но сбежит. Увидев у выхода Чонгука, Чимин лишь на мгновение теряется, пытается выдавить из себя хоть что-то членораздельное, но, кажется, альфа сам всё понимает, когда звучит дверной колокольчик.       Звук будто эхом проносится по помещению и больно бьёт по омежьим ушам, отчего он весь съёживается и на деревянных ногах позволяет себя потянуть на улицу. Чонгук, особо не церемонясь, хватает Чимина за руку и тянет ближе к выходу. Он быстро снимает свою кепку и толстовку, оставаясь в одной футболке, надевает всё это на онемевшего омегу и немного грубовато хватает того за щёки ладонями, заставляя задрать голову и посмотреть на себя.       — Дыши, — шепчет он, пытаясь достучаться до омеги, — ну же. Нам нужно уходить.       — Чжису…. — в медовых глазах пробиваются осознание и новая волна страха.       — С ним всё будет хорошо. Давай.       Чимин слушается, кусает себя с внутренней стороны губы и мчится следом за альфой, удерживая в своей ледяной ладони чужую, горячую. Чонгук не решается сесть на мотоцикл, он выглядывает из-за калитки на заднюю часть улицы, она гораздо уже главной, никаких посторонних людей и машин на перекрёстке. Значит, можно идти.       Он выводит омегу за собой и ведёт в противоположную от кафе сторону. Они идут ближе к стенам чужих домиков, где-то ярко горит свет из окон, где-то слышится шум телевизора или редких разговоров, но Чимин словно в вакууме. Он слышит лишь биение своего сердца и видит широкую спину альфы, в котором ещё вчера успел усомниться. А теперь он так бесприкословно идёт следом и крепко сжимает его ладонь.       Чимин всегда боялся доверять людям. Ему сложно не из-за великого предательства, которое могло бы его потрясти, ему сложно потому, что не доводилось ещё получать должной помощи, кроме Виена. И из-за Чимина тот теперь пострадал, и будет ли он дальше в порядке? Омегу это пугает и заставляет сожалеть. Он не понимает цели той жертвенности, не понимает, что люди могут жертвовать всем ради близких и это исключительно их желание.       Сколько они прошли, два или три квартала, Чимин не считал, но ближе к выходу на пляж Чонгук сворачивает к домику, оглянувшись и прислушавшись, он пропускает омегу первым на порог тёмного коридорчика и только потом заходит следом, закрыв за ними дверь на замок.       — Г… Где мы? — Чимин промёрз и от холода вечерних улиц, и от колких нервов.       — Это мой дом. Приобрёл недавно, — альфа не зажигает свет, подходит к окну и выглядывает из-за шторки, осматривая улицу, придираясь буквально к любой тени.       — Двойное дно, — Чимин нервно усмехается. — Наследник великих капиталов страны живёт в деревне и снимает крошечный дом.       Чонгук оборачивается и подлетает к омеге, когда тот обессиленно вдруг валится на пол, сползая по стене.       — Ну-ну, тише, — альфа подбирает омегу в самый последний момент и оседает следом на пол, прижимая того к своей груди спиной.       — С Чжису всё… будет хорошо? — у Чимина заплетается язык, ногу болезненно тянет от недавнего бега, а грудную клетку разрывает от бешеных ударов, вдруг становится невыносимо жарко, когда одна широкая ладонь ложится к нему на грудь в район сердца и совсем легко прихлопывает успокаивая. А другая прижимает теснее за талию. — Всё будет хорошо, я обещаю.       Этот шёпот действует правильно. Чимин не слышал таких слов ни от кого прежде, тело ломит от нагрузки, а темнота и тишина дома убаюкивают.       — Эти слова, — омега шепчет и зачем-то всё равно прислушивается к шуму за дверью, — я сотни раз говорил их себе, но они не помогали мне.       — Ты не один. Теперь не один, — Чонгук знает, какие слова говорить, на что давить теперь, и чувствует, как омега понемногу расслабляется в его руках и касается его руки на своей талии. Чимин приобнимает его руку, судорожно вздыхает и странно вздрагивает. Словно борется с чем-то, крепче цепляется пальцами и жмурится с силой, поджимая губы, выпуская наружу слёзы.       Альфа прислоняется щекой к влажному виску омеги и прикрывает глаза, когда слышит сиплое и такое слабое: «Спасибо…»