Бездна

      День перед судом выдался поистине ужасный. Руби не смогла заснуть, хотя была уверена, что вот-вот упадет в обморок от усталости, проститутки больше не приставали, но из-за того, что Руби отказалась есть ей ещё раз досталось. По лицу не били, знали подлецы, что если прокуратура заметит, то им достанется. Кодекс гласит, что никакие приступления не могут обязывать работников полиции и надзерателей издеваться над заключёнными, но никого это не волновало. Ноги покрывать свежими, еле видными синяками, которые потом превратяться в гематомы, она похрамывала на одну ногу, запястья были синие, она пыталась вырываться и позже ей дали понять, что зря. К тому же в голове настолько сильно звенело от боли, что она была уверена, будто мозги закипают в её голова вот вот взорвётся. Её болезненный вид больше напоминал зомби. Синяки под глазами, бледность лица. Не в силах больше терпеть, её глаза были стеклянные и она вот-вот была готова разревется только от усталости всех видов. Она так скучала по Эббигейл и лишь одна мысль о том, что её машины не оказалось в тот день успокаивала.       На суде оказалось больше людей, чем Руби ожидала. Казалось, там были все родственники людей, которых она убила. Точнее тех, кого упомянул агент. Женщины плакали, кричали, мужчины с отвращением смотрели, один попытался плюнуть Руби в лицо, но попал полицейскому, за что удачно был выставлен за дверь зала. Неумолимый гам был в помещении. Руби не было жаль этих людей, в конце концов она убила их не просто, потому что ей так захотелось. Они "заслужили". Она ничего не испытывала, кроме убивающей боли в голове.       Руби заперли в камере, холодные наручники давили на синяки на запястьях. Лодыжка болела и опухла, а в глазах двоилось. Её ещё даже не посадили, а она уже думала о том, что намного лучше было бы просто умереть. — Тишина в зале суда, — судья стукнул молотком заседания и в помещении резко воцарила тишина. Руби опустила голову и уперлась головой о решетку. — Казнить её, на электрический стул, отрезать ей все конечности к чертям, — крикнула какая-то женщина и была немедленно выставлена также, как и мужчина.       В ушах звенело, Руби подняла голову и зрачки тут же расширились. В самом углу зала стояла женщина в черном с заплаканными глазами и не открывала взгляда от заключеной. Она совсем не привлекала внимания, из женщин двадцати с сухими глазами тут были меньше половины, они все кричали, но эта молча стояла, пытаясь сдерживать слезы. Получалось не очень.       Руби вцепилась в решетку, но тут же отпрянула от неё. Если заметят, что она ведет себя странно, то это вызовет подозрения. Что она здесь делает? Руби велела ей не высовываться, а она пришла сюда. Эта женщина совсем её не слушается. По синякам под её глазами Руби поняла, что она тоже не спала.       Эбби обещала себе, что будет держаться стойко, раз уж решилась прийти. Не хотела расстраивать Руби. Но казалось, что лишь она одна из всех присутствующих заметила её болезненное лицо, хромащую походку, даже синяки на тонких запястях заметила, когда Руби от дернули и край кофты обнажил руки и она сразу поняла, что ей досталось. Грудная клетка с болью сжималась. Ей было так жаль, что она готова была страдать сама, лишь бы Руби не испытывала боли. Ей так хотелось помочь и это бессилие убивало изнутри. Она еле стояла, чтобы не согнутся пополам от переполняющих чувств. Видеть её такой было просто невыносимо.       По решетке ударили, давая понять, чтобы Руби отошла. Ей повезло, что она успела убрать руки, ибо дубинкой ей бы наверняка сломало пару пальцев.       Ярость внутри Эббигейл вспыхнула, она дернулась, но тут же остановилась, увидев одновременно испуганный и строгий взгляд Руби. Казалось, что её действительно разрывает изнутри. Горячие слезы быстрыми потоками текли по щекам.       Суд шел слишком долго, слишком официально. Оторвав взгляд на секунду от Эбби, Руби заметила репортёров и фотографов. В ушах продолжало звенеть, но одну фразу она услышала слишком хорошо. — Приговорена к пожизненному заключению!       Губы Эббигейл дрогнули, она ухватилась рукой о стул, чтобы не свалится окончательно. Слезы так наполнили её глаза, что всё размазалось. Неужели она больше не сможет быть с Руби, неужели на этом всё? Она не сможет без неё, жизнь без неё невозможна.       Под аплодисменты и восклицания Руби выводят. Эббигейл закрывает рот рукой. Руби проходит совсем рядом. Она поворачивается и безумолвно шевелит губами, чтобы Эббигейл могла прочитать по ним: "я люблю тебя", и тут же скрываясь за дверью и радуется, что Эбби не успела увидеть её слезы. По сравнению с тем, что она больше не сможет даже прикоснуться к ней, срок длинною во всю жизнь это всего лишь анекдот.

***

      Следующие два дня были как в тумане. Руби хотя бы в чем-то повезло - в камере она была одна. По крайней мере, пока что. Подъем в пять утра, отбой в девять вечера. Всё строго по расписанию. В шесть утра завтрак, с семи до четырех вечера исправительные работы, в пять обед и ужин, а дальше свободное время. Поначалу все сторонились Руби и её это вполне устраивало. Общатся со всем ни с кем не хотелось. Думала она лишь об Эббигейл и мысли о ней успокаивали.       Поначалу всё казалось каким-то нереальным, будто ей всё это снится. В первый день она спала как убитая и около часа её не могли разбудить. В другой бы день, ей скорее всего бы досталось, но даже несчастным людям иногда везёт. Каша каждый раз подгорелая, другие заключённые смотря на неё озабоченно, будто гиены. Руби не обращала на них внимания, по крайней мере до тех пор, пока они её не трогали, хоть она и понимала, что везение не вечно и они лишь пытаются её анализировать, аккуратно подобраться поближе, чтобы позже сожрать. Работала Руби упорно, так что проблем не было. В свободное время читала, либо думала об Эббигейл. Казалось, что она должна была быть счастлива, что та в безопасности, не в тюрьме и спокойно проводит время. Может она привыкнет, остынет к ней и найдёт кого-то себе. Руби была бы действительно за неё рада, без сомнений. Но как же она по ней скучала, как она хотела снова вдохнуть её запах, прикоснутся к волосам, нежной коже, почувствовать её губы на себе, скучала по её голосу, теплу. А ведь прошло всего два дня. И ей оставалась всего лишь целая вечность. Черт, да она уже размышляла над планом для самоубийством. — Эй, ты, ласточка! — окликнули Руби.       Имен тут совсем не было. Каждого награждали клеймом клички. Ласточкой Руби прозвали за милое личико, но ей это не нравилось. Ласточка это птица свободная, а она находилась в неволе. — Сейчас я больше на попугая похожа, сижу в клетке. — Не ворчи, по вторникам время на свидания. У тебя пятнадцать минут, тебе лучше поторопится. — Это шутка? я сирота, у меня нет никого. — Говорю тебе не поясничай, нравишься ты мне, но раздаражаешь. Если я говорю что идешь, значит пришёл кто-то.       Чёрт... Сейчас в голову пришла мысль о том, что о ней думают сейчас Кэвин и Чарли. Наверное, они её ненавидят или ужасаются. Она бы их поняла, если бы они так поступили. Была уверена, что пришёл кто-то из них. Но был кто-то другой. И как же сильно она одновременно боялась и жаждала её увидеть. — Ты вообще в курсе, насколько тебе везёт? — надзирательница открывала дверь. Мужчин здесь не было, кроме некоторых охранников и ночных сторожей. Приимущественно потому, что они бы насиловали заключенных. Вот правда роль эта передалась другим женщинам... — люди с милым личиком, похоже, просто на уровне богов, — щелкнув замком на наручниках Руби, женщина вывела её. — Не понимаю о чем ты.       В коридоре было тихо. Это время после обеда, а значит все уставшие спят. Только к немногим приходили посетители. — Уж много тебе дозволено для... Для того, что ты сделала. Была бы ты на месте меня, толстой женщиной с кривым носом и вторым подбородком, тебя бы гнобили, а ты ишь, вот только пиздёнке твоей тяжко придётся, но если найдёшь защиту, то и то страшно не будет. — Мне не нужна защита. — Ага, конечно, — она пырхнула. Из длинного коридора они вышли в другой, менее брутальный, – к новеньким часто приходят посетители, но со времен всё реже и реже и где через годика полтора и вовсе пропадают, но к тебе гляди, каждый четверг будет кто-то приходить.       Руби молчала. Отвечать что-то на такие глупости она не видела смысла. Всё равно не дойдёт. — Кхм... — Руби подала голос, они уже почти дошли к залу, — так а кто пришёл ко мне? — Я ж от куда знаю? И самой интересно.       Ответ на этот вопрос они обе узнали меньше чем через минуту. Зал для встреч представлял собой небольшое помещение с длинным столом, от которого с каждой стороны были стулья. Две части огорождало стекло, фиксируя каждое место для человека. На каждом стоял апарат, вроде телефонной трубки, проведенный по обе стороны. В одной углу сидела девушка заключенная, общаясь, очевидно, со своим парнем. — Дальше сама разберёшься, — сказала та, с интересом поглыдывая на женщину, — у вас пятнадцать минут.       Проводница вышла, закрывая за собой дверь. Руби на секунду застыла. Удивления не было, но жар окатил тело. Она кивнула Эббигейл на место с другого края. Сели, взяли трубки по обе стороны. Но лишь молча смотрели друг на друга. — Тебе нельзя здесь быть, — заговорила первой Руби и увидела как глаза женщины перед ней наполняюстя слезами. Но она тут же подавила их порыв и успокоилась. По крайней мере, ей так показалось. — Я скучаю...       Боль тонкой веточкой коснулась живота Руби и стала проростать выше, к самому сердцу, нарочно задевая остальные органы. Ей так хотелось сказать, что она тоже по ней скучает, что она будет любить её до конца жизни и что мир без неё стал хуже прежнего. Она не могла даже оторвать от неё взгляда, всё вглядывалась в черты лица волосы, глаза, руки. Пыталась запомнить. Запомнить на случай, если больше никогда её не увидит. В голову пришла мысль нарисовать её, пока она помнит каждую мелчайшую черту. Но она молчала. Боялась, что если расскажет ей, то она что-то сделает. Точно что-то сотворит, лишь бы попасть к Руби. Но ей так не хотелось, чтобы эта птичка жила в неволе. Ей так хотелось сберечь её свободу.       Руби поднесла лицо к потолку с трудом выдохнув. Ком в горле не давал говорить, будто всё тело Руби сопротивлялось разуму. Может быть эти пятнадцать минут станут их последними. — Эбби, ты же слышала, что я буду гнить здесь по конца жизни. Я... Я... — Руби хлопнула ладошкой себя по лицу. Сказать, что всё это было шуткой точно не получится. Она зашла слишком далеко. Если бы Эббигейл ей и поверила, то никогда бы в жизни не смогла довериться кому-то, — господи, ты же знаешь что я люблю тебя, — не выдержала она. — Я тоже тебя люблю и ты тоже это знаешь, — прошептала Эббигейл, — я не брошу тебя, мне плевать будешь ты тут или нет, я не смогу без тебя. — Эбби, ты должна... Ты ещё молода, у тебя куча времени. У тебя есть время забыть меня и я уверена, что... — голос предательски дрогнул, — что если постараться, то ты сможешь. Так же как и сможешь найти кого-то себе... — Руби, что ты... — Пожалуйста, выслушай меня. Я правда люблю тебя и я хочу чтобы ты была счастлива, но со мной ты уже... Прости, что ввязала тебя в это всё, мне жутко стыдно, но оборачиваться уже слишком поздно. — Вот именно, Руби, оборачиваться слишком поздно, — Эбби начала не на шутку злится. Она никак не могла понять что за бред несёт Руби, — я влюбилась в тебя с чёртового первого дня, любила когда перевязывала руку, любила, когда узнала, что у тебя была передозировка, любила, когда ты играла со мной в "горячо-холодно", любила, когда увидела тебя ночью всю в... — Эбби, разговоры могут прослушивать...       Она запнулась. Прикрытие преступления это соучастие. Но плевала она на это. — Нравится тебе это или нет, но я люблю тебя и не смогу разлюбить потому что тебе так вздумалось.       Руби взглянула на часы. Оставалось меньше пяти минут,а всё шло совсем не по плану. — Эбби, ты сможешь, я знаю, что ты сможешь... На твоей работе узнают, что ты ходишь ко мне, у тебя будут проблемы. Большие проблемы. Эббигейл, — она тяжело вздохнула и понимала, что сейчас ей придётся произнести самые трудные слова за всю жизнь, — это конец, у нас больше нет будущего. Ты не можешь быть со мной. Ты меня не дождешься, потому что я буду здесь до конца своих дней, — она встала. — Руби! — Я вижу тебя сейчас в последний раз. Я знаю, что ты будешь счастлива. Но знай, где бы ты ни была, ты всегда будешь, — она опустила трубку и постучала по сердцу, уходя и оставляя Эббигейл со слезами и истерикой.