Мгновения жизни

      Коридоры, на удивление, были пусты, тихи и мрачны. Охраны нигде нет. Обычно по два человека на каждые пять метров пути. У входа Годжо никто не встретил. Пока он поднимался, его не отпускало странное напряжение. Глаза не видели и следа проклятой энергии или какого-то скрытого преступления. В голове устойчиво пульсировали мутные образы. Они мелькали и перекрещивались с реальностью. Очутившись в нужном коридоре, Сатору замер и распахнул глаза, стянув маску. Ярость и желание мести окутали с ног до головы. Сердце пропустило удар.       Стук. Пространство сузилось и удлинилось. Стук. Черные тени восстали словно из-под пола. Стук. Годжо видит по центру такую же фигуру с бешеным оскалом и светящимися в алом полумраке синими глазами.       Стены уже окрашены в красный. Мужчина сделал шаг, услышав тут же хлюпанье под ногами. Тела по краям разрывались, кричали от агонии, некоторые пытались бежать, но центральная фигура лишь поднимала руку и от того оставались лишь ошметки. Сатору словно ощутил брызг крови на лице. Он поднял руку, чтобы стереть фантомное ощущение, и сглотнул. Убийца повторил за ним, оскал стал кровожаднее. И сильнейший не заметил, как сам заразился настроением фигуры. Все вокруг посветлело, и Годжо шаг за шагом становился ближе к нему. Одежда тяжелела от чужой крови, немного липла в ногах. В голове настойчиво билась мысль: «Спасти любой ценой». И она посвящена только Юджи, его милому мальчику. Он остановился и уставился на самого себя. Его лицо теперь не скалилось, а тихо улыбалось, глаза выражали безумную нежность, но в душе клокотал гнев, черный и неистовый.       — Не позволю… — прошипел тот, смотря словно сквозь него.       Резко все исчезло. Сатору стоял прям напротив двери в штаб-квартиру, опустив голову, и ощущал фантомный аромат крови. Глаза горели ядовитой пустотой, а губы изогнулись в горькой усмешке. Мозг горел от вернувшихся воспоминаний. Они возвращались легко и быстро, словно пленку аккуратно уложили, почистили и только что включили. Дыхание ускорилось, его проняла дрожь. Годжо обессиленно взвыл, впиваясь пальцами в лицо, потом сильно сжал губы, ощущая на языке вкус крови Юджи.       — Я не мог, — прохрипел Сатору, но перед глазами так и стояли два хищных укуса, лицо отчаявшегося и уставшего Итадори. — Не-е-ет, прошу, я не мог…       Мужчина рухнул на колени, не обращая внимание на странную, непривычную тишину в этом месте. Сожаление, вина, ненависть к себе перетянули кислород, заставляя давиться от стоящих в глотке извинений. Годжо болезненно простонал, вспоминая взгляд Юджи после его пробуждения. Это не его вина, но почему же так хуево?       Виски перестали пульсировать, гореть пламенем, голова словно успокоилась, получив весь спектр эмоций и вернувшихся воспоминаний. Годжо поднялся и осмотрел себя, понимая, что это был очередной приход из прошлого. Как хорошо, что Сукуна увидел лишь последствия его несдержанности. Мужчина решительно распахнул двери совета и опять же встал, как вкопанный.       Холод неприятно кусал кожу, забравшись под воротник. Тонкая корочка инея покрывала стены. Все седзи порваны, покрыты кровью, некоторые сломаны вдребезги. Полы частично разрушены огромными глыбами льда. На один из ее пиков был нанизан старейшина. В центре много трупов охранников лежало в странных позах, словно их перекрутили несколько раз. Некоторым просто свернули шею, у двоих во лбу торчал штырь изо льда. Годжо засунул руки в карманы, не зная даже, как реагировать, но мрачный смешок вырвался сам.       — Видимо, кто-то не вытерпел.       Мужчина переступил через трупы, подходя к единственным уцелевшим седзи. Посмотрев за них, нахмурился. Сатору пересчитал тела старейшин и понял, что одного не хватает. От кресла несло знакомой проклятой энергией. Прикоснувшись к нему, Годжо неверяще усмехнулся. После Сибуя он думал, что никогда он забудет энергетику этого существа, использовавшего тело Сугуру и забравшего у него Юджи снова. Мужчина готов поклясться чем угодно, что проклятия на фестивале — его рук дело. Блядский Кендзяку сидел среди совета. Как давно? Почему он не почувствовал этого сразу? А потом понял, что слишком редко присутствовал на вызовах, да и тот осознавал, как опасно часто торчать среди старейшин. С ним могли советоваться и вне встреч.       — Вот почему палачом назначили Сукуну, — устало выдохнул Годжо, с печалью вспоминая ощетинившегося на него Мегуми.       Мужчина достал телефон, сделал несколько снимков и отправил сообщение по общей сетке шаманов. Он хотел уже уходить, но раздался звонок. Сатору ответил непривычно мрачно.       — Не скажу, что это было неожиданно, но выглядит странно, — выдал Нанами.       — И меня даже не обвинишь? — скептически спросил сильнейший.       — Это же не ваш почерк, — короткий смешок почему-то взбесил, — ледяными техниками не обладаете.       — Я выяснил, что среди совета сидел Кендзяку. Трупа не хватает и одно из мест пропитано его энергией, — Годжо вышел из штаб-квартиры и двинулся к выходу, пока по ту сторону молчали.       — Вызову криминалистов и Иери-сан на место, они недалеко должны быть, — наконец, сказал Кенто, а потом напряженно добавил: — И еще, Фушигуро-кун звонил, на техникум напали. Итадори-кун там один.       Сатору нахмурился, в голове помутнело от беспокойства. Он так зацепился за слово «один», что почувствовал себя раненным зверем. Снова, снова Юджи решает проблемы магического мира, куда не хотел вмешиваться, а ведь Годжо обещал. Так много обещал. Промычав что-то в ответ, мужчина бросил трубку и растворился в пространстве.

***

      Парень тяжело дышал, смотря в небо, окрашенное золотыми проблесками. Руки отяжелели от чужой, мерзкой, проклятой крови. Пальцы все еще были погружены в уже похолодевшие глазницы. Метки струились по телу, вторая пара рук пропала, оставив дыры в одежде. В янтарных глазах зияла пустота, словно вся усталость этого мира упала ему на плечи. Укусы чесались от быстрого заживления. Желудок скрутило. Ему так хотелось очиститься от скверны. Кожу стянуло черной корочкой. Радовало, что дышать стало легче и что Сукуна жив, здоров. Если он сейчас умрет, то точно не будет жалеть. Тело переполнено божественной мощью, которую он сейчас не в силах подавить. Слезы сами выступили. Младший из близнецов и сам не мог объяснить причину своего состояния, близкого к кататонии. Он должен опустить барьер, освободить щит Тенгена. Юджи телом ощущал по его сторону вспышки чужих энергий. Внутри, кроме парня, никого не было. Это оказалось рискованно. Лишних жертв не хотелось. Итадори тяжело вздохнул, опустил взгляд на тело Норитоши. Череп треснул, открывая место расположения проклятого мозга. В черной жидкости лежал расплывшийся мозг — склизкий фарш. Лениво моргнув, парень нахмурился от того, как жгло веки. Глаза воспалились, еще и слезы он тут пускает. Ему не жалко его. Юджи ощущал умиротворение от знания, что он отомстил за тысячу забранных душ. Только странная пустота сжирала. Видимо, это последствия техники или усталость.       Юджи поднялся на ноги и пошатнулся. Голова кружилась. Он выставил ногу в сторону, пытаясь сохранить равновесие. Из носа хлынула кровь. Сматерившись, Итадори нервно вытер ее рукой. Печати с тела сошли и купол рассыпался. Глаза сами устало закрылись, а потом распахнулись с чужими шагами. Прямо на него буквально летел обеспокоенный Сукуна, а за ним шел мрачный Годжо. Губы сами расплылись в широкой улыбке, от чего сухая кожа на них тут же лопнула. Дыра в груди немного затянулась, когда его тело сжали родные руки. Сверху на них тут же навалился Годжо, положив ладони на их макушки. Необычайно молчаливо, без ребячества и так трепетно, что Юджи не смог сдержаться. Парень вцепился в обоих, как в единственное спасение, и снова провалился во тьму. На этот раз не ощущая ни единого беспокойства, он спокойно упал в сладкое забвение, не пытаясь и очистить себя от скверны.       Сукуна словил осевшего брата, нахмурив брови. Он глянул на сенсея, который с неимоверной тоской и сожалением смотрел на Итадори, и не понимал природу таких чувств. Но старший почему-то знал, что ответ ему не понравится. Мегуми с Кугисаки появились рядом. Брюнет не мог не прикоснуться к другу, который выглядел так бледно, устало. Рука сама зарылась в нежно-розовые пряди, убирая их со лба. Затем он молча взял салфетки у Нобары и оттер засохшую черную жидкость. За все время никто не сказал и слова. Фушигуро отчаянно кусал губы, желая обнять Юджи, но тот уютно устроился в руках брата. Годжо же всячески сдерживал собственнический порыв: отобрать салфетку, самому убрать грязь с нежной кожи и поцеловать каждый участок. Мегуми не имел право касаться Итадори так, словно он уже принадлежит ему.       — Мы отправимся домой. Фушигуро, принесешь мне мою сумку, — глухо сказал Рёмен, поднимая на руки драгоценную ношу. — Если что-то случится, знаете, где искать.       Удовлетворившись кивком от друга, он развернулся и босиком пошагал в сторону выхода с территории техникума, где стояла машина Нитты-сан. Сукуна периодически бросал взгляды на младшего, понимая, как тот похудел, осунулся в лице. Сжав зубы от отчаяния, он прижал его к себе. Дикий страх, охвативший его в тенях Мегуми, чуть не свел с ума, а новость о том, что по ту сторону его солнце осталось один на один с Кендзяку, привела в панику. Он пытался, честно пытался пробиться сквозь барьер, но тот не пускал, отталкивал. Годжо возник беспокойный и молчаливый, что только подогрело нестабильного Сукуну. Сильнейшего золото обожгло, чуть не поглотив. Им пришлось ждать. Старший обещал себе защитить брата, но также не справился с данной задачей. И не ему злиться на сенсея, который тоже оплошал.       — Не переживай, скоро ты окажешься дома, — тихо прошептал он, целуя в макушку и тут же замирая, зажмурившись.       Пахло от него так знакомо, тепло, что легкая дрожь прошла по телу. Осторожно Сукуна положил Юджи на задние сидения. Нитта понимающе посмотрела в зеркало. Она тут же села за руль, как увидела шамана с ношей в руках. Парень укрыл его пледом, лежащим тут на случай ночных миссий, и тихо захлопнул двери, ожидая снаружи Фушигуро. Тот не застал себя долго ждать и появился с вещами.       Брюнет молча проводил черный автомобиль печальным взглядом, а прежде чем развернуться, прижался губами к пальцам и отправил вслед поцелуй, наполненный немой благодарностью и тихими чувствами.