Мгновения жизни

      Юджи не понимал, что с ним происходит на самом деле. Все это подходило под описание эмоционального отходняка, словно он привык, да, действительно, находиться в напряженно-собранном состоянии. Парень будто искал неприятности целенаправленно, наверное, поэтому оказался посреди лесополосы за пределами города. Удивительно ощущать первый ранг так близко к Сендай. Это характерно для Токио — гулять и случайно нарваться на высокий уровень. Проклятье не передвигалось, словно осело на границе, не подавая признаков жизни. Все маленькие патрули проходили без проблем, да и сейчас переживать не о чем. Но мрачное веселье не пропадало после битвы, а нагнеталось, накапливалось. Каждую ночь собственное сознание сводит с ума, ломает принципы, взращенные дедом. В последнее время боль стала отрадой, даже маленькая царапина дарила мимолетное удовольствие. Эта мизерная доля позволяла дышать свободнее. Он ведь и забыл, как до всей этой заварушки тушил сигареты об ладонь. С приходом магического пиздеца было как-то не до этого. Встречи с Годжо увеличивали душевную тревожность. У обычного человека эйфория от мимолетных прикосновений, объятий не должна вызывать панику. И дело уже, кажется, не в Годжо и в том, что он сделал тогда. Итадори понял — он в принципе не способен довериться никому полностью и без остатка. Парень контролирует себя с ними в той или иной степени, старается не обидеть, не выдать какую-то информацию, а в свете признания Фушигуро все стало еще сложнее. Но это вообще не объясняло вернувшиеся кошмары и чуть ли не маниакальное желание свернуть горы. Настроение стремительно летело вниз по мере раскручивания причинно-следственных связей. Ему хотелось либо выговориться, либо просто кому-то врезать. Соответственно он готовился ко второму, потому что проклятье становилось все ближе.       Зазвонил телефон. Итадори удивленно посмотрел на время и на надпись «Гуми». Нет, они часто созванивались ночью, но сейчас было слишком рано для этого. Ответив, он ожидал что-то плохое — а, нет, просто предчувствие Мегуми. Который раз парень поразился тому, как тонко тот ощущает его и не скрывает ничего. Диалог всегда простой, без двойного дна — в этом плане они с Суной похожи. Состояние оказалось настолько расшатанным, что после вопроса: «Чего именно ты боишься больше всего?» на глазах выступили слезы. И Юджи застыл на месте, смотря в одну точку, видя ленты проклятой энергии, опоясывающие деревья. В мыслях возник Сатору со своими громкими обещаниями, яркими чувствами. Он ощутил свои сомнения, которые тут же отозвались неприятной дрожью, и представил, как мужчина уходит от него, так и не получив того, чего ждал. Итадори же не идеал, он и понятия не имеет, чем заслужил эту всю… любовь? Он понимал — очередной удар по нему закроет его душу окончательно, и под раздачу попадут все. И скрывать от Фушигуро казалось несправедливо, поэтому выдал все, как есть. Может, это оттолкнет друга с его нежными чувствами, но Юджи уже не хочет держать это в себе. По крайней мере, сейчас точно, но на следующий день пожалеет о своей короткой слабости. День оказался тяжелым, смена изматывающей, а мысли неподъемными. Душа чего-то хотела, тянулась и искала, а парень ощущал себя загнанным зверем.       Тело само двинулось в сторону проклятья. Голова пухнет от размышлений. Проклятая энергия стала сильнее, более видимой. Азарт на мгновение промелькнул в налившихся бронзой глазах, поэтому звонок оказался сброшен с пронзительным возгласом. Посреди леса стояла кроватка, откуда этот крик и раздавался. Юджи поморщился, замечая, как окружение начало искривляться. Одно мгновение и выросли стены чужой территории. Колыбельная звучала знакомо. Проникала в саму душу, мозг, перекликаясь с душераздирающим детским плачем. Перед глазами промелькнуло лицо матери, безразличное с отпечатком безумия, шепчущей ему на ухо эту мелодию. Популярная в Японии колыбельная.       Итадори поднял руку, желая применить технику, но мать схватила его за запястья, шепча: «Тш-ш-ш, спи, папа не обидит». Хрип вырвался из груди. Веки тяжелели, но краем глаза Юджи заметил движение. Оцепенение сошло, он отпрыгнул и прошипел. Вместо знакомой комнаты с матерью перед глазами предстали стены из плоти, сокращающиеся в определённом ритме, а посреди всего этого возвышалась изуродованная женщина, беременная. Ее живот оказался вскрыт, кровоточил, а в полупрозрачной плаценте передвигался ребенок, растягивая оболочку маленькими ручками. Ее длинные черные волосы обвивали все пространство и превращались в лезвия. Вместо груди зияли загнившие раны, похожие на раковую опухоль. Тонкие ноги и руки, ребра выпирали. От нее не несло привычной вонью. Это не был дух, а проклятый. Итадори ощутил горячую влагу, пробежавшую по лицу и поднес руку. Посмотрев на пальцы, он увидел кровь. Резким движением стер ее рукавом и отпрыгнул еще дальше от острых прядей волос.       — Он… уби-и-ил меня и на-шего ребенка… — простонала она, из стен вылезли огромные женские руки. — Я… Хотела за-ботиться… Останьс-я со мной… Я о те-бе позабочусь! Папа боль-ше не обидит!       Обратная техника не работала почему-то полноценно, словно в белой жидкости на ее волосах был яд, затормаживающий заживление. Теперь на месте глубокой раны зиял шрам. Сматерившись, Юджи уклонился снова, стараясь практически не контактировать со стенами, которые стали выделять ту же жидкость. Пахло молоком. Его чуть ли не тошнило. Ядро было на виду. Этот… нерожденный ребенок. От осознания данного факта стало неимоверно больно. Он не мог себя пересилить. Знание, что это не порождение негативных эмоций людей, продукт жизнедеятельности, а реальный мыслящий проклятый человек. Выжившая женщина испытала настолько сильный стресс от произошедшего, что прокляла себя и, видимо, убила своего палача. Если бы она не сошла с ума, то стала бы кем-то наподобие Чосо. От нее пахло кровью и молоком, как от его матери до того, как ее сожрало нечто. Почему именно сейчас? Почему он не может просто прекратить страдания бедной женщины? Так слаб и немощен.       — По-чему ты плачешь? Мама хо-чет тебя защитить, — она потянула руки и вместе с ними на него двинулись те самые из глубин проклятой территории.       Щеки щипало от соли, а тело замерло на месте. Он наблюдал за ней, не делая абсолютно ничего. Итадори так устал, так хочет отдохнуть, не думать об окружающих. Он скучает по маме, той самой. Мозг сам нарисовал длинные нежно-розовые пряди и улыбку с нежным: «Юджи, мой мальчик». Уже не важно, что его окружает оболочка из плоти, что раздается плач с колыбельной и что сейчас Юджи просто умрет. Губы изогнулись в ломаной улыбке, глаза закрылись в ожидании, но вместо этого сквозь веки его чуть не ослепил свет.       Прищурившись, он больше не слышал громких, ломающих изнутри звуков. Воздух стал чище, двойное сердцебиение не сводило с ума, но пелена слепящего света еще не спала. Итадори и двинуться толком не мог, пока его не сжали в крепких объятиях. Сделав вдох, парень понял, что и не дышал до этого. Из груди невольно вырвался хрип. Он уткнулся носом в черную футболку и с облегчением почувствовал запах одеколона Годжо. Мужчина поднял голову ему и нахмурился, замечая между бровями косой глубокий шрам. Пустой болезненный взгляд пугал. Юджи обладал сильными способностями, смог убить Кендзяку, остановил Круговорот смерти, но сейчас не смог справиться с первым уровнем. Данный факт сбивал с толку. Сатору не понимал, что происходит. Все это попахивало желанием смерти. На их встречах мужчина замечал, что с каждым разом его гиперактивность росла, как и желание прикосновений. Годжо кинул взгляд в сторону, где лежало два тела: мужчина и беременная женщина. Могла ли ее техника что-то всколыхнуть в парне или же что-то было до этого…       — Что произошло? — учтиво и тихо спросил шаман.       — Я… Не знаю, — спустя несколько минут отчаянно сказал он. — Она напомнила мне маму и я… Не смог. Я так устал, Сатору.       Сердце мужчины пропустило удар и забилось в бешеном ритме. Сжав губы, он прижал его к себе крепче. Футболка мокла от горячих слез, но ему было так плевать. Не хотелось отпускать Юджи ни на секунду. Сомнения насчет своих чувств улетучились окончательно. Он его любит до помутнения рассудка, до абсурдной ревности и готов терпеть наличие Фушигуро в жизни младшего из близнецов. Хотелось подарить ему весь мир, все свое спокойствие, чтобы он не страдал и, наконец, доверился Годжо.       — Я всегда рядом, слышишь? — эти глаза сведут его в могилу. — Расскажи мне.       Горькая усмешка была вознаграждена легким прикосновением губ к новому шраму в знак принятия.       — Мне оказалось тяжело жить нормальной жизнью. После окончания этой… заварушки… Я начал снова погружаться в прошлое. Раньше присутствие старика как-то сдерживало это, но сейчас оно вышло на новый уровень, — короткий всхлип. — Думал, что с возвращением Суны все устаканится. Да и у нас с тобой, вроде, все нормализуется. Однако мое недоверие к людям оказалось настолько сильным, что я решил уйти от всего этого.       Годжо во время его слов зарывался ладонями в нежно-розовые пряди и аккуратно водил по коже. Знакомое теплое чувство и легкое волнение снова охватили Юджи, вызывая ту самую тревожность и желание сбежать.       — И даже сейчас я хочу спрятаться от этих чувств, — Итадори пристально вгляделся в завороженные глаза цвета бескрайнего неба. Так спешил, что маску или очки не надел. — Я так устал от этого. От кошмаров, где меня все покидают.       — Я никогда тебя не брошу, — уверенно сказал тот, стараясь в эти слова вложить всю свою любовь.       На это Юджи опустил голову. Как же хочется верить. Окружить себя людьми? Умереть правильной смертью? У него вообще когда-то что-то получалось нормально? После первого шага за грань он осознал, что все люди умирают в одиночестве. Неважно, кем они там были до этого момента. Картина мира разрушилась окончательно, когда появилось время на размышления и боль. Так хотелось снова найти опору, ведь собственная уже не держит. Ту, с которой он мог поделиться всем и не быть осужденным.       — Поцелуй меня, — поджав губы, пробормотал он. Годжо аж на мгновение дар речи потерял.       — Уверен? Мы можем не торопиться, — длинные дрожащие пальцы аккуратно погладили позвонки на шее.       Итадори поднял глаза на него. Сатору внутри себя взвыл от переполняющих эмоций и осторожно прижался к холодным искусанным губам парня. Шумно втянув воздух, он старался себя сдержать. Сначала тот напрягся, а потом расслабился, сжав руками чужие предплечья. Годжо ощущал, как его колотит. Руки скользнули на ключицы. Юджи выдохнул ему в приоткрытые губы и сам уже обхватил неловко нижнюю, как бы пробуя. Мужчина в ответ провел кончиком языка по его верхней и приблизился, уже смелее прижимаясь. Он жадно сглотнул слюну, когда тот оторвался, чтобы выдохнуть. От волнения задержал дыхание. Сатору резко впился в чуть опухшие губы, упиваясь их мягкостью, вкусом, каждой трещиной, ранкой. Языком проводил по кромке зубов. Желанный, любимый человек добровольно подпустил его. Эйфория кружила голову, а чужие неловкость и неопытность пробуждали чудовищную жажду. Юджи в ответ коснулся кончиком языка его, пока тот пробегался по нижнему ряду зубов, и осторожно провел. Руки Годжо резко переместились на талию парня и прижали к разгоряченному телу. Под чужим напором Итадори раскрыл рот сильнее, позволяя углубить поцелуй. Язык мужчины охватывал его, сталкивался, а иногда он затягивал того себе в рот и посасывал кончик. Взгляд от удовольствия плыл. Тело словно било током от жадных дрожащих прикосновений под толстовкой. Кислород кончался. Юджи со сдавленным стоном разорвал поцелуй и откинул голову назад, открывая шею. Годжо с наслаждением уткнулся ему в шею, вдыхая запах парня и ощущая волну возбуждения от осознания, что его мальчику хорошо. Пока Итадори пытался оклематься, тот покрывал шею, линию челюсти, скулы легкими поцелуями, как бы успокаивая.       — Я тебя не брошу, — шептал шаман между ними, а затем закрепил свои ласки простым прикосновением к приоткрытым губам. — Никогда. Доверься мне.       — Сатору, — беспомощно прошептал Юджи, — я так скучал.       — Я тоже, тоже, — когда он называл его по имени таким голосом, хотелось упасть ему в ноги. — Тебе нужно поспать.       — Да.       Он уткнулся ему в грудь и прикрыл глаза, наконец-то позволив себе отпустить.