You Don't Need A Gun To Shoot Me

      Шерсть под пальцами мокрая и грубая, забираясь отдельными волосками под тонкие края ногтей, она впивалась в нежную кожу от слишком сильного сжатия густого волчьего загривка. Тонкие ноги, испещрённые бесчисленными ссадинами и бутонами синяков, со всей силой, оставшейся в юном измождённом теле, сжимали пятками волчьи бока, что вздымались от длительного бега. Лежащий без капли сил на спине оборотня, омега едва приподнимал светловолосую голову, лишь слегка приоткрывая лазурные глаза в бушующем любопытстве. Лёгкие наполнялись пронизывающим ароматом ночи, поглощённой ливнем.       Чонгук пах сырой землёй.       Под толстым слоем шерсти легко прослеживалось, как двигались острые лопатки, как вздымались рёбра и плавно перекатывались натренированные мышцы. Зарывшись пальцами чуть выше загривка, Тэхён с силой сжал шерсть так, что грубые волоски, заломившись, торчали острыми кончиками в кулаке. Холод превращался в лёгкую дрожь, от которой стучали зубы, пробирался под тонкую ткань, что некогда служила юноше белоснежной и правильной одеждой.       Сознание медленно исчезало, растворяясь опиумным дурманом и превращаясь в набор кадров, что сменяли друг друга лениво и неохотно. Где-то на задворках мутного разума Тэхён поймал за юркий хвост мысль о том, словно он находился в колыбели, которая укачивала омегу с беззвучными обещаниями о том, что всё вокруг — не более, чем страшный сон. Юноша верил им безоговорочно, с лёгкостью поддаваясь липкому дурману и крепко сжимая подрагивающие веки, длинные ресницы на которых слипались от дождя и остатков густой грязи.       Тэхён никогда бы не вспомнил свои ощущения от влажного волчьего носа на собственном лице и шее, что уткнулся в линию вены, где медленно играл пульс под тусклой кожей, пока тело утопало в колючей траве.       Ливень, разрывающий тёмное небо, никак не хотел прекращаться, как и протяжный вой, который разносился, будто со всех сторон разом. Он приближался и отдалялся, держась на хрупкой поверхности сознания достаточно цепко, чтобы юный омега предпринял одну единственную попытку подняться на ноги, оставшись одинокой фигурой в круге белого света фонаря.       Чонгук любил ощущать чужую гордость, направленную исключительно на него. Он самую малость нуждался в одобрении исключительно только двух оборотней, без которых не помнил своей жизни. Желание быть лучшим, единственным, тем самым, за кем обязательно последуют, — тлело в юной душе горячими углями, которые никогда не смели остыть.       Это вспыхивало, разгоралось и усмиряло свой пыл вновь. Чон не был тем самым спокойным морем, он всегда выбрасывал на песчаные берега пушистую пену от набегающих волн, поглощая собой всё, до чего только мог дотянуться.       Иногда юный альфа был тем самым котом, что ранним утром гордо приносил в хозяйскую постель тушку некогда певчей и живой птицы.       И сейчас, с лёгкостью перешагивая три ступени и забегая в дом, поглощённый ночной тьмой, юноша чувствовал, как в груди совершенно не хватало места из-за сердца, мечущегося в клетке из рёбер. Сегодня он был лучшим щенком, принося с собой не только алый след крови, что растекался по мокрому асфальту, но и драгоценную находку, за которую тот точно заслужил щедрую похвалу и сладкий, почти приторный омежий поцелуй в переносицу.       — Я сделал это! — голос эхом ударился о стены, возвращаясь отголосками обратно к хозяину, а свет в дальней комнате дрогнул, словно его кто-то пересёк. — Отец!       Сколько Юнги помнил этого тёмного, цвета ночного неба, щенка, он всегда был по-своему шумным, нагло забирая эту черту у одного омеги, вместе с которым тот представлял действительную угрозу. Громкий и ворчливый, находящий успокоение в тишине цветущего сада, Мин видел в этом чистом существе не только себя или же своего супруга, но и отражение всего мира. Только девственного, нетронутого болью и грязью.       Доминантный Альфа не чаял души в этом существе, как и Сокси, который отдавал всю свою любовь и заботу нерадивому и такому своенравному юноше. Сыну. К которому, признаться честно, Мин редко и самую малость испытывал ревность, что сразу же исчезала, стоило длинным и изящным пальцам коснуться гладкого подбородка, чтобы провести под ним мягкими подушечками.       — Отец!       Отставив полупустой стакан со скотчем на стеклянный столик, мужчина со вздохом поднялся с подлокотника кресла, встречая юный ураган почти лицом к лицу. Тот сиял, как начищенный до блеска револьвер, блистая настолько широкой улыбкой, что обычно пухлая верхняя губа норовила исчезнуть.       — Наконец-то ты сытый и довольный? — мягко и устало улыбнулся Юнги.       Грудь юноши стала словно больше, и Чонгук гордо расправил крепкие плечи.       — Один был ещё живой, я не тронул его. Принёс для тебя так быстро, как только смог.       Мужчина задумчиво кивнул.       — Только один из всей партии?       — До нас уже был беспорядок, там отвратительно воняло кислятиной.       — Хорошо, — растрепав и без того лохматую копну мокрых волос, Юнги сжал плечо юного альфы в одобряющем жесте. Мужчина сиял от гордости и любви к этому ребёнку. — Ты сегодня хорошо потрудился, малыш.       Кивнув, Чон с силой закусил губу, из всех сил пытаясь унять рвущееся наружу яркое счастье. Но непонятное чувство, появившиеся словно из ниоткуда, легко вытеснило гулкую радость и удовлетворение. Ушастый, нерешительно шагнув следом за родителем в очках в роговой оправе, от которых на переносице виднелись два красноватых следа, неожиданно замер, пытаясь расслышать уже знакомые сладковато-терпкие нотки в воздухе. Они исчезали.       — Где он?       — Он на улице, — уточнил Чон уже более спокойно.       — Ты хороший мальчик, Гу, — Мин приподнял уголки губ. — Хороший.       Отец никогда не разрешал приносить работу в дом.       Только с каждым шагом юный оборотень становился всё мрачнее, с волнением теребя кончик пушистого хвоста, забытый в человеческом обличье от переизбытка чувств и спешки. Что-то явно было не так, и Чон, будучи человеком, был не в силах расслышать весь спектр ароматных нот, которые могли рассказать больше, чем просто слова.       — Товар в плохом состоянии, да? — подал голос старший Альфа, и юноша вздрогнул, передёргивая плечами.       — В среднем, — протянул Чон, — я думаю.       — И ты пришёл один? Неужели никто не решился на помощь.       — Я обещал вернуться к стае после того, как закончу с поиском потерянного. Они отлично справляются и без меня, это долгая ночь. Всё в порядке.       — Не оставляй без присмотра этих болванов, — Юнги легко сжал мускулистое предплечье, толкая массивную дверь и пропуская юного оборотня вперёд. — Они могут уснуть от щедрого ужина. Волки — домашние псы, любящие хорошую еду и тёплую лежанку.       — Глупости.       Смех вспыхнул и сразу же угас, сменяясь тихой вибрацией рыка, от которой из-под приподнятой верхней губы выглянули два крупных клыка. Всё просто. Всё оказалось до смешного глупо и просто. Примятая изумрудная трава неподалёку от главного входа была не только перепачкана тёмными пятнами и песком, но и имела небольшую лужицу, что медленно проходила сквозь зелень, впитываясь в землю. С этого места, похожего на гнездо, где некогда лежал принесённый омега, тянулся тонкий след из алых капель, иногда смешивающийся с отпечатками рук от неудачного падения. Сердце юного оборотня сжалось, когда тонкая нить оборвалась за пределами территории, где был совершенно иной и опасный мир.       Потерянный омега сбежал, став лёгкой добычей, которую быстро прибрали к рукам уличные шайки.       Этот дом выполнял роль промежуточного пункта между поставками и аукционными домами. Здесь никогда не было ноги Сокси, для него это место было той самой ложью, которую говорят во благо. Находившийся в отдалении от огней города, пункт спрятался за раскидистыми ветвями сосен и имел свою тайну, которую никто не смел огласить. Только в безумные ночи, когда вой становился громогласным, а земля содрогалась от сошедших с ума волков, появлялись те, кто скрывался за спинами взбесившихся оборотней, чувствуя себя в безопасности. Криминальные группировки часто использовали подобное время, чтобы скрыть свои сделки за происходящим хаосом.       Визг шин раскатом грома проносился через ночную тьму, разрезая собой тяжёлый и влажный воздух, вызвав у старшего оборотня скрежет заострившихся зубов.       Всё просто и глупо.       Его забрали прямо из-под носа.       Эти безумцы часто наживались на подобном, забирая себе потерянных человеческих омег для перепродаж, подпольных публичных домов и чёрного рынка. Неблагополучные прослойки волчьего общества имели зуб на правящую семью Мин не в первом поколении, делая всё возможное, чтобы как можно сильнее навредить ей, показывая свою власть, наступив на горло. Свергнуть. Годы становились прошлым, забытым для всех, кроме этих группировок, в которых ненависть подобно грибку росла, забираясь в самый разум и пуская в нём корни. Они были бесконтрольны и жестоки, считая изгнание глупой шуткой.       Так удачно выпавший на аукционные дни, вспыхнувший животный голод сыграл лишь на руку, прикрывая группировку происходящим безумием. Одичавшая стая выслеживала драгоценный груз, желая не только полакомиться, но и получить с него прибыль. Многие синдикаты держали под собой нечто большее, чем просто чёрный рынок и желание мести.       Безвольное омежье тело выталкивало из себя воздух сипло и тяжело. Тэхён оказался для стаи, укравшей его прямиком из-под носа Главы, лакомым и сочным куском мяса, который попался так кстати — на тёмной трассе вдоль кромки сосен.       Это был словно подарок свыше.       А они были бесстрашны.       Стоявший под широким куполом чёрного зонта, Мин лишь недовольно цокнул языком, чуть ёжась от пронизывающего холода.       — Забудь, малыш, — мерным и сочащимся спокойствием голосом сказал тот. — Он ведь знал, что делал, когда решился на побег. Может, так будет даже к лучшему.       Чонгук ожидал чего угодно, будь то злость или ярость, но звенящее спокойствие было схоже со звонкой оплеухой.       В этой фразе не было и доли лжи, лишь скупая и хрупкая надежда. Ещё с самого детства Юнги приучали к этой неотъемлемой части его будущей жизни, будто это были поездки за город в конюшни к породистым скакунам. Только это были клетки и физическая сила, деньги — баснословные суммы, которые даже не укладывались в детской голове. Расчёсывая из раза в раз волосы человеческих омег, маленький Альфа никак не мог собрать картину происходящего в своих мыслях и обосновать её. Всё казалось неправильным и неверным, ведь чем отличается человек в его руках от него самого? Кроме наличия хозяина, свободы и жизни. Юнги, будучи маленьким Альфой, в своё время часто сбегал от занятых родителей в часы аукционов в тёмные подсобные помещения, принося перепуганным омегам покой и объятия, которые только могли позволить толстые прутья клетки.       — Но как ж… — Чонгук не договорил, поджимая губы от серьёзного и усталого взгляда отца, сразу же потупившись.       — Давай представим, что он умер для нас. Как и все остальные, — покачав зонтом так, чтобы крупные капли скатились вниз, Юнги взял юного оборотня за локоть, увлекая обратно в тепло тёмного дома. Так всегда делал Глава, забирая ещё маленького щенка с долгих прогулок, держа в своих пальцах крохотную мягкую ладонь. — Это был плохой день, волчонок, и такое бывает, ты не должен думать об этом больше, чем следует. За человеком всегда следует другой, так до бесконечности.       — Но он был жив! Я знаю это!       — Только в твоей голове, мой маленький щенок.

*

      Здесь было сыро и убийственно душно. Тэхён осторожно перевалился на другой бок, хмурясь от того, как в тело вонзалась, словно иглы, сухая солома, причиняя достаточно сильную боль. Звуки образовали собой фон из шумов, глухо долетевших до сознания. Ким чувствовал лишь жар и взмокшие на затылке волосы. С трудом приподнявшись на локтях, омега попытался приоткрыть слипшиеся воспалённые глаза, слепо водя головой из стороны в сторону, чтобы отыскать источник почти неслышных голосов. Ароматы, казалось, становились сочнее и гуще во влажном воздухе помещения, создавая между собой нечто, подобное настоящему Аду. Тэхён не чувствовал себя самим собой, только сильный дурман, будто опиумный дым, что был неотъемлемой частью воздуха.       — Всё хорошо, милый, — прошелестело где-то сверху, а нежное прикосновение коснулось бледного лица, запрокидывая голову и касаясь закрытых глаз кончиком влажной ткани. — Всё хорошо, ты в безопасности. Ты сможешь посмотреть на меня?       Всё расплывалось, растекалось приглушёнными пятнами, только голос становился более чётким. Юный омега разом ослабел и почти рухнул обратно в солому, но был с нежностью придержан тёплыми объятиями со спины.       — Вот так, ты такой молодец, мой милый.       Приятные прикосновения влажной ткани обласкали лоб, покрытый испариной, испещрённые тонкими царапинами щёки, а затем легко коснулись глубоких ссадин, что украсили собой нижнюю губу юноши, запёкшись грубой коркой. Когда ресницы стали чистыми, обессиленный Тэхён наконец приоткрыл лазурные глаза, фокусируясь на светлом лице напротив, сияющем улыбкой.       — Привет, — мягко отозвался незнакомый омега, легко погладив гостя по щеке, некогда поцелованной солнцем. — Всё хорошо. Ты больше не один.       — Где я?       — Дома, мой милый.       Густые брови юноши сошлись на переносице в непонимании, и он озадаченно хлопнул ресницами, пытаясь собрать разум воедино. Язык никак не хотел слушаться, прилипая от жуткой сухости к нёбу и зубам.       — Я не понимаю, — со свистом выдохнул Ким, чувствуя макушкой чужое дыхание и тепло.       Если осмотреться, то можно было увидеть, как тут и там жались друг к дружке омеги, именно человеческие омеги, что с любопытством поглядывали на неожиданного гостя.       — Главное, что ты дома. Ты в безопасности.       — Ох… — только и простонал юноша, попытавшись сесть, пока разум стремительно заволокивало дымкой от яркой вспышки боли.       Пахло тошнотворно сладко, не давая покоя глубоким и внутренним инстинктам. Этот аромат дразнил собой спящие потребности, словно держа разум в постоянном искусственном и нервном возбуждении. Тэхён ничего не понимал и не помнил, кроме стойкого запаха сырой земли и шерсти. Встряхнув волосами, юноша всё же самостоятельно сел, поморщившись. Здесь стояли полумрак, шёпот и притаившийся за всем этим вакуум. Это пугало. Прочистив горло, Ким с трудом разлепил сухие губы, делая робкий вдох. В ушах — оглушающий звон, но судя по спокойным лицам омег, здесь и правда было безопасно. Юноши, что окружали Тэхёна, имели одинаковую светлую одежду, больше походившую на накидки, чистый внешний вид и совершенно спокойные глаза, не замутнённые и каплей страха, словно это было смирение. Только одно смутило юного омегу — здесь отчаянно пахло молоком. Найдя взглядом источник аромата, юноша покрылся красными пятнами смущённого румянца и поспешил отвернуться под весёлый смешок незнакомца перед собой.       — Он голоден, — прозвучало слишком звонко в тишине помещения.       Сознание медленно покидало Кима от переизбытка эмоций для слабого разума, а может, от дикой усталости. Юноша послушно упал в раскрытые объятия, почти не чувствуя, как его легко поднимают на руки, чтобы уложить в странное мягкое подобие гнезда из настоящей соломы. Здесь пахло спокойствием и жжёной карамелью. Трава оказалось мягкой, словно перина, и источала сладковатый аромат, в котором хотелось утопить собственное лицо и вдыхать, вдыхать. Так глубоко, насколько только возможно. Соскользнувшей с чужого узкого плеча взлохмаченной светлой макушки коснулась мягкая ладонь, придерживая голову гостя для удобства.       Рыжеволосый омега улыбнулся со всей мягкостью, а затем трепетно прижал к себе обессиленное тело, наблюдая, как в поверхностном сне трепещут веки, испещрённые капиллярами, дрожа густыми и длинными ресницами. Сейчас здесь не было щенков, оставляя впечатление одинокого, даже пустого гнезда. Юноша, чьи огненные волосы ложились на плечи мягкими волнами, легко развязал слабый узел льняной накидки на левом плече, и ткань мягко упала вниз, оголяя налитую молоком, слегка припухшую мужскую грудь.       Это было похоже на лодку, старую и деревянную, что мерно покачивалась из стороны в сторону на мягких волнах бескрайнего моря, убаюкивая собой юного омегу в тёплых и нежных объятиях. Тэхён отдалённо слышал сладостное пение давно забытой колыбельной, от которой в уголках глаз собирались крупные солёные капли, скатывающиеся под своей тяжестью по бледным щекам, терзая израненные губы и смешиваясь со вкусом омежьего молока на языке.