III
25 марта 2021 г., 04:35
Чонгук за всё прошедшее время не видел так много живых и раненых людей, что благим матом врагов покрывают, мечутся в агонии, желая просто отправиться в ад, не терпеть действующую боль, разрастающуюся по всему телу. Их прибыло пять. Пять людей с пулей в области сердца, с каждым мигом всё больше и больше утрачивающие шансы на спасение. Не двигаться сложно и невозможно, иначе пуля пройдёт глубже, где её не достать, где силы покидают мгновенно. А людям невыносимо страшно и больно — у них гибнут семьи, друзья, и сами находятся на грани смерти.
— Шприцы, лидокаин, иголку и нитку, — слаженно диктует Бан Чан, бережно, но в быстром темпе укладывая одного из новых пациентов на кровать. — Больше пяти часов с кровотечением.
На улице сухо и холодно; осень не щадит никого, утепляться нечем, лишь армейская форма, старые добытые кофты и штаны. Возможно, они и не продержатся до зимы, если раньше не попадут под расстрел.
Все нервно суетятся; Виен, темноволосая девушка с серебряным кольцом на пальце, которое она редко снимает, и шрамом на левом боку талии, скрытый одеждой, спешно бегает по палатке, распределяя медикаменты возле раненых пациентов, вкалывает успокоительное и снотворное, чтобы провести последующие операции, даёт таблетки и стаканы с фильтрованной водой. Бан Чан последний раз решительно оглядывает стоящего позади растерянного Чонгука, что мечется между вопросом «Чем я могу помочь?» и «Они выживут?», прежде чем занавесить плотную ткань палатки, начиная помогать девушке. Чон понял что помощь не нужна. Время приближается к вечеру, люди разжигают несколько костров для приготовления ужина и обогрева, задумываются о чём-то своём, обняв себя руками, тихо наблюдают за проходившими людьми. Он сидел здесь ночью; около дерева, скрестив руки на груди, и устремив усталый взгляд вдаль, вглядывается в колыхающуюся пшеницу и облысевшие ели. Заснуть не получалось.
Сон никак не приходит — снится кровь, стекающая с тел оживших трупов, и следующих за ним как по пятам, сколько бы Чонгук не бежал в противоположную сторону. Этот взгляд он запомнит надолго — тот, который не молит о спасении и возрождении, это смирение, похоже на утопающего в собственной крови. Они пускают пузыри, захлёбываются в океане, но всплывать не собираются — нет ни здравого смысла, ни желания.
Чон чувствует себя лишним. Везде. Появился в лагере как ни в чём не бывало, вселил надежду на спасение, даже если и ложную, и продолжает заниматься ерундой, не способный ничем помочь. Время, что с тобой не так? Или сон? Чонгук так и не разобрался. Каждую ночь он думает о том, почему его не возвращают домой. Там, где холодно и спокойно до дрожи, одиноко, и не пугающе звенит в ушах от пустоты. Хочется взвыть, пускать колющие мурашки по коже, и стать частичкой серого дыма, идущего от костра неподалёку. Только без тепла.
— Санпин не смог выбраться, — Бан Чан появляется внезапно и бесшумно, облокачиваясь о кору дерева с тонкой безвкусной травинкой в губах, с опечаленными глазами и чересчур расслабленными руками. — Мне жаль. Он единственный из прибывших не смог выбраться. Жалко парнишку, единственная сестра прикрыла его спину, — тихим извиняющимся тоном говорит мужчина, вздыхая. — Если я мог бы спасти их всех, то несомненно отдал бы свою жизнь.
Чонгук тоже. Ему тоже жаль, тоже боль чувствуется. Он этих людей не знал, не догадывался о их бедах и счастливых моментах, об их тайнах. Не его дело, так просто это не рассказывают, но правда жаль, что он тоже не может отдать свою никчёмную жизнь во благо умерших.
— Если бы… — Чонгук сглатывает ком, застрявший в горле и оборачивается. — Я бы бросился в пекло, лишь бы помочь остановить войну.
Как и все в этом лагере. Чонгук один из них?
— Это смело, Чонгук, — одобрительно кивает Бан Чан, расплываясь в лёгкой улыбке. — Считай, что я принял тебя как товарища и друга. Уважаю.
Чонгук может стать одним из них. Это облегчение на потерянную душу, словно медовый сироп, разбавленный горечью. И горечь эта — незавершённая мысль Феликса.
— Спасибо, Чан, — Чон поднимается с травы, серьёзно смотря в глаза лидеру. — Феликс рассказывал о плане?
План по спасению выживших из лагеря, с кражей вертолёта и неизвестным будущим, покрытым непроглядным густым туманом.
— Да, — и когда Чонгук пропустил этот момент? Во время сна, или небытия, но в сознании? Феликс ничего не рассказывал по этому поводу. — И я одобрил его. Он, безусловно, опасный и рискованный, но пока не вычислили наше местоположение нужно валить.
Это правильно. Но у них по-прежнему нет наиболее приемлемого плана действия в здании, чтобы минимизировать потери и собственную жизнь.
— Наших сил хватит для вооружения с солдатами, если нас обнаружат? — интересуется Чонгук, склонив голову вбок от затёкшей мышцы шеи.
— Надеюсь их будет достаточно. Все научились стрелять, даже дети, только старшего возраста, но для вашей же безопасности мы возьмём трёх-четырёх людей, — рассудительно проговаривает лидер, скрестив руки. Он настроен серьёзно. — К тому же, чтобы пробраться в закрытое и охраняемое здание с солдатами, нужно вскрывать замок, а для этого нужен как минимум сварщик, или тот, что хорошо может отрезать железо, и желательно без лишнего шума.
— Разве не все этому учатся? — слегка удивляется Чон, нахмурившись. Он действительно думал, что все, кто попадает в лагерь способны на свою защиту, и отчасти это так и есть. Но с другой стороны, допустим, чтобы выкрасть автомобиль, тоже нужно владеть достаточными знаниями и уметь ими пользоваться, и далеко не все, кого спасает Феликс или Бан Чан, способны на это.
— Не все, — отрицает мужчина. — У кого-то проблемы со здоровьем, кто-то не отошёл от шока, а кому-то нельзя покидать лагерь в принципе. Например женщинам, у которых новорождённые дети, нуждающиеся в родном тепле, — и Бан Чан нуждается в заботе и поддержке. Ему не принять свои шрамы в жизни, не принять столько крови на руках, и это тяжело, подобно гире. И у него целый лагерь под руководством, просто необходимо запирать все слабости. — Поэтому самые доступные варианты для походов — это наши парни и пару девушек, которые тренируются без перерыва, днями и ночами. И ты тоже подходишь, несмотря на рассеянность и испуг при виде крови.
Чонгук стыдливо опустил голову, поджимая губы и прикусывая изнутри, чтобы не сказать лишнего. Например, что он столько крови и шума оружия в жизни не видал, что это тоже добивает его, но старается не быть слабым местом для Феликса и Бан Чана, и неважно, что его значимость в этом месте почти не существует. Главное, что он способен защищаться.
— Ты бываешь сосредоточен лучше Шиюна. Это неплохо для того, кто валялся под горой трупов и получил серьёзное ранение в рёбра, — задумчиво продолжает Бан Чан, кивая на работающего вдалеке парня, который усердно топором срубает дерево. Его волосы взлохмачены, а пошатывающаяся походка после одного полусогнутого положения свидетельствует об усталости. — Надеюсь мы сможем выбраться. Давайте все постараемся, — Чонгук кивает, слегка улыбаясь. Не время киснуть и поникать, не время накручивать себя плохими мыслями и ожиданиями, не время для ненужных истерик; нужно поберечь силы.
— Когда выдвигаемся? — голос не дрогнул, Чон слишком серьёзно настроен. Главное, чтобы этот настрой не испарился при виде ужасающих действий.
— Сегодня ночью, — отвечает Бан Чан, на миг прикрыв веки от напряжения. — Ближе к рассвету. Туман грядёт, поможет нам скрыться, видимость ухудшиться. Я хороший пилот, нам повезло, что мы успели пройти лекции и практику полётов в академии перед её разрушением.
Кто ещё знает, что Бан Чан умеет управлять вертолётом? Возможно, всей воздушной техникой.
— Мы сможем, Чан, — решительно проговаривает Чонгук, сжав кулаки. Они должны. Должны спастись от этого ужаса. — Мы все поможем друг другу.
Они проводят вечер за разговорами, пытаясь разрядить обстановку нелепыми шутками и заботой, но в груди у каждого закрадывается неприятная тревога, некая нерешимость, и страх, что никто не вернётся. Ведь в случае провала весь лагерь останется беззащитным и солдаты смогут обнаружить их. Люди не глупые, но на достаточно продолжительное время никого не хватит, потому что враги жестокие, жаждущие смертей и повиновения жителей, и никто из более слабых не сможет предотвратить ещё большую потерю, поэтому сильным нужно держаться ещё стойко на борту.
Загружают несколько пачек динамита, ручного граната, заряженные снайперские винтовки и две потрёпанные рации. Большего брать нельзя; слишком тяжело для быстрого передвижения. Их подготовленная машина надёжная, с рычащим двигателем, отслужила больше положенного срока, выжимая всё залитое ядерное масло подчистую, и если им удастся украсть вертолёт, то автомобиль останется где-то в подвале, где вскоре его заберут для собственного использования. И если они улетят, то им и машины не пригодятся, к тому же, не поместятся на вертолёт. Это пустяки, ничто по сравнению со спасёнными человеческими жизнями.
Дорога кажется длиной в сотни непреодолимых километров, кровь закипает в жилах, не даёт сосредоточиться, и барабанить по рулю пальцами становится тем же, что играть в баскетбол, используя вместо мяча собственную голову. Они привычно сворачивают в проёмы между зданиями, едят тихо, не тратясь на лишние разговоры и действия, с осторожностью наблюдают за проходящими вооружёнными солдатами, сжав кулаки от злости.
— Не время, Чан, прошу, — просит Феликс, с мольбой и просьбой взглянув на лидера, сжимая руль и поглядывая на кончающийся переулок. — Успокойся, — у Чана лицо покраснело от злости, невидимый пар из раздувающихся ноздрей потоком идёт, а сжатые челюсти пробить невозможно; слишком крепко сжаты. Несмотря на Бан Чана с контролируемой злостью, Феликс был удивительно сосредоточен, не позволял лишнему и мешающемуся эмоциональному порыву вырваться. Он не хочет, чтобы последняя надежда была разрушена.
— Я вернусь за этими ублюдками и выжгу их всех до единого, — рассерженно говорит мужчина, откидываясь на сиденье и борясь с тем, чтобы не вырвать руль у друга, и не ускориться до тысячи километров в час, не передавить всех солдат. — Как только они окажутся в безопасности.
— Нужно мыслить здраво, чтобы не наделать глупостей, сделать всё быстро и по-максимуму незаметно, — размышляет Ли с утешающей интонацией. Лишь бы Чан не сорвался. Лишь бы не сорваться самому.
Они медленно выезжают из переулка, пристраиваясь между рядами поставленных старых нетронутых машин. Здесь безопасно, и если не шуметь и не привлекать внимание, их сочтут за обыкновенных жителей города. Сеул стал отчуждённым, неизвестным городом на грани выживания. Цветные огни на вывесках на названиях магазинов, что когда-то переливались в ночи теперь погасли, стали серыми и безвкусными, иногда мигающими; универсамы открыты, но народ, голодая, раскупил всё что там было. Дороги сделаны самими жителями, вдалеке железные дороги с новыми стоящими поездами. Улицы разбавляются шумами рабочих инструментов и командами солдат из Армии различных воинских званий.
Туман окутал своей пеленой всё пространство, возвышаясь с неба до самых дорог мистическим облаком. Сквозь него видимость невозможна, но солдаты по-прежнему объезжают город, суровым взглядом следят за новыми порядками города и поведением жителей. Воздух освежает, отрезвляет мышление. Холод проходится по коже морозным ветром, разнося мурашки под слоями тонкой одежды. Возможно, это конец лета. Может, наступила осень. А может, совсем скоро выпадет снег. Никто в этом не уверен, но это не важно, когда сутками работаешь, когда в обморок падаешь от переохлаждения или перегревания, когда сердце остановиться готово, чтобы позволить пару минут отдыха. Не позволяют. Чтобы прокормить семью крошкой хлеба и маленькой чашкой с рисом, нужно не останавливаться, чтобы не быть убитым и возвратиться домой, в тепло. Если постараться, не влезать в драки и не вызывать их, а слушаться, без всяких претензий и ворчаний, начальство может смилостивиться и выделить целый мешок риса, и тогда нужно их отблагодарить, работая три ночи, а то и больше, подряд, не делая перерыв на сон.
Сеул был прекрасным родным местом, где хотелось возрождения и успокоения, где хотелось бушевать в клубах или жить размеренной жизнью, где рождались новые невинные жизни, новые развивающиеся личности, независимо от того, кто это были — певцы, художники, писатели, врачи; другие отрасли — это будущее, безопасное и счастливое, со своим горем и печалью; теперь здесь всегда царит разрушение, хочется повеситься на петле или быть застреленным. Большинство людей не выдерживали и застреливались собственными руками, вешались на петле или скидывались с моста, совершали необдуманные поступки, лишь бы не тереть всё это, не быть невольно порабощенными. Солдаты совершали убийства, терпели их, обучали манерам поведения, чтобы воспитать подчинённых марионеток. Из-за слабости люди велись. Последняя надежда угасла. Солдаты лишили их будущего. Лишили всех и всего, оставив безжизненную оболочку, которую сминают и рвут как хотят, не обещая возвратить новые потери и жизни. Не только Чонгуку смотреть на это больно, невыносимо. Он хочет прикрыть глаза в надежде проснуться, но это уже невозможно. Капли крови размазаны по щекам детей и взрослых, они утирают текущие от холода сопли, размазывая их по лицу, и продолжают копать землю вглубь, пока командир, облачённый в чёрную форму, расхаживает перед ними, раздавая указания подошедшим лейтенантам и полковникам. Те отдают честь и поклоняются, уходя в неизвестном направлении.
Феликс выруливает на потрёпанную центральную площадь Кванхвамун и оглядывает запомнившиеся окрестности. В центре возвышен памятник адмиралу и военному генералу Ли Сун Сину, который прославился своими победами против японского флота во время войны Имджин в династии Чосон. Вместе с Чен Линем Йи помог выиграть битву при Норян, положив конец войне Имджин и отразив сопротивление японцев. С тех пор Йи был признан национальным героем в Корее. Каменные дорожки и аккуратно выложенные плиты покрывают местность. Возле памятника неработающие фонтаны, называемые гейзерами, недалеко располагаются солидные культурные центры, городские скульптуры, офисы, высокие стеклянные высотки. Всё потрёпанное, окутанное пылью и разбитыми осколками стекла. Поодаль памятника располагается широкая сценическая сцена, состоящая из прикреплённых сверху металлических балок с крышей, прочно держащих основную конструкцию, и тянущееся вниз столбами. На дно уложены толстые доски, плотно прилегающие друг к другу, также покрытые слоем толстой пыли. Здесь нет необходимых сценических и технических оборудований, профессиональных микрофонных кабелей, колонок. Может, сцена наполовину разобрана из ненужности, может, она и была такой. Никто этого не знает, парни на площадь редко высовываются, несмотря на множество полезных материалов, которые там могут быть. Жители столпились около сцены, образовывая большой круг и крутя головами в поисках источника вызова. Через несколько минут появляется мужчина, бесстрашно восходя на плоскость, с вызовом глядя в глаза растерянного народа. Его тёмные волосы красиво уложены, будто он только сошёл с обложки журнала, крупное мускулистое телосложение много чем отличается от худых людей, а игривое настроение, заметное по походке, пугает.
— Дамы и господа, дети в жестокой и мрачной жизни, — голосисто обращается мужчина в синем мундире, расставив мускулистые руки в стороны, и улыбаясь широко, хищно. — Посмотрите, что творит с вами неповиновение. Каждый, кто будет противиться этому, будет подвергаться ещё большему насилию. Не ждите помощи, всё будущее — здесь! Здесь, где лучи редкого солнца озаряют ваши очи, где кровь и боль — ваш спутник жизни. Смиритесь и работайте, живите, выживайте, если не хотите вечного погребения под землёй.
Жители переглядываются между собой, прикрывают веки от усталости, улыбаясь настолько неестественно, что уголки губ подрагивают. Улыбка и стойкость в этом мире решают все проблемы, чтобы не нести ответственности за последующие действия.
— Чего же вы, я хотел лучше для вас, — удивлённо, с долей заметного притворства расстраивается генерал, также улыбаясь. — Отныне, за вашу активность я решил сделать подарок, что будет напоминать вам о том, что смерть — это лишь часть пути, что родных нужно помнить и это не забудется испокон веков. Память будет вечна, — он удовлетворительно качает головой, одобряя собственную выходку, — Вечно. Запомните это значимое слово, оно будет вашим отголоском в последующем будущем.
Чонгук прикрывает глаза, прячет растерянность и наплевательское отношение глубоко в себе, поочерёдно рассматривая молчавших Феликса и Бан Чана.
— Едем отсюда поскорее, пока я не сломал ему челюсть и не растоптал прогнившее сердце, — с сдержанным холодом говорит Чан, поняв выражение лица Феликса и смотря пульсирующую жилку на шее. У Ли так часто, когда он борется между выборами. Убить или не соваться? Феликс кивает, снова заводя мотор, и оглядываясь на смирно стоящую охрану возле генерала, уезжает с площади. Он не услышит ужасающих криков народа, которые шокировано, с пеленой на покрасневших глазах рассматривают поднесённые на серебристом подносе окровавленные головы родственников, близких людей и друзей, закатанные белые глаза, и свежие уродливые шрамы на пол лица, как знак того, кто именно совершил некое деяние. Рассматривают и плотоядную ухмылку под крики людей и звуки шлепков кожаной плети, усыпанной острыми царапающими шипами, блестящими на солнечных лучах, по обнажённым телам.
Мотор автомобиля медленно заглушается. Они из-за угла, оставаясь в тени, скрытой густой пеленой тумана, пронзительным прямым взглядом с прищуром прослеживают за проходящей научной ротой солдат в тёмно-зелёной форме и тяжёлых массивных берцах, глухим звоном отдающееся в ушах. Молодые парни тихо посмеиваются от произнесённого плана, предлагают новые развлечения для планируемого природного похода, новые интригующие истории.
Бан Чан усмехается. Он не думает, что у них существует свободное от каждодневных бомбёжек и тренировок время, что чувства остались, не превратившись в каменные и железные статуи. Они придумывают то, что никогда не совершат. Армия не позволит им роскошную вольность действий, солдаты всегда останутся под цепями. Это неразрушимый закон Армии, вызубренный, как проникающая сталь.
Бан Чан думал, что он жестокий, что не заслуживает звание лидера. Он понял, что ошибся.
Они собираются вчетвером. Бан Чан, как управляющий операцией лидер и управляющий вертолётом, Чонгук, как ставший дорогим другом для Феликса, умеющий неплохо стрелять, сам Феликс, шустрый и боеспособный на риски, и Пак Сонгын, как опытный сварщик Это хороший знакомый Бан Чана, который разбирается не хуже профессиональных людей в строительной технике и сварочных работах. В основном Пак электросварщик, с отличным зрением, которое испортится со временем, это неизбежно, опасно. Сонгын не боится остаться слепым, он знает что на войне принято жертвовать многим ради других и выкладываться по полной.
Разрушив город и взяв невинных жителей в плен, взгромоздившаяся верхушка на самых высших призваниях наедятся создать новый мир, с новыми причинами для ненависти и радости. Из этого не выйдет ничего, кроме утраченных сил и слёз. Все до единого желают покинуть это место, когда-то ставшее родным.
Зачем создавать жизнь там, где она невозможна?
Одна из военных баз расположена в Сеуле под управлением генерала Ким Бэкхёна, одним из лидеров продолжительной войны. Он жесток, предельно весел и бодр, когда наблюдает за потоками нескончаемого кровавого месива. И улыбается хищно, с икринкой в глазах, вселяя страх одним присутствием. Те, кого он отправил на тот свет не желали быть его жертвой, наивно полагая, что мужчину, которого показывали по телевизору не появится наяву, чтобы соприкасаться с ним кожей, пропахнувшей несмываемой кровью и гнилью. Помимо сеульской базы на юге, на западе разрушенная база переместилась к северу, став более непробиваемой и вооружённой, нежели их соперники.
Здесь соревнуются не на жизнь; даже не на смерть. Соревнования — часть игры, часть людских жизней и полной азарта для лидеров, что перешагивают через трупы неповиновавшихся, и наблюдают за диким страхом в соседних глазах, расплываясь в улыбке.
Двадцатиэтажное здание, окружённое вооружёнными солдатами, скрыт туманом. Оно стеклянное, с потускневшими золотыми рамами. Шестигранная крыша не видна с низкого ракурса, но вертолёт, стоящий в дали, начинает закрадываться в голову с мыслями и сомнением. Проходящие вокруг жители вероятно не догадываются, что каждый день они проходят мимо главного источника их проблем, который нужно разгромить, разрушить. Чтобы справедливость и мир вновь царили в мире. Либо лидер специально построил здание, с определённого ракурса схожее с архитектурой города, чтобы не выделяться попусту.
Хмурое небо предвещает дождь. Оно выглядит таким же безжизненным и поникшим, как все остальные, будто нарочито сливается с туманом. Бан Чан хмурится больше обычного, откидывая голову на подголовник, на лишнюю секунду прикрывая глаза. «Не подведи.»
— Я уберу тех людей на заднем входе, — высказывает Сонгын, прозвучав чересчур громко в тишине салона. Он озадаченно оглядывает замершего лидера и Чонгука, что незаметно следит краем глаза. — Я видел их однажды пару дней назад. Они поставили туда новичков, в надежде, что хоть с задним входом справятся. Вот и взглянем, — и поднимается с места, тихо прикрыв двери.
Не оборачиваясь, Сонгын выходит из переулка, лёгким шагом направляясь к пожарному входу с массивными серыми дверьми и стоящих там двух солдат. В куртке спрятана любимая винтовка. Молодые парни, завидев постороннего, которого не должно быть на этой части улицы, нахмурились, сделав несколько шагов вперёд.
— Заблудился? — басит первый, выставив руку и упираясь в грудь Сонгына, приостанавливая. Его достаточно смуглое лицо выражает ничего. Совершенно.
— Мне нужен генерал Ким Бэкхён, — заявляет Пак, незаметно оглянув второго, что настороженно обхватил ствол опущенного автомата и поглядывает на висячую рацию на поясе.
— Он занят. Здесь не место для жителей, это не ваше дело. Проваливай, пока не пришлось выбросить тебя за шкирку. — вмешивается второй, с презрением смотря в глаза и кивая в ту сторону, откуда тот пришёл. Кто бы сомневался. Просто так его никто сюда не пустит.
— Я не уйду отсюда, пока не возьму то, что сможет помочь нам. Прежде знайте, что я не хочу никому вреда, кроме поражении вашей Армии, — невесело усмехается Сонгын, непринуждённо пожав плечами. Повисшее в воздухе «Что происходит?» и непонимание на лице сопровождается резким ударом в голову рукоятью автомата. Пак мгновенно подхватывает обмякшие тела, не дав им упасть и поочерёдно закидывает свои на плечи. Он идёт обратно, практически бежит, чтобы лишнее время не повлияло на судьбу.
— Долго ты их, — Феликс с усмешкой оглядывает друга, мысленно дав себе подзатыльник за излишнюю весёлость. Он облокачивается на дверцу автомобиля, скрестив ноги.
— Моя сущность ещё не уяснила, что разговоры это бесполезная трата времени, — говорит Сонгын, закидывая тела в огромный мусорный бак. Те грузной массой бьются о дно. Благо что высота мусорного бака небольшая, а то получили бы сотрясение. — Не все это понимают; они не смогли. Когда они захотят выбраться, то дадут нам больше времени на побег. Но доложить смогут.
— Отлично, — Чан выходит из машины, захлопнув двери. — Карапуз, подстраховываешь спину Феликса. Зная его, сам-то вперёд всех улетит, под ноги не посмотрев. Внутри здания важнее, чем на улице.
— Чан считает, что меня нужно держать в узде, — переводит Ли, озорно оглядывая лидера. — И кажется не только он. Пошли уже, а то подкрепление раньше времени приведут, считай тоже самое, что лишить нас шанса.
Феликс выбегает вперёд, как и предполагалось, прижимая винтовку к груди. Следом бежит Чонгук, оглядываясь по сторонам и не скрывая промелькнувшего любопытства. Двери бесшумно захлопываются, пропуская лидера и друга. Первый этаж пуст. Обшарпанные бетонные стены, освещённые тусклым светом белых ламп сопровождаются широкими царапинами, будто здесь жила дикая патера. Лестница в конце коридора состоит из трёх ступенек, и поднимаясь по ней, встанешь на невысокий выступ. Возможно, здесь проходят тренировки или испытание оружий; возможно, массовые убийства. Феликс открывает двери, выходя в огромное помещение с тихими голосами, неосознанно напрягаясь и тихо шикая, тормозя остальных. В глаза бросается яркий свет, что горит в помещении.
— Не хочу задерживать его, — сдержанно проговаривает темноволосый майор, скрестив руки на груди. — У всех день неудачный бывает, подумаешь, осознался. Чанёль не должен отдуваться за всех, он не виноват.
— Если ты встанешь на его защиту, то пустишь пулю сначала в него, а потом в себя, — отчеканивает генерал-майор, быстро пробегаюсь пальцами по полкам и поворачиваясь к тушующемуся парню. — Расслабься, Ник. Я сегодня в хорошем расположении духа, тебе повезло. Знаешь, я заметил что арбалет два дня назад находился здесь. Куда его переместили?
Склад оружия на втором этаже. Деревянные отполированные многоэтажные полки, расположенные по большому пространству заполнены различными видами огнестрельных оружий, как и неподалёку стоящие тумбы и полки с патронами. Настенные крепления для холодных клинковых оружий находятся у дальней стены. Все они в тёмно-сером цвете, а из нескольких длинных узких панорамных окон почти не пробивается дневной свет, но холод окутывает с головы до пят. Не разобранные картонные коробки стоят по углам в больших кучах, набитые неизвестно чем. Может, это пули; может, новые патроны и снаряжение. На полу стопкой лежат длинные посохи из дерева и металла. В отдельной куче лежат тонфы. Это деревянные палки, круглые, граненые или квадратные в сечении, снабженная рукояткой, расположенной примерно в трети общей длины от одного из концов. Рукоять прямая, снабжена массивным круглым навершием. Общая длина пятьдесят-шестьдесят сантиметров, длина рукояти двенадцать-пятнадцать сантиметров. Парни прячутся за одной из высоких полок, заполненных коробками и настороженно выглядывая, наблюдая за разговором мужчины и молодого парня.
— Он там, — парень указательным пальцем указывает на стоящие коробки, сделав шаг вперед. — Вчера ночью привезли по указу генерала. Распределить не успели.
— Вас целая Армия, неужели никто не в состоянии этим заняться? — недовольно бормочет генерал-майор Минджун, следуя за подчинённым. — Подумал по поводу твоего друга. Позиция Чанёля довольно ясна; чтобы не сдать своих и при том выяснить информацию, он отправился на север вести переговоры со здешним генералом Армии. Допустим, он оказался смел и рассудителен. Но никто не заставлял его пускать бомбу прям под нос полковника, который всегда находится рядом с ним. Понимаю, что Чанёль хотел избавиться от наших конкурентов, но не таким способом, когда оказываешься в ловушке.
Бан Чан тихо прошмыгивает сквозь спины врагов, выкрадывая и пряча за пазуху несколько дымовых шашек и пистолетов и двигается дальше, пока идущий впереди Феликс выглядывает из очередной высокой полки, не зная как подступиться. Дверь с лестницей на следующий этаж находится прямо у носа генерала-майора и майора, и глупо верить в то, что им удастся незаметно проскользнуть. Но Чан верит в это и дышит через раз, боясь издать лишний звук, потому что спины многих, кого он должен сегодня спасти, находятся под угрозой выстрела в позвонки.
— Вы думаете, что безрассудство это его глупая черта, но он прежде всего понёс это сам, не впутывая других, — Ник поджимает губы, устало прикрывая глаза. — Но… в следующий раз, когда он в тайне от Вас вместе с отрядом из десяти человек пробрался на северную базу, подорвал склад с оружием и задел кабинет со значительными записями лидера, тогда он поступил действительно глупо, думая, что вы не узнаете.
— Совершенно верно, друг мой! — восторженно воскликнул мужчина, улыбаясь, резко выпрямляясь из согнутого состояния и разводя руки в стороны. — И даже сейчас, поразмыслив со мной, ты считаешь что он не виноват. Потрясающе, — закатывает глаза он. — И до сих пор ты думаешь что коллективное наказание — это лишь слабый удар?
Ник в страхе сжимается перед старшим, осознавая ошибку сего намерения, которое он пришёл обсудить с более опытным человеком. Неужели ему не сиделось в коридорах, где должен был быть утренний обход?
— Нет, сэр, — тихо отвечает он, находя силы поднять нерешительный взгляд на мужчину. Властен, смехотворен. Опасен до покалывания на кончиках пальцев. — Он виноват. Он совершил огромную ошибку, из-за которой пострадают многие, если мы не отобьем возможный удар.
— И что теперь нужно со всеми ними делать? — подпевает Минджун, заводя руки за спину.
— Коллективное наказание необходимо ужесточить. Если позволите предложить… Можно подвесить их вниз головой над сицилийской кислотой, как ранее проводились пытки. Оставить их без еды и исполосовать тело кровавыми разводами, — парень застенчиво взглянул на мужчину, ожидая очередных возмущений. Только бы не ударил, не причинил боль за лишнюю сказанную фразу.
— Неплохо, но как-то слишком просто… — задумчиво отвечает мужчина, словно смакуя привкус этой кислоты на кончике языка и потерев подбородок. — И когда в тебе появилось столько жестокости и жажды крови, мальчик мой? — спрашивает Минджун, протягивая руку и проводя по смоляным волосам, позже слегка похлопывая по щеке. Ник предпочитает не отвечать на поставленный риторический вопрос. — Молодец, так и поступим. А теперь помоги найти тот чёртов арбалет, пока я не пробил кому-то голову.
Поиски вновь возобновляются. Феликс резко подаётся вперед, бесшумно выпрыгивая из-за полок, мышью проносясь перед опущенными глазами врагов, копошащихся в коробках и обсуждая предстоящий вечерний патруль города. Он открывает двери, подталкивая остальных, постоянно следя за неторопливыми движениями сильных рук. Шаги сравнимы с ветром. Подошва берцев — с мимолётным прикосновением. Двери склада закрываются, а парни так и остаются незамеченными. По крайней мере пока. В данный момент удача пребывает на их стороне.
— Я бы придумал способы по веселее для их казни, — подаёт тихий голос Сонгын, усмехаясь. — Чёртовы уроды жестоки даже со своими. Даю гарантию, что того парнишку Чанёля подставили собственные друзья. Или тот был в растерянности, потому что и в правду думал, что сможет остаться без наказания. Военные, особенно возглавляющие армии, хитрые существа, на самом деле. Враги баз не собираются жертвовать собой, предпочитая прикрываться другими. Но не все, — он с уважением в глазах смотрит на улыбающегося Бан Чана, который по виду своему говорит, что доволен позицией друга.
— Сейчас нет на это времени, ты не думаешь? — спрашивает Чонгук, держа на спине очередного бойца в бессознательном состоянии, чтобы потом запереть его где-то в взломанном кабинете. Он вновь был шустр и незаметен.
— Обстановка напряжённая, — оправдывается Сонгын, недоверчиво взглянув на Чона, который хмыкнул под нос и проигнорировал ответ. Кровь в жилах постепенно закипает от этого взгляда, который хочется стереть в порошок кулаками. — И если тебя это утешит, то нам ещё жить под одним ясным небом, поэтому выключай своё некое подобие отвращения, как оказалось, появившееся в эту самую секунду и прекрати строить из себя раздражённого и обозлившегося на весь мир парня.
Температура в коридоре за считанные секунды повысилась на несколько градусов. Чонгук не сказал ничего лишнего и противоречивого, чтобы попадать в перепалки с Сонгыном. Может, это Пак раздражён, что хочет всех испепелить взглядом. Он удивляется, как за столь короткое время он из доброжелательного и серьёзно настроенного парня превратился в злого. Да так, что Феликс напрягся, что заметно по его выделяющейся вене на шее и расширенным зрачкам, в которых ураганы бушуют. С чего бы?
— Не важно, с каких пор вы ненавидите друг друга, но на ваши препирательства времени нет, — холодным тоном, словно сталью разнимает Бан Чан, выглядывая из-за угла и проверяя обстановку. Кажется, сегодня вся рота решила устроить отпуск. — Чисто. Не мешкаем, парни.
Двигаются дальше быстро, пока время позволяет, стараясь не шуметь подошвой тяжёлых берцев. Через коридор пробегают мимо, мельком мажут взглядом по стеклянным дверям столовой, за которыми виднеются дальние прямоугольные окна, тёмно-синие стулья на железных ножках, множество стоящих в ряды столов и прикрытые двери на кухню. Время обеда не скоро, но завтрак может быть в любое время, неизвестное и ненужное им. Поднимаясь по лестнице выше, они оглушают и вырубают ещё троих, пряча тела в укромное и тесное помещение под лестницей. Но в один момент Феликс резко тормозит в коридоре, неподалёку от раскрытой железной двери, округляя глаза. Рукой неосознанно тормозит Чонгука, отталкивая его на несколько шагов и прислоняется спиной к стене, в ответ получая молчаливый недоумённый взгляд. Ли мечтает слиться со стеной воедино, чтобы тело растворилось в бетоне и железных прутьях. Он выглядывает, боясь быть замеченным и старается разглядеть две фигуры.
— Мы всё продумали, товарищ генерал Бэкхён, — докладывает молодой парень в тёмно-зелёной форме, кланяясь практически до пола. — Они не догадываются, гарантирую. Нападение планируем через час, чтобы успеть закончить подготовку оружия. Лучшее, что мы можем им предложить — это распределить их по сторонам горизонта Кореи. В Сеуле нужны люди, но они дикие, не приученные к жестокости и крови.
3 этаж не скрытен, огромен до такой степени, что можно расселить более тридцати нищих и бездомных людей. Хранилище. Старые, но крепкие и надёжные бетонные стены вряд ли смогут быть затронутыми. Металлические балки возвышаются и закрепляются на стенах и потолке, округлые лампы среднего размера разбросаны по угрюмому помещению. Находиться здесь не хочется. Есть два входа. Первый — со стороны прихожей, небольшого коридора, где после тянется стена и сама площадь этажа. Второй — с правой стороны от этого коридора, который приводит в коридоры и кабинеты. Посреди этажа находится небольшой толщины поднимающийся серый выступ, на котором стоит большой армейский ударный вертолёт, способный убить столько человек, сколько этот вертолёт не прослужил.
Генерал и генерал-полковник стоят возле этого вертолёта, разглядывая мелкие, едва заметные трещины на стенах. Скучное и давно изученное место.
— Они обучены бойцами, Тоён-а. Они подготавливаются, чтобы нанести значительные удары по нам, противостоять, но, к сожалению, они бессильны, — недобро усмехается старший, неторопливо покачиваясь на носках из стороны в сторону, чтобы сбросить напряжение. — Ты не должен быть таким наивным, жизнь чересчур полна сюрпризов. Готовь вертолёты и жди приказа.
Генерал-полковник почтительно кланяется, и быстрым шагом удаляется через противоположный выход, находящийся по правую сторону от Феликса, прижатого к стене с лидером и друзьями. Уже собираясь покинуть место, его рука так и зависает над серебряной ручкой. Некоторое время Тоён стоит, не прикоснувшись, склонив голову немного в бок, разглядывая тени. Хищно смотрит прямо в глаза Ли, расплываясь в насмехающейся улыбке. Заметил. Учуял посторонних. Через несколько долгих секунд он удаляется, цепляясь за висящую на переднем кармане рацию. Приглушённый голос не раздаётся из рации генерала, опровергая сомнения и позволяя временно выдохнуть. Если Тоён просто вспомнил то, что должен был? Возможно, это что-то потрясающее, кроваво-красное и поблёскивающее в золоте, чтобы улыбаться так хищно, нездорово. Скалиться. По спине пробегают холод и мурашки. Пару минут строгий голос Бэкхёна гулом раздаётся по почти пустому пространству. Он расхаживает по помещению, раздавая безоговорочные приказы по плану следующей операции.
«Лес.» Глаза Чана округляются, он всеми силами сдерживает порыв сорваться и перегрызть горло военному, перегрызть трахею и шкодливый язык, ставший в разы длиннее за буквы из произнесенной фразы. От Тоёна он также расслышал добытую информацию, и некоторые отголоски шептали, что это опасно. Что это относится к их лагерю. Но также Чан знает, что в Сеуле не один лес, и не одна закрытая местность, где можно укрыться. Ему не всё равно на людей, но прежде всего, он защищает то, что стало родным. А это те ребята, и те, что находятся спереди в данных момент. Это, они все, части разбитого горем сердца. Они сплочены. Чан понимает, что нельзя. Только не сейчас, в шаге от стоящего вертолёта, их спасения, их шанса уберечь друг друга от врагов. Слёзы и горький ком подкатывают к горлу. Не должно всё кончится вот так, на полпути, который разрушается и разбирается по камушкам.
Счёт идёт на минуты. Дверь за генералом закрывается, что стены сотрясаются от мелких трещин и пыли. Бан Чан срывается на быстрый бег, подбегая вплотную к выступу и сжимая кулаки.
— Если мы сейчас сделаем всё быстро и сможем забрать их, то генерал сможет остаться с вполне целыми конечностями и литрами прогнившей крови, — говорит Бан Чан, делая невинное лицо и выпячивая губу. Он подавляет гнев, эмоции, что зашкаливают подобно стрелке спидометра. — И если другие не желают ему смерти, то это загадка для последнего идиота, почему же базы воюют против друг друга. Не считаю никого невинным, все мы были испачканы кровью, но этот решает, с каким вкусом она должна быть, какой густоты и ценности. Я же утоплю его там, в собственной, а из лёгких приготовлю самый вкусный ужин. Пир на весь мир, не так ли? — он оборачивается на Чонгука, легко улыбаясь, словно спрашивая: «Это грех смертного, но позволительный. Не вини меня в том, что я погряз в грехах, эту сущность не изгнать, она к коже приелась намертво.»
От слов и интонации Бан Чана мурашки по коже озираются. Скольким ещё нужно жертвовать, чтобы окончательно свихнуться до такой степени, чтобы принимать кровь и боль как должное, как часть организма? И ничего при этом не чувствовать.
— Они заслужили этого спустя столько времени войны, — кивает Чонгук, пытаясь унять подступающее онемение в пальцах. — Только… не переусердствуй, прошу, не навреди себе, чтобы одержать победу.
Не переусердствуй. Звучит как вызов.
— Тебе ли не знать, что значит каждодневная борьба с собой, — встревает Феликс негромко, подходя ближе. Он смотрит на лидера, понимая все его чувства и сомнения, потому что самому приходится испытывать это каждый день. Каждый день — борьба, независимо от того, насколько у него сгнившая душа, в которой свет еле пробивается. Без света не выжить. — У нас три минуты на завод этой махины. Солдаты проходили, оповестили что у Бэкхёна слишком много планов на последующие несколько часов, но неизвестно, где и с кем.
— Возможно, он снова явится на площадь, — «… или в лагерь» остаётся не озвученным, но не требуется в этом. — Сколько времени потребуется на сварку? — Чан кивком головы указывает на закрытую выдвижную дверь, для убеждения подёргав тёмно-зелёную ручку, получая ожидаемое сопротивление. Какой командир оставит личный вертолёт незапертым? Именно, никакой, даже самый глупый догадается.
— Около десяти-пятнадцати минут, — ориентировочно отвечает Сонгын, одевая чёрную сварочную маску со смотровым тёмно-фиолетовым окошком со светофильтром и вытаскивая длинный серый электрод из пачки таких же, находящейся в рюкзаке. Также вытащил сам переносной мини-сварочный аппарат. — Шум будет, это сварка. Но если несколько солдат явятся, то вы должны их отвлечь. Скажите что вас привёл новенький, не найдя никого более опытного для разгрузочных товаров поблизости. Есть возможность что вам могут поверить, — он закрепил электрод на специальном держателе, и, включив кнопку, которая сразу загорелась оранжевым и начала шуметь, приступил к работе, начиная с самого низа двери.
Через несколько секунд по помещению яркие оранжевые искорки поразили воздух, разлетаясь в разные стороны, сопровождаемые звуком резьбы железа. Бан Чан отошёл на безопасное расстояние, и осторожно выглянув за дверь, вышел. Звук приглушился. Чонгук закрыл двери, тяжело вздохнув. От частых передвижений боль в рёбрах приглушается и увеличивается одновременно, и это несколько пугает. Возможно ли то, что при возвращении домой его рёбра останутся целы? Чон не уверен.
— Когда я был маленьким, мама любила наряжать меня в различные костюмы, — тихо начинает он, разбавляя тишину, напрягающую слух. Он мнет кончик рубашки в пальцах, разглядывая кровяные царапины. — Когда мы пришли на фотосъёмку для семейного альбома, фотограф сказал, что особенно мне идут чёрные подтяжки с белоснежной рубашкой. Знаешь, Чан, — его глаза на секунду заслезились, начиная пощипывать. Воспоминания о семье до сих пор гложут. — Я был тогда так возмущен. А сейчас, думая о беззаботной фотосессии с близкими, был бы не прочь оказаться там. Со всеми вами.
Бан Чан повернул голову, смотря с застывшим немым вопросом.
— Зачем ты это говоришь? — громче спросил он, закусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не показывать дрогнувшие губы. Это слишком неожиданно. — Почему мы?
— Вы стали мне так дороги за всё это время. Не хочу терять вас, — он уверен, что все слова обернуться против. Но он должен это сказать, пока не стало поздно. — Вы должны выбраться, обязаны. Не прощу себя никогда, если вы не улетите.
— Мы, Чонгук, — он смотрит в глаза младшего сосредоточенно, внушая ему уверенность. Отдавая свою. — Мы теперь все вместе.
Это сильно. Чонгук не готов расставаться с ними даже во время войны. Не готов. Он проникся этим лагерем, надеждой и своеобразной любовью, витающей среди костров и елей. И бомб. Через несколько минут дверь открывается, пропуская прохладный воздух и выпуская разгоряченного и слегка потного Сонгына, утирающего пот со лба рукой.
— Осталось подключить систему и взлететь на площадку. Но прежде найти кнопку, чтобы открыть её, — протараторил Пак, вновь подходя к разбросанным инструментам и в быстром темпе складывая всё обратно. — Установлю автоматическое раскрытие люка, — он снова подорвался, упираясь на уставшие ноги и отходя в сторону, к панели управления, устанавливая самостоятельное раскрытие и закрытие люка при отбывании. — Если я окажусь не прав, поправь меня. На взлёт требуется около двух минут.
— Совершенно верно, к тому же, это зависит от каждого пилота.
Чан прошёл внутрь, раскрыв рот от удивления. Он давно не практиковался в полётах, предпочитая затаиться в этом увлечении.
Ми-восемь — российский многоцелевой вертолёт, является самым массовым двухдвигательным вертолётом в мире. Предназначен для транспортировки, перевозки оружия и вооружения. Вертолёт оснащён комплексом технических средств, предназначенных для перевозки грузов вне фюзеляжа, их подъема с грунта и опускания на грунт, а также для выполнения строительно-монтажных работ на высотных объектах. Грузоподъемность три тысячи сто килограмм, и лебедка с бортовой стрелой, позволяющей поднимать на борт на режиме висения грузы весом до ста пятидесяти килограмм. Южная Корея выкупила оригинал Российского вертолёта, посчитав, что добыча ресурсов из других стран станет более комфортабельной и быстрой. Ожидания подтвердились в положительную сторону. Теперь Российский вертолёт вступил в ряды к остальным, Южнокорейским, истребляя соперников войско за войском. Вертолёт имеет кабину на тридцать два места без гардероба, оборудованную системами вентиляции и отопления. На таком им улететь не составит огромного труда. В фюзеляже вертолета расположены кабина для экипажа и пассажиров, главный редуктор и баки с горючим маслом. В кабине экипажа сосредоточено все управление вертолетом и двигателем, в том числе: ручка управления вертолетом, рычаг общего шага несущего винта, ножное управление (педали), системы управления двигателем, приборы и агрегаты, размещенные как на приборной доске, так и в других местах кабины, и другое оборудование вертолета.
— Вероятность того, что нас сейчас засекут, равняется почти ста процентам, — на всякий случай осведомляет Феликс, садясь за пассажирское кресло и пристёгиваясь. — Мы готовы отбиваться?
— Готовы, — уверенно отвечает Бан Чан, поглядывая на увеличивающуюся стрелку на приборной панели, включая кнопки и рычаги управления. Возможно, мозг подзабыл, но руки помнят, сколько бы времени не прошло.
Лопасти Ми-восемь закружились, постепенно увеличивая скорость и разнося частички пыли по воздуху. Гул застыл в ушах, который не прекратится в ближайшее время. Люк с шумом раздвигается по обеим сторонам, пуская струи тянущегося тумана, растворяющиеся в воздухе. Чан медленно увеличивает рычаг, надавливая. Вертолёт постепенно поднимается, слегка покачиваясь от неуверенного и забытого управления. Поднимаясь в небо, ощущается запах утренней росы, свежий морозный воздух, адреналин, текущей по венам и артериям. Ощущается тяжесть неразгруженных припасов для нанесения урона, отложенных в другом отсеке, шум несущего винта, закладывающий уши и покалывание мурашек от понимая ситуации. От будущего озадаченного выражения лица солдат. Чистое, непередаваемое полнейшее безумство.
— Кто-то из вас сомневался, что мы справимся? — ехидно проговаривает Бан Чан, оборачиваясь через плечо на рассеянных парней. Чонгук и Феликс сидят на одном ряду через одно кресло, Сонгын на другом; и у каждого в руках — мелкая дрожь от нервов. — Осталось дело за малым.
Железная пуля врезается в носовую часть, звонко отскакивая и не оставляя даже царапинки на покрытии. Они так и зависают на крышей.
— Немедленно посадите вертолёт, выйдите и не смейте поднимать оружие! — доносится голос откуда-то снизу, где несколько секунд назад промчалась пуля. — Мы не причиним вам вреда, если вы незамедлительно вернётесь в прежнюю неподвижную позицию! — Чонгук заглянул в окно, наблюдая за тем, как несколько солдат Армии в тёмно-зелёной форме с поднятыми автоматами столпилась у входа здания, приготовив удобную позицию для стрельбы. Красная кнопка, загоревшаяся зеленым была включена.
— Я знаю, ребята, как вы любите адреналин. Разомните мышцы, будет весело, — проговорил Бан Чан в динамик микрофона, жадно улыбаясь. Он помнил те хищные глаза, не предвещающие ничего хорошего. Эти хищных глаз не наблюдается, только рассерженные неизвестные, которые он прежде не видел. Теперь для всех, кто находится в этой кабине, выживаемость должна быть превыше всего. Должно быть, его чутьё действительно пыталось предупредить. Но другого начала конца не существует.
Он нажимает педаль, вдавливая её до максимума и скоротечно уносясь, насколько это возможно, в серый непроглядный туман, сопровождаемым звоном пуль. Без генерала они не имеют права бросаться в погоню прямо сейчас; не было конкретного приказа. А без приказа они будут наказаны. Самовольность в Армии карается ужесточёнными пытками электрическим током. Ты — солдат, кукла, пешка в руках главнокомандующих; а генералы — цари, кукловоды, что имеют право на всё, чего они только пожелают. Полковники и майоры прекращают попусту тратить пули, опуская оружие и позволяя вертолёту унестись в неизвестном направлении, скрытым толстым слоем тумана. Они пытаются запомнить направление, чтобы погоня началась как можно быстрее.
— На другом вертолёте, что я видел на другом складе, была маскировка. Но, к сожалению, там установлена сигнализация, что не дало бы нам пройти, — печальным тоном произносит Сонгын, смотря на полуразрушенный город с высока и ели, окружающие его, словно стены. — Поэтому я не рассказал тебе это прежде.
— Нам повезло, что те, кто находился в хранилище уже отключили сигнализацию, иначе всё пошло бы наперекосяк, — раздумывает Чонгук, рассматривая затылок Чана. Он слишком увлечён и сосредоточен, чтобы постоянно наблюдать за тем, чем они занимаются.
— А разве сейчас всё наперекосяк не идёт? — ворчит Феликс. — Нас засекли и через пять минут вышлют погоню. Как мы сможем защитить лагерь, если они просто выпустят несколько штук ядерного боеприпаса? Он у них на каждом складе по несколько тысяч лежит.
— Мы будем двигаться как можно быстрее, — встревает Чан, прерывая разгоряченный поток слов Ли. Феликс слишком быстро завёлся. В чём причина? — Предупреди их, чтобы собрали всех воедино.
— Они не смогут засечь радиоволны? — озадаченно спрашивает Феликс, вставая с кресла и собравшись уходить на проверку собранных припасов и оружий в салоне, потому что он уверен, что они им пригодятся в ближайшее время.
— Без разницы, они уже всё равно взяли след, — хмыкнул Бан Чан, смотря на яркую зеленую навигационную панель, которая показывает приближение других вертолетов в виде мигающих красных точек. — Всё, что нам остаётся — это отбиваться. Но для этого нужно подойти с другой стороны, иначе подбиты будем мы.
Сонгын некоторое время настраивает нужный канал, на протяжении нескольких минут слушая неприятное шипение.
— Бог мой, вы живы! — кто-то радостно заговаривает, прекращая шум по ту сторону. — Прошло достаточно много времени, мы все волновались. Удалось попасть на вертолёт? Вас засекли эти громилы?
— Всё в порядке, — на миг голос Пака теплеет, а уголки губ расплываются в улыбке, на душе отдаваясь осадком. Нужным, важным. А потом всё темнеет синим огнём, вспоминается то, отчего они сидят здесь, как на иголках. — Мэй… Только не кричи. Не паникуй, всё будет в порядке, мы сможем преодолеть это. За нами погоня. Ты можешь…
На том конце слышится потрясённый вздох, на секунду выбивший Сонгына из колеи, но он продолжил.
-… собрать всех в одном месте? Желательно чтобы побег каждого занял как можно больше времени. Прошу, Мэй, мы надеемся на тебя. Готовь с остальными ребятами всё оружие, что у нас есть и, если увидишь кого-то подозрительного, позови старшего или стреляй самостоятельно. Ты умная девочка, я знаю, что справишься. Найди Трэя, он за главного остаётся.
Сейчас главное не поддаться панике. Мэй — хрупкая девочка пятнадцати лет с огненно-рыжими волосами и бледной кожей, которая нуждается в компании, потому что одной страшно, и кажется, что могущественные солдаты, которые отняли у неё единственного родного человека — маму, придут и заберут её в свои кровожадные лапы. И таких детей у них больше, чем взрослых. Трэй же — смелый и находчивый парень лет двадцати, который часто обманывает и запутывает людей ради собственной выгоды. Но в лагере он превратился в ещё более смелого человека, который любит помогать и переваливать большинство работы и заданий на себя, лишь бы позволить другим набраться сил перед сложными вылазками. У него смуглая кожа, как у большинства в лагере, редкие для страны небесно-голубые глаза и каштановые волосы, которые он любит собирать в небрежный хвостик. Всем, кто попал на войну, пришлось измениться.
— Обещаешь, что вы доберётесь целыми? — дрогнувший голос не удаётся скрыть, но Мэй подавляет панику. Она стала ответственной за передачу информации. Это важно. Сонгын напряжённо оглядывает парней, которые поджимают губы, видят сомнение в глазах. Но кивают, потому что другого выбора не остаётся.
— Обещаю. Не медли, договорились? И не высовывайтесь, пока не увидите вертолёт, — говорит Пак, стараясь придать голосу твердость.
— Я поняла. Постараемся сделать всё как можно быстрее, — Мэй отключает канал, прощаясь с другом. Теперь вся надежда на неё и лагерь. Они дружны, они попусту не паникуют.
Сонгын вертит в руках рацию, не зная что ещё можно было сказать. Возможно, стоило бы передать трубку самому Трэю, чтобы это оказалось бы надёжнее. Но никто обманывать не станет, это ни к чему. Повисает напряжённое молчание. Феликс шумит в отсеках с оружием, Сонгын и Чонгук рассматривают город и тёмные серые дороги, контрастом выделяющиеся сквозь белёсую пелену, а Бан Чан постоянно следит за исправностью вертолёта, чтобы всё внезапно не выбилось из строя и не заставило их изрядно понервничать. И на навигационную панель, которая сейчас важнее, чем всё остальное.
А потом до Чана дошло.
— Во всех армейских вертолётах пулестойкие бронированные окна. Значит, они должны выдерживать пули. Наверху должен быть открывающийся люк для входа, он поможет нам стрелять, потому что пока винт вертится, он сможет отражать атаки, — с чёткостью проговаривая каждое слово, говорит лидер, чтобы до парней медленно дошло. Он знает, что Чонгук не разбирается в вертолётах вообще, потому что он обычный житель, попавший под перестрелку, а они, как правило, боятся высовываться из дома в целях безопасности, не то чтобы подробно изучать информацию, связанную с войной. Может, Чонгук и был заинтересован в том, чтобы пойти на службу; Чан не может предугадать точно, опираясь лишь на стереотипы. А Сонгын был на вылазках чаще, чем сам Бан Чан, и работал в палатке, сваривая и чиня поломанное оружие. — Теоретически. Проверьте кто-нибудь.
Чонгук подрывается с места быстрее друга, не желая больше просиживать место. Он пододвигает железную коробку с аптечкой, вставая на неё и открывая легко поддающийся люк. Волосы тут же разбрасывает сильным потоком ветра и Чон щурится. Неподалёку от его головы находится невысокая толстая железная ножка, а после винты, крутящиеся с бешеной скоростью. Если подставить руку, голову, или другую часть человеческого тела, то лишишься её в мгновение ока. Летят они очень быстро.
Он выглядывает возможные вертолёты на горизонте, прищуриваясь, но так и не видит ничего. Возможно, они припозднились и готовят удар через другое место; а может, летят другим путём, чтобы обогнать.
— Стрелять в них будет удобно, можно присесть и чётко целится. В нас же они с такого расстояния попасть не смогут, — говорит Чонгук, возвращаясь на место. — Там никого не видно. Может они и не собираются атаковать?
— Это не те люди, чтобы сидеть сложа руки при краже собственности, — задумчиво отвечает Бан Чан. — Это только повод для того, чтобы узнать куда мы направимся.
Прямо перед глазами через лобовое стекло проносится мини-ракета, врезаясь в ближайшее дерево и взрывая его на мелкие щепки, которые разбрасываются по пространству, задевая вертолёт.
— Твою мать, — злобно проворчал Чан, скрипя зубами и прибавляя скорость движения. — И часа не прошло. Так сложно отпустить в свободное порхание ненужный вертолёт?
Вопрос не требует ответа. Ми-восемь догоняют другие вертолёты, направляя на него дальнобойное встроенное оружие, пистолеты-пулемёты, дробовики и игломёты в руках солдат, ракеты, всё больше проносящиеся перед ними в надежде остановить. Множество пуль отбиваются от стекол и металла, отскакивая вниз. Их стремительно окружают с двух сторон, и с каждой стороны по два вооружённых вертолёта, не давая времени и площади к отступлению.
— Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт, — панически проговаривает Бан Чан, озираясь по сторонам. — Феликс твою ж мать, почему так долго? — кричит он напугано, слыша в ответ лишь молчание. — Мы подбиты будем и никто в этом не виноват, да?
Бан Чан в растерянности. В панике. Это происходит с ним редко; впервые было, когда он отлетел на несколько метров из собственной квартиры, приземлившись на лестничную площадку. Тогда погиб его друг. Он не намерен так просто сдаваться, когда осталось совсем немного до завершения цели.
— Я нашёл кое-что полезное, — Феликс выходит из другого конца вертолёта, держа в руках два вида похожего пистолета-пулемёта: Сола-Легер Сола-Супер. У них длинные серые стволы и удобная рукоять; магазин вмещает в себя тридцать два патрона, что позволит убить сразу большое количество человек. Точное попадание. — Они могут убить сразу очень много людей. Думаю подойдут. Или, — он опускает оружие на сиденье, подняв указательный палец вверх, совсем не замечая пролетающих пуль, вновь уходит обратно. Через пару секунд возвращается с винтовкой в руках, в другой держа несколько медных пуль, — Вот эти крошки отлично справятся. Они пробивают стекло, тогда и попадут в военных, а те вниз улетят. Не думаю что люди способны управлять с точным ранением в сердце. Там таких около десяти штук лежат, видимо, тот, кто был на этом вертолёте очень любил этот вид оружия.
— Годятся, — подтвердил Бан Чан, быстро пробегая оценивающим взглядом. — Теперь полезайте на крышу, где был Чонгук, раз там удобно стрелять. Кто-то пускай из окна, они подойдут, чтобы высунуться наполовину. Я буду подбивать их ракетами. Только живее, пока они не пустили что-то покрупнее ракеты.
Управляемое ракетное вооружение встроено в вертолёты, способны разносить всё, что существует вокруг. Даже если он промахнётся, то ракета так или иначе взорвётся поблизости и заденет вертолёт. Значительно или нет, но вертолёт отлетит, а военный лётчик потеряет управление. Особенно если ранимый. Повторить операцию будет сложно, но они команда и должны справиться.
Парни кивают, расходясь в стороны, пока Бан Чан маневрирует от пуль и ракет, уворачивается по возможности и выстреливает в ответ. Феликс крепко берёт винтовку и встаёт у дальнего окна, чтобы пуля точно приблизилась к стеклу, Сонгын встаёт у противоположного окна, не заходя в дальние отсеки, а Чонгук вновь поднимается наверх с Сола-Легером, с несколькими взрывчатыми стрелами и луком, оглушаемый ветром.
— Они метки, аккуратней будьте, — на всякий случай предупреждает лидер. Они-то аккуратны будут. Вот только Бан Чан не уверен, что сможет так быстро отскакивать от взрывных ракет, потому что тяжесть вертолёта замедляет действия. Но выбора нет: либо подбивать, либо быть подбитым. Он, однозначно, выбирает первое.
Мужчина отпускает педаль, из-за чего она поднимается и скорость передвижения замедляется, рукой обхватывает длинную ручку управления, медленно наплавляя её влево, чувствуя, как вертолёт наклоняется и разворачивается в нужном направлении. Бан Чан одобрительно хмыкает себе под нос. Перед глазами местность разворачивается, являя ему два соседних вертолёта, один из которых собирается выпустить ещё одну ракету. Бан Чан смотрит в глаза противнику, и чуть улыбнувшись, нажимает кнопку, направляя в него ракету. В глазах мелькает сладостное поражение. Чан резко дёргает управление влево, и вертолёт поддаётся; ракета пролетает мимо, врезаясь в огромную ель. Дерево загорается, разрушаясь, а вертолёт военного кружится и снижается, чтобы после взорваться, не оставив ничего живого, кроме остатков металла.
Чонгук зажмуривает левый глаз и прицеливается, вновь попадая в солдата, выглядывающего и стреляющего в ответ из открытого окна. Около окна стены толще, их не пробить. Зато пробил парня, который хватается за окровавленную голову, отпуская оружие. Он не успевает понять, как его тело стремительно летит вниз. Короткий вскрик не слышится из-за шума лопастей. Чон передёргивает плечами, отпугивая навязчивые мысли о смерти, которые вскоре возвратятся, потому что не привык за неделю, чтобы так много людей погибало перед собственными глазами, и насмерть стреляет в следующего, продолжая вновь.
Сонгын метко прицеливается в рядом сидящего человека с лётчиком, который расставляет руки в попытке защититься. Пуля проникает в кожу. Он прячется за кресло, дрожащими руками хватает винтовку и выстреливает из того же отверстия в стекле. Внезапно Ми-восемь сильно кренит вбок, и, не успевая среагировать, Пак выпускает из рук оружие, падая на спину. Звон постоянно врезающихся в металл пуль действует по ушным перепонкам, и кажется, бесконечно отражается от всех натянутых нервов. Он сжимает челюсти, придавая сил ослабевшим рукам и встаёт, вновь покрепче сжимая винтовку в руках. Пак выглядывает из окна, видя ухмыляющийся оскал солдата и спускает курок, выпуская пулю прямо в центр лба. Железо проходит сквозь череп, пробивая его насквозь и отскакивая куда-то в угол. Солдат посмертно падает. Сонгын ухмыляется, взглядом пробегаясь по разбросанным на полу оружиям, и берёт динамит с лежащей неподалёку зажигалкой, покрепче сжимая их в руке. Он подходит к Чонгуку, грубо дёргая его за штанину. Тот притормаживает, опуская оружие и нагибается, вопросительно смотря на поднятые красные трубки.
— Докинь их, Чонгук. Ты убил много солдат этим луком, а двойная порция взрывчатки им не помешает, — дружелюбно говорит Пак, кивая на руку. — Стопроцентная победа. Ещё и добавки попросишь.
Чонгук коротко смеётся, принимая динамит, и через плотную чёрную крепёжную ленту просовывает стрелу, вновь поднимаясь. Динамит тяжелее, чем взрывающиеся стрелы, но металл удерживает его, унося по воздуху и попадая прямо в стекло. Кончик стрелы застревает, разветвленные трещины быстро расползаются по поверхности, а воспламенившейся кусок верёвки незамедлительно сгорает. Не проходит более трёх секунд, как опасная взрывчатая смесь взрывается, мощным ударом пробивая стекло и размазывая кровь с остатками сгоревшей кожи по пространству. Там всё ещё слышится приглушённый крик, возможно, люди догорают, не в силах спастись. Вертолёт теряет управление и стремительно падает, прокручиваясь в воздухе уносящейся юлой, а секундный взгляд напарников зависает, смотря на гибель товарищей. Честный ли это бой?
Нет. Потому что вертолёт не их, не заработанный деньгами и договорами, но заработанный кровью и потом, но это не важно, потому что они уже проиграли. Лётчику интересно, предугадал ли это событие Бэкхён. Знал ли, что они проиграли, при этом не поджимая хвосты и плюя на будущее наказание за самовольность, помчавшись за ворами?
Ракеты Ми-восемь подбивают ещё одного лётчика, который падает из открытых сдвижных дверей и в панике на последних секундах цепляется за шасси вертолёта, с застывшим ужасом оглядываясь вниз, на подбитых товарищей. Ноги дёргаются, ища опору, но лишь продолжают беспомощно болтаться. Смерть не обходит никого стороной. Сил не хватает, он принимает разрушающие объятья, расслабляя руку. Вертолёт разгоняется, подлетая к Ми-восемь, и направляя на него все ракеты, поднося палец к кнопке. Но ничего не происходит. Лётчик растерянно глядит на окровавленную армейскую рубашку, не ощущая металла. Опыт; просто опыт, когда ранили множество раз, и металл перестал ощущаться совсем. Почему же он не выстрелил? Его левая рука бесполезным оторванным куском валяется в дальнем углу вертолёта, а конвульсивно сокращающиеся мышцы пальцев рук издают предсмертные знаки. Поднимая взгляд, он видит приближающейся кончик летящей на него стрелы с прикреплённым динамитом. А после взрыв; он не чувствует ничего.
Это не ощущается как очередной боевик, просмотренный в фильме. Ты — участник, испытавший намного больше чувств, нежели наигранные, отыгранные до идеализма, что уже и не верится в их настоящее существование.
— Они и не кричали, лишь взрывы слышны были, — озадаченно говорит Чонгук с тяжёлой отдышкой, спускаясь вниз и ставя аптечку на место. — Это признак того, что ты силён?
— Это признак того, что ты давно обученный робот, не имеющий права на собственную жизнь и чувства, — твёрдо говорит Бан Чан, оборачиваясь. В его глазах — усталость и едва уловимое счастье, но это скрыто, непроглядно для чужих. — Не думаю что это конец. Четыре вертолёта слишком мало, потому что Бэкхён наверняка знает куда мы прилетим. Вот только одно неизвестно — почему он сам не возглавил операцию?
— Кажется он готовит что-то более серьёзное, чем очередная бомбёжка поселения, — предположил Феликс, незаметно потирая подстреленное колено, но не обращая на него внимания. Как и на пятно расползающейся крови. В содержимом аптечки нет шовного материала, а пуля зашла практически на середину, чувствуя её перекаты и разрывы тканей. — Может, повезёт и мы сможем улететь без преследования? — он поднимает голову, встречаясь с пронзительным взглядом лидера. Только бы не узнал; лишние проблемы сейчас ни к чему.
— Нет, Феликс, не в этот раз, — угрюмо говорит Бан Чан, показывая пальцем на точки, расположенные в пятидесяти метрах от их расположения. — Они так просто нас не отпустят. Боюсь не успеем отвертеться на долгое время, но забрать наших времени и скорость хватит.
Гляди в оба. Иначе для чего два глаза нужны?
— Им нужно сгруппироваться и собрать всё необходимое, — сквозь толщу воды улавливает Феликс, поражённый словами. Они проиграли? Что если они не успеют и поселение будет убито? Выжившие в лагере стали семьёй для каждого человека, самым дорогим и важным, что только осталось от пороха жизни, и просто необходимо, чтобы они успели. Просто нужно немного чёртового времени, несущегося, словно пламя по подожжённой тряпке с бензином. Он поджимает дрогнувшие губы, кивая и сдерживая подступающие слёзы.
— Я знаю, что это ещё более рискованно, чем дожидаться пребывание Бэкхёна здесь, — Чан прикладывает тёплую ладошку на разгоряченное лицо, приподнимая подбородок. Чёрные зрачки тянут в глубь, засасывают; вот только останешься ли ты жив? — но это лучше и быстрее, потому что они нуждаются в нас, а время идёт на минуты. Феликс, — Ли приподнимает дрогнувшие уголки губ, пытаясь улыбнуться. Не выходит. Лишь влага застилает собой всё; ему так тяжело быть отзывчивым и сильным, так тяжело притворяться роботом, подобно тем, кого они убили несколько минут назад. — Мы справимся, слышишь? Ты не один.
Бан Чан представляет эти величественные скалы, которые сейчас сотрясаются и разрушаются, обваливаясь камнями и разрушая прекрасный лес, который живёт несколько тысяч лет под прочной защитой. Со временем любая, абсолютно любая защита начинает трескаться.
— М-мы справимся, — едва слышно выдыхает Феликс, точно копируя слова. Не для себя, мозг отказывается воспринимать подобные слова. Для уверенности лидера, чтобы дать понять, что он не на грани того, чтобы разбивать предметы вокруг себя, стёкла, смотря на окровавленные руки. Для Бан Чана. — Сколько времени займёт оставшийся полёт?
— Не больше пятнадцати минут, — Чан осторожно выпускает Феликса из пристального взгляда, и обращается к Сонгыну, что всё это время делал вид, что занят очень интересной беседой с Чонгуком. — Сонгын-а, предупреди их о нашем возвращении.
На самом деле они сами пытались не разрушиться.
— Да, — кивает Пак, беря рацию в руки и вновь настраивая канал, слушая шипение. Ему в душу приелась та девочка, Мэй, своими нелепыми разговорами и поведением, чтобы заинтересовать всех вокруг. Они стали друзьями. Сейчас это не менее важно, чем оставлять крупицы человечности.
Полёт вновь продолжается. Совсем скоро они увидят начало леса.
*
— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… — медленно продолжает отсчёт мужчина, внимательным взглядом пробегаясь по рассечённым лицам жертв, по подвешенным телам, прибитых гвоздями за шею, и улыбаясь, разглядывая кровавые разводы и капли крови, оставшиеся на мокром и склизком полу. Они больше не закричат. Когда он понял, что кровь подобна сладкому мёду? Когда понял, что мелькнувший страх и исчезновение души в чёрной глубине кажется свободой, раньше недоступной? Он никогда не рассчитывает время полёта и время смерти, этим занимаются другие, которые и созданы для этих целей. Они — подчиняются, он — командует. Справедливость превыше всего. Его детство состояло из печали, кулаков и крови, грубых голосов и нерушимых приказов. Свобода могла быть раем, но это недостижимо, потому что адским псам не вырваться, не раскусить врагов, что причиняют боль каждый день. Сырость подвала запомнилась запахом гнили и капающей расы из маленького возвышающегося окна, к которому ему так нравилось тянуть маленькие пальчики, стоя на носочках. Это особое место, где он впервые попробовал собственную кровь со вкусом горечи и пролитых слёз, когда так хотелось пить. А потом приелось. Потом жить без этого было трудно, как без наркотиков зависимому, когда он узнал и о них. Это тоже самое, как знать, что ты должен что-то чувствовать, когда в реальности не испытываешь ничего, кроме хладнокровия. И попробовал эти наркотики. Но, сравнивая эти явления, оба действующих на организм, то кровь — превыше всего. Она навсегда стала превыше всего. — Мы готовы, генерал, — решительно сообщает подошедший светловолосый парень, подкравшись тенью. Никто не смеет отвлекать генерала от его игр, никто не хочет присоединиться к ним. Как грустно. — Почему мы не поехали вслед за Хёну и Юнгыном? — А куда нам торопиться? Могу предложить завтрак, — мужчина небрежно обтирает кровь о штаны, улыбаясь, с усмешкой смотря на маску младшего лейтенанта, пытающегося расслабиться в компании генерала. Лейтенант едва заметно сморщивается. — Сколько раз я говорил тебе отбросить формальности хотя бы на раннее утро? Ты тоже живой человек, и носить непробиваемые маски круглосуточно тоже на ментальном здоровье сказывается. Живой. Когда солдаты последний раз были живыми людьми? — Извините, сэр, — Бон пытается улыбнуться, в мгновение ока развеселиться, ощущая проникающий в лёгкие запах прогнившей плоти и крови; пытается сделать так, чтобы улыбка не дрогнула. Если он солдат, это не значит, что всем кровь приятна. Для него она яд, которым генерал кормит их круглосуточно. Свирепый взгляд напротив полон мороза. — Кажется, я завтракал вчера. Не голоден. Сообщить роте что мы задержимся ещё на пару минут? — Пожалуй, да, — Бэкхён подтягивается и сонно зевает, зажмуривая глаза и начинает уходить, не прибирая за собой и планируя закончить незавершённое дело. — А пока они подготавливаются, пойдём прогуляемся. Сквозь туман красные и фиолетовые розы в нашем саду прекрасно пахнут и очарованно выглядят, согласен? — Разумеется. В детстве я любил голубые фиалки, — улыбнувшись, проговорил Бон, следуя за лидером. Они не обращают внимания на тихий женский плач, разносящийся по комнате. Она единственная, оставшаяся в живых, словно та самая, кто будет лицезреть ужасные события, буквально воспринимая все ощущения на себе. Вряд ли после этого она выживет.*
Ми-восемь шумно приземляется на заросшую траву, приминая её грузом металла. Лопасти вертолёта постепенно останавливаются, прекращая звенеть утробным воем. Феликс спешно выходит из вертолёта, вдыхая свежий лесной воздух, пропитанный людской любовью и заботой, усиленными тренировками и вооружением из главного зала, обеспечивающий им единственное сложно пробиваемое укрытие. Сонгын ступает на землю, принимая крепкие объятия Мэй с раскрасневшимся, от долгого бега лицом. — Как я скучал по этому месту, — негромко оповещает Феликс, с улыбкой смотря на молчаливую связь друзей. — И по тебе тоже, Мэй. А меня когда обнимать будешь? — он притворно надул губы, состроив страдальческое выражение лица. — Ты не научил меня стрелять, — Мэй улыбается, отстраняясь и скрещивая руки на груди, смотрит озорным взглядом. — А вот Бан Чан-хён даже ночью пояснил все детали, пока ты спал. Они все привыкли шутить сквозь смех, боль и слёзы. Даже на тончайшем волоске от опасности. Настроить себя сложнее, чем кажется. — Да, нечего тут расслабляться, — подтверждает Бан Чан, ехидно ухмыляясь. Конечно, он шутит, потому что в то время самолично отправил Феликса на задание по тренировке новых прибывших людей. — Где остальные? — В палатке, с Трэем. Они хотели к вам на подмогу помчаться, слишком вы уж долго были, — девочка пожала плечами, отдёргивая пылинки со штанов, и беря за руку Сонгына, шагает к той палатке, оглядываясь на Бан Чана. — Может ли быть такое, что они прилетят сюда? Как много их будет? Все дети страшатся большого количества взрослых людей. Мэй же не страшится уже практически никого, кроме большого количества вооружённых, чужих, незнакомым по чертам лица взрослых людей. Она мысленно ищет родные черты даже там, где их невозможно найти. — Я не знаю. Человек двадцать-тридцать. Сейчас важно не мешкать и не тратить время на лишние действия. Осталось лишь собрать всё необходимое и загрузиться. У нас мало вещей, но оружия больше, и во многих случаях это прибавляет нам бонусы прибить их, — Бан Чан оглядывается на молчаливого Чонгука, что рассеянно плетётся за ними, задумчиво прикусывая губу и часто шмыгая раскрасневшимся от холода носом. Боль, которая постепенно увеличивается в области сердца, колет, ноет, что хочется согнуться пополам и сплюнуть всю несуществующую кровь, но Чон стойко терпит и теплится мыслями о будущем звонке Джину. В надежде на последний раз. Рядом с хранилищем в ящики и мешки сложены оружия, одежда, некоторые кухонные принадлежности, упакованная еда. Они, по пребыванию на новое неизвестное место, не должны остаться ни с чем. Феликс одёргивает ткань, заходя в просторную палатку, где расположен большой округлый стол и ткань, расстеленная на земле. Она снаружи, на крыше, прикрыта досками, чтобы конструкция была защищена. Вокруг весь лагерь притихает, заканчивая обсуждение неизвестное чего, начавшееся до прихода, и встречает их вымученными улыбками, пока Трэй облегчённо вздыхает, отходя от стола и приближаясь к Бан Чану. — Вы вернулись, — говорит он, легко приобнимая Чана, который едва заметно улыбнулся. Они живы. Они будут живы и останутся. — Я приготовил там всё, осталось загрузить. Надеюсь, вертолёт выдержит так много веса. — Выдержит. Если что скинем некоторые вещи. Уедут абсолютно все, а там посмотрим, как дальше проживём, — он аккуратно касается спин людей, кивая на выход и легонько подталкивая. Люди не ворчат, без слов понимают, что времени мало осталось, поднимаются и сворачивают к вертолёту. — Нам нужно всем идти, время поджимает. Парни загружают оставшееся оружия и вещи, женщины посильнее таскают груз меньше по весу, а остальные девушки усаживают детей и садятся сами в один ряд. Не разбегайтесь по лесу. Если кто-то остался в лагере, немедленно сбегайте за ними. Люди понимают; повинуются. Чан не грубый, он строгий лидер. Он не жаждет крови, ему важно здоровье людей настолько, насколько это возможно в таких условиях. Он благодарен, что люди смогли его понять и добровольно принять. Трэй тоже выходит, направляясь сложенным оружиям. Сонгын, Феликс, и Чонгук также помогают переносить тяжёлые ящики, пока Бан Чан пошёл проверять систему на возможные неполадки. Большинство людей суетливо усаживаются на сиденья, пристегиваются потрёпанными ремнями безопасности, в страхе оглядываясь в окна. Время есть. Они пропускают мимо ушей далёкое рычание двигателя вертолёта. Белая авиационная ракета стремительно летит по воздуху, следуя намеченной цели. Цель — живые люди. Ракета имеет вытянутый цилиндрический корпус и чёрную поблёскивающую головку самонаведения; внутри она состоит из заряда взрывчатого вещества и взрывателя. В задней части находится силовая установка, в качестве которой используют ракетный двигатель. На корпусе ракеты располагается плоское крыло. В качестве органов управления используются газовые рули, обеспечивающие управление по заданному заранее курсу и крену. Они затаивают дыхание. Дети прячутся спинами взрослых, от страха стискивая одежду в кулаках и зажмуривая глаза. Головка ракеты встречается с землёй, с громким свистом приземляется, взрываясь красно-чёрным облаком с едким дымом, поражающим всё вокруг. Огонь охватывает траву, палатки, бетон, поражая буквально всё на своём пути. Не жалеет ничего. Взрывные волны поступают к вертолёту, сдвигая металл и гнёт дверь внутрь. Они испуганно смотрят на подлетающий огромный вертолёт, что возвышается на небе, на пять таких же, но меньше, что наводят ракеты на них. Им не успеть. Ракеты выпускаются. Люди инстинктивно нагибаются, прячутся за кресла в жалкой попытке спастись и уберечь свою жалкую жизнь. — Т-там остались люди, — шепчет Феликс, прижимая дрожащие руки к себе. — Они ранены, Чан. Прошу, я-я д-должен пойти туда. Там два ребёнка, я хотел возвратиться за ними, п-пока не выстрелили, пока было время, — тараторит он, зная, что Бан Чан не отпустит, поэтому не помогает ему подняться, когда волна бомбы пронзает всех, сотрясая вертолёт. Он не отпустит в самое пекло; но Ли не слушается. Свист в ушах продолжается, ветер гонит волосы, а слёзы размазывают местность, пока ослабевшие ноги запутываются, едва не падая вниз. Феликс вглядывается в дрожащие силуэты, начиная ускоряться. Он хромает, пока боль в колене разрывает мышцы и связки. Он так и не вытащил. Так и не успел. Не успел обезопасить всех. Себя. Ничтожество, которое постоянно надеется на то, что останется героем для всех без исключения. — Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока не поймёшь в чём осознался! Грубый голос отца врезается в уши, подобно пуле в бедре. Он не чувствует её больше, вздрагивая всем телом от новой волны. Рана зажила, раньше кровоточила, но сейчас остановилась, насильно проткнутая железом и гвоздями, оберегающим от чувств. — Феликс! Остановись! — чонгуков запыхавшейся голос подобно взрывающейся рядом бомбе отрезвляет. Ли рассеянно оборачивается, рассматривая его, и тонкий порез на щеке. На левой, там, где беленький заживший шрам. Феликс любил украдкой смотреть на него, пока они находились в неловком молчании. Там появится новый. — Они все с Чаном, все в безопасности. — Я слышал голоса… — рассеянно говорит Феликс, оглядываясь назад. Он слышит их до сих пор. Слышит пламя, треск брёвен. Крики. «Помогите нам» — безмолвно. «Я не хочу умирать! Вы обещали, вы все обещали помочь нам! Все лжецы…» — на грани слышимости. — Дай мне найти их. Они сгорают, Чонгук, там столько пламени. Они кричат. Эта боль, они не способны терпеть её настолько часто, — это не галлюцинации. Феликс не был болен этим. Вот только после Юна кричащие голоса всё больше появляются в кошмарах, этому сопротивляться сил никаких нет. — Нет, — Чон берёт его за руку, крепко сжимая, практически до хруста костей, уводя в противоположном направлении. Феликс ослаб. Он устал от этих масок. Для Чонгука они не нужны, потому что он моложе, он больше понимает. Как и Бан Чан. Для них обоих притворяться — последнее, чего они не заметят; это первое, что бросается в глаза после того, как начнёшь ближе узнавать человека. Феликс плетётся за ним несчастной и безвольной куклой, не находя сил для сопротивления. Боль в сердце вновь колит, он зажмуривается, судорожно выдыхает. Ещё сильнее, пробивая каждую клеточку разрядом. Держись. Звуки вокруг приглушаются. Пульс повышается. Дыхание учащается. Он не способен вдохнуть и выдохнуть, будто болен новым приступом астмы. Это чувство душит его, обвивает горло лозами. Он чувствует огонь, исходящий из тела, обжигающий кончики пальцев, неосознанную дрожь. — Мы должны возвращаться. Пуля, прилетающая сверху из гладкоствольного оружия едва заметная, но только что проникшая сталь проникла в широкую спину. Чонгук слабо жмуриться, напрягая спину, из-за чего пули с трудом глубже входят, но с ещё большей болью. Вторая. Третья. Пятая. Там, где сердце и жизненно важные органы. Чон зажмуривает глаза, прикрывая своим телом Феликса, загнанно дышавшего в затылок. Лес. Запах орехов, который дарит успокоение в такой нужный момент, который будет отдаваться и ощущаться до тех пор, пока его дыхание не прекратиться. Он рядом. Он смог выстоять. Но Чонгук, кажется, вмиг перестаёт ощущать все человеческие чувства, поэтому и сил не находит даже обернуться, так и стоит. А после, попытавшись сделать шаг вперёд, чёрная мгла накрывает так стремительно, что он едва успевает выставить слабую руку, чтобы не приложиться лбом о камни. — Чонгук, — Феликс кричит, попытавшись ухватить падающее тело, и валится вместе с ним на колени, больно ударившись, и смотря в глаза парня, поразительно выражающее спокойствие. Удивительно. Маска ли это? Чонгук пытается не закричать, где-то в уголке души бьётся в агонии, почерневшим пеплом уносясь по ветру. — М-мы должны, должны идти. Прошу, поднимись, — он обхватывает шею Гука, приподнимает тело, помогая привстать. — Очнись. Ты сможешь, давай, я помогу. Бан Чан подлатает тебя. Сознание мутнеет, пока картинка стремительно смазывается. Чонгук опирается дрожащими руками на землю, пытаясь приподняться, носом утыкается куда-то в грудь парня. Чонгук ощущает каждую маленькую пулю, проникающую в сердце. Ему адски больно. Слезы прозрачными солёными дорожками скатываются по щекам, но он не ощущает их, пока держится за Феликса, который не оставляет попытки поднять его отяжелевшее тело. Болезненный ток проносится по телу, по нервам. Он напрягается и сжимается, слушая звон в голове, рвёт грудную клетку в кашле, сплевывает кровь на пол. Все не должно так закончиться. Не сейчас, когда он так нужен, когда всё начало налаживаться. Нет. Ничего не налаживается. Но он сможет помочь, победить, как и хотел изначально, чтобы они смогли обрести спокойствие. Новую жизнь. Почему именно сейчас? Он закатывает глаза, не видя серого туманного неба. Свинцовые веки опускаются, не в силах больше сопротивляться. Вдруг резко накативший сон в действительности реален? — Очнись, прошу! — кричит Ли, тряся его, оглядываясь. — Это не пули, Чонгук! Т-ты не должен умереть! Не вот так, ты нужен нам всем. Кто теперь поможет нам? — без света не выжить. Чонгук стремительно мчится во тьму, разгоняется не по своей воле, спотыкается, сдирая всё в кровь. Сплевывает снова, размазывает по полу, с кровавыми ошмётками и слизью. — Это не должна быть пуля! — голос Ли позволяет оставаться в сознании, когда пятна перед глазами. Откуда-то идёт пинок куда-то в грудь. Был ли это призрак? Солдат? Чонгук сгибается пополам, наплевав на переломанные, не до конца зажившие ребра, кашляет. — Как будто меня пинают, Феликс, и током бьют, — на грани слышимости выговаривает он, зажмуриваясь. — Это как пули. Это так больно. Я… Это не пули. — он решается, пока не поздно. Пока он в состоянии говорить. Правда может быть больной и пугающей, но Феликс заслуживает знать, после всего того, что он сделал. Чонгук доверяет ему, и не важно, куда эта информация распространится. Чонгук умирает с неизвестной болезнью. Что это? Проблема в лёгких? В сердце? Он сам не знает, но точно не в пулях. — Я нахожусь в будущем, там, где вы спасли нас, — говорит Чонгук, смотря в напуганные, слезящиеся глаза. Феликс не знает что делать, чем помочь, и это не в первый раз. Он невольно вспоминает тело Юна, по поведению схожего с чонгуковым, который за последнее время стал родным. Который стал отчуждённым, так и не сказав причины. — Сеул прекрасен для многих, но не для меня. Жизнь для меня ничтожна. Время… Мне кажется оно не даст нам встретиться, уж больно поворотливое, — усмехается, кашляя. Что происходит? — Я не знаю что м-мне делать, Чонгук. Помоги мне, подскажи, — шепчет он, с силой разрывая рубашку и холодными дрожащими пальцами проходясь по сильной молодой груди. Там не дыр от сквозных пуль, они все в спине, все ощущаются. — Я обещаю. Обещаю. Спасу всех, оберегу, только скажи, где тебя можно будет найти. Наяву ли это всё, останешься ли ты жив? — Это не лечится, Феликс, — Чон вымученно улыбается, прикоснувшись пальцем к руке друга в надежде на секунду успокоить, гладя невесомо. — Я не знаю. Может, на другом конце мира. Может меня и не будет. Я не могу помочь вам, вот то, что меня сейчас мучает. Не могу помочь себе, — его ноги онемевают, становятся тяжёлыми, неподъёмными. Будто отпадают вовсе. — Возможно, ты скоро станешь счастлив. Я буду бесконечно скучать по всем вам. Спасибо. Спасибо что спасли меня. Что приняли и обучили. Чонгуково тело онемевает и трескается белыми трещинами, каждая из которых сопровождается судорожным вздохом. Это не смерть, такого не существует в природе. Ядерное оружие и бомбы летают вокруг них, задевая самого Феликса, который плачет навзрыд, прижимается к горячей груди. — Ты был так дорог мне, — Чонгук последний раз пытается запомнить его черты лица, чтобы перед сном желать им спасения, чтобы морально поддерживать их, пока Феликс не забудет его, как моментального найденного друга. Он с грустью смотрит на блестящие тёплые глаза друга, в которые хочется смотреть; хочется бесконечно тонуть, лишь бы не ощущать лапы тьмы, что сейчас забирают с собой. — Так же, как Юн, Гук-и. Юн дорог. Чонгук тоже. И оба умерли не по своей воле. Это действительно трагически, больно, как те жгучие пули. Они умирают. Все они, в душе, пока тело доживает своё. А некоторые уже отправились на покой. Белые полосы хаотично покрывают тело, скрытой одеждой, но в груди порванной. Полосы под лицо, забираются под корни волос, жгут. Горят. Особенно на груди. Там центр, откуда пошли ветвления. Чон дёргается всем телом, выгибаясь дугой, сделав последний судорожный вздох. Это мучительно, долго. Сверхъестественно. На деле прошло десять секунд. Тело рассыпается чёрно-белым пеплом на руках Феликса, который раздирает кулаки в кровь, собирая этот пепел и шепча неизвестные разуму слова. Пребывая в бреду, пока ядерная бомба не пролетает в нескольких метрах, откидывая тело на другой участок земли. Жив ли он? Феликс в беспамятстве. А Чонгук ничего не ощущает, словно его и не существует на этой планете. Он больше ничего не увидит в этом времени. Удивительно, что в начале пребывания Чонгук думал о том, как бы поскорее вернуться домой, но, проживая здесь день за днём, он заботился о безопасности жителей лагеря, будто проникся этим местом. Поверил, что важен. Ведь он действительно стал важен для некоторых особ.
