Интроверт, путешествующий во времени и приоткрывающий недра души

Яркая белоснежная ослепляющая вспышка грома озаряет почерневшее небо, заставляя бездомных кошек в страхе отскакивать и прижиматься к холодным бетонным стенам, испуганно озираясь по сторонам; они, также как и люди, нуждаются в тепле и заботе. Они не хотят ощущать мороз своей шерсткой. Они нуждаются в человеческом тепле и заботе, мысленно завидуя тем, кто по вечерам греется на коленках хозяина и получает ласковые поглаживания, приятные слова. Жители города прикрываются зонтами, подошвой ботинок разбрызгивая лужи и мчась на такси, чтобы побыстрее спрятаться от назойливых капель. Белый свет фонарных столбов освещает Сеул, отпугивая тени и кошмары, следующие по пятам. Время давно за перевалило за полночь, холодный осенний ветер обдувает окна, пока половицы тихо поскрипывают, давая знать о своём присутствии. Капли скатываются дорожками, соединяясь в единую, а где-то вдалеке завывает собака, подобно волку. Где-то слышится громкая музыка молодёжи. От дальней стороны города по воздуху распространяется лёгкий запах хвои и сырости дорог. Из приоткрытого окна доносится гудёж машин и грубые ругательства водителей. Чонгук подрывается, пытаясь восстановить дыхание из выбившегося воздуха в лёгких, чтобы не подавиться им. Чтобы не оплетать кольцом рук вокруг шеи, сжимая до покрасневших полос, лишь бы глотнуть частичку воздуха. Судорожно сгибается, вдыхая и выдыхая снова и снова, прижимая дрожащую и слабую побледневшую руку к сердцу, ощущая громкое биение. Он оглядывается в кромешной тьме, пока мир вертится, не способный остановиться. Чон, опираясь рукой о расправленную постель, встаёт, слегка пошатываясь, на ощупь находит ключи, лежащие на тумбочке. Они там всегда, неизменно. Вслепую поворачивает замок, и, сопровождаемый звонкими каплями и морозным ночным воздухом, глухими шагами, отдающееся в пустом пространстве, выходит из подъезда, отталкивая от себя тяжёлую железную дверь. Вспышка молнии вновь мелькает перед глазами. Эхо грома раздаётся в ушах, и Чон медленно округляет глаза, приоткрыв рот, вдыхая. Он не боится. Он ощущает необходимые ему силы, что покинули его. Знакомое дождливое небо, с которым он засыпал. Знакомый воздух, пропитанный свежестью и морозом, а не порохом, потом и кровью, забившейся в лёгкие. Парень рассеянно оседает на ступени прямо в коротких серых шортах, которые сразу же намокают и темнеют; разглядывает блестящие звёзды, устремив взгляд к небу. Он жив. Он способен чувствовать. Он способен дышать, не загнанно, не ощущая запаха запекшейся крови под короткими ногтями. Сердце в груди выравнивает ритм, будто от кошмарного сна, и начинает размеренно биться, пока кожа становится гусиной. Холодно, но это не важно, потому что Чонгук хочет быть здесь, когда чувствуется свобода и независимость. Когда не нужно бороться. Он растерянно улыбается, не забивая мысли ничем, кроме предстоящей прогулки по окрестностям с бумажными стаканчиками кофе, купленным из круглосуточного кафе, которые никогда не дремлют; о горячей ванне и пушистой пене; о музыке и дожде, которые сопровождают его при написании коротких, но чувственных рассказов. Чонгуку не нужна компания, чтобы не чувствовать себя одиноко. Дверь распахивается, с грохотом сталкиваясь со стеной, и раздаётся противный писк; но не противный для Чонгука, он вовсе не обращает внимания. В его мыслях мелькают чёрные вороны, распахивающие свои крылья и стрелой проносящиеся по ночному небу с карканьем. Разве не прекрасно видеть человека, способным управлять собственным телом? Способным смеяться, грустить, улыбаться, смущаться, когда руки напротив оплетают талию, а сбитое горячее дыхание шепчет, зазывает? Пришедший некто, кажется, почти не дышит, так же устремляя взгляд на окна противоположных многоэтажек, ментально проникая на незащищённую территорию, словно проникая сквозь кожу и подкорку сознания, тихонько, едва ощутимо кончиками пальцев исследуя пространство, давая знать о своём присутствии, но не требуя положительной реакции. Или вообще, какой-либо реакции. — Я скучал по тебе, — некто нарушает раскаты грома, тихо шепчет рядом, но в тоже время где-то далеко. Он не хочет, чтобы Чон думал о плохих вещах, чувствовал себя одиноко, пока рядом есть тот, в котором он нуждался последнее время. — Думал, что на этом всё и закончится. — Закончится что? — так же тихо переспрашивает Чонгук, не понимая смысл сказанный слов. Что он имел в виду? Чон многое повидал, пока на собственном теле ощущал порезы и переломы, стекающую кровь и отдачу в плечо от автомата; ощутил множество тёплых, холодных и тревожных чувств. И сказанное «… на этом всё и закончится?» прозвучало некорректно. Он ни за что не признается в том, что случилось с ним. Были ли это реальные галлюцинации? Чон не уверен, что это всё правда, но на сон это не тянет. Далеко не тянет. — Закончишься ты, Чонгук. Когда я собственными глазами наблюдал за тем, как ты плачешь навзрыд, сгибаешься пополам, мечешься между сном и реальностью, так и не открывая глаза до сих пор. Когда ты сгибаешься попам и кричишь, разрывая простыни на лоскуты, — его сердцебиение замедлилось, сжалось в страхе за собственные чувства за друга, вновь воспроизводя, как на автомате, пришедшие воспоминания. От этого кричать хочется. — Гук-и, я прощупывал тебя каждый раз, когда твоё дыхание сбивалось. Я не находил ничего серьёзного, кроме бешеного сердцебиения. Когда я был на грани истерики… пришёл Хосок. Он понял всё, так и не объяснив мне ничего. В его глазах никогда не было такой осознанности происходящего, сколько я его знаю, — парень замирает, рукой, спрятанной за спиной прикоснувшись к железной ручке. Замолкает. Лишь немного сбившееся дыхание слышно сквозь завывающий ветер. О чём думает Чонгук? Слушает ли? — Дай знать, когда возвратишься домой. Я не исчезну, пока ты не придёшь в норму. Он ожидает от Чонгука что угодно: истерики, криков и слёз, разгневанный взгляд, но замечает лишь некую усталость и осознанность, только неизвестно, напускное оно или нет; это знает лишь сам Чонгук. А скажет ли он, это другой вопрос. Довериться ли? — Спасибо, что не бросил меня, Чимин, — лишь проговаривает Чон, немного улыбнувшись, вкладывая в имя как можно больше тепла. На улыбки сил совершенно нет, но Пак достоин её. Всегда был достоин. Ради него стоит продолжать улыбаться. Чонгук разворачивается, вновь смотря на стекающие капли и ощущая их разгоряченной кожей. Он задыхается в духоте, пока свежий холодный воздух полностью заполняет лёгкие. Железная дверь издаёт скрип, негромко захлопываясь, а Чимина след простыл, растворяясь в квартире. Парень отменяет все планы, откладывая их на потом. Они не важны. Но после, Чимин согласится составить ему компанию, он уверен. Вот только недоговоренность между ними будет присутствовать до их пор, пока они не решат эти проблемы. А зная Чимина, который по натуре ранимый и боится ранить людей ещё больше, это произойдёт точно не в ближайшее время. Время. Оно пугает безмерно. Чонгук вновь неспешно прокручивает на запястье золотые часы, отдающие согревающим теплом с момента пробуждения. Он не считает времени, когда, просидев там около часа, поднимается в квартиру, в которой горит тусклый свет ночника и лежащий в комнате Чимин, свернувшись калачиком в углу кровати, обнимает собственное тело в попытке согреться. Чон накрывает его лёгким пледом, от ворса которого Пак поёжился, и убирает из рук книгу, оставляя её раскрытой на краю кровати. Он находит свой блокнот с пожелтевшими листами и старыми записями, тогдашними мыслями. Берёт его осторожно, в спешке прихватывая ручку и выходя из квартиры, потушив свет. Возвращается на прежнее место, присаживаясь в углу и облокачиваясь о железный промёрзший столб, прикрывает глаза. Если бы Чонгук не проснулся? Что стало причиной смерти в том месте, в руках Феликса? Что станет с ними? Доберутся ли они до назначенного места? Они способны бороться, они выживут. «Я понимаю, каково это — остаться один в этом мире. Моя семья умерла год назад, как только войска начали громить город. Не распускать сопли и держаться оказалось труднее, чем казалось раньше, но я оправился с огромной раной на сердце, которая кровоточит по сей день.» Чонгук горько ухмыляется, медленно написав первую строчку, наблюдая, как с собственных отросших волос капают капли. «Я оказался там, где бойцы жертвуют собственной жизнью ради других. Это бескорыстие, чистые эмоции и зачастую необдуманные действия, наполненные импульсивностью. Пролитые литры крови. Значит ли это то, что в будущем об их поступках забудут?» Действительно. Если говорить о морали, то некоторым людям было наплевать, что многие умерли, спасая другие жизни. И Чонгук был одним из них. Но сейчас, осознавая, он не хочет терять воспоминания об этом событии, чтобы в последующие дни понимать, что относится к настоящей боли. Но для каждого боль своя. У них же, бойцов, она была увеличена вдвое, сколько бы они не скрывали эти чувства. Сколько бы они не пытались выжить, боль с каждым днём становится всё сильнее, более неконтролируемой. И порывы ярости тоже. «Говоря о выживаемости, в настоящее время это кажется непосильной задачей. Я был готов откинуться от одиночества, выть, вырывая корни волос. Внутренне был разрушен, когда внешне старался сохранять хладнокровие. Но сейчас это приелось, необходимо прочувствовать для дальнейших решений. Феликсу и Бан Чану, остальным людям, одиночество в кожу вбито после смерти близких, но они терпят это, не забывают, потому что забыть невозможно. Они держатся рядом друг с другом, и это звучит двусмысленно. Держаться изо всех сил, не обрывая тесную связь, не смотря на ссоры и пререкательства.» Крепко. Сильно. Помогая друг другу не сорваться. «Семья — это не только те люди, которые связаны кровными узами, но и те, которые укрепились с помощью сложившихся обстоятельств, которые самостоятельны, но без нужной опоры беспомощно рухнут без сил. Бывает, что настоящая семья оказывает противоположные действия, морально, если не физически сдавливает, лишая свободы, а чужие люди, не оставшиеся равнодушными, поселяют свет и любовь в сердце, меняя в человеке то, что неосознанно привили родные.» Возможно, это слишком элементарно, чтобы придавать этому сильное значение. Это истина. Это правда, которую нужно осознать. Чонгук вздыхает, легко улыбаясь. Раздаётся раскат грома. Он поднимается, заходя в подъезд, чтобы после стоять под душем, пока горячая вода ошпаривает кожу. Мысли в голове притупляются, больше не звеня и не врываясь в голову, оседая и надоедая так, что хочется чтобы кому-то это высказалось. Чимин в комнате сонно потирает слипающиеся глаза, улавливая шум воды из ванной комнаты. Позже он внюхивается в шоколадный аромат любимого шампуня Чонгука, обнимая его за талию и уткнувшись в шею. Чон снова начинает доверять, делая мизерные шажки, несмело расставляя руки в ответных объятиях.

***

-… Я не хочу, чтобы Гуки грустил, мам, — шестнадцатилетний Сокджин обиженно надувает губы, не прекращая попыток переубедить маму, смотря на неё сердитыми глазами и нахмуривая брови. — Он же совсем недавно поправился, необходимо развеяться, пока не началась школа. Разве это хуже, чем сидеть круглосуточно дома и ждать меня с новыми скучными статьями, которые он вовсе не запоминает? — Прежде всего, Сокджин, ты делаешь это для собственного будущего и развития, а не для Чонгука, — хмурый голос отца, управляющего машиной впереди, заставляет ещё больше нахохлиться и скрестить руки на груди, отвернув голову к окну. — Он должен заниматься учёбой, как и ты, а не отвлекаться на то, чем он сейчас занимается. Раннее летнее утро. За окном быстро проносящиеся зелёные ели, широкие деревья, пахнущие смолой и с которых постепенно отлетают подсыхающие листья. Свежий воздух проносится против них, разбрасывая дорожную пыль. Отец с матерью, сидящие впереди, обсуждали рабочие дела по ремонту дома, который планировали год назад, пока до этого молчаливый Сокджин разглядывал летный пейзаж, без интереса изредка поддакивая вопросам. Двенадцатилетний Чонгук, сидящий рядом с ним, что-то задумчиво писал в своём потрёпанном блокноте, постоянно перечёркивая фразы и добавляя новые. После он ещё больше хмурился и продолжал тянуть недлинный текст, не обращая внимания на всё происходящее. Сокджин не подглядывал, но он уверен, что брат напишет что-то непримечательное, по-своему трепетное сердцу, и в более взрослом возрасте, при прочтении улыбнётся и посмеётся наивным мыслям. Или задумчиво промолчит, переосмыслив настоящее, и то, что выведено детской рукой. В будущее он заглядывать не умеет, но возможно, сможет предугадать мелочи. Негромкая современная музыка из радио разбавляет редкую тишину. Сокджин косо взглянул на увлечённого брата, который задумчиво теребил лямку светлого джинсового комбинезона, постоянно откидывая мешающуюся короткую каштановую прядь. В его глазах Джин видит то, что в своём двенадцатилетнем возрасте не было — восторг от проделанной работы, от процесса, от эмоций, которые он испытывает на протяжении того времени, пока чернила небрежно чиркают бумагу. Рука не успевает за мыслями, иногда онемевая. У Джина такого не было; он не получал искреннего удовольствия от изучения статей отца. Отец двух сыновей учиться просит, заставляет, отнимая время на лишний отдых. А мама поделать ничего не может, повинуется беспрекословно, помогая им при любой возможности, подальше от глаз занятого мужа, который чаще на ночных сменах, на работе, чем в собственном доме. Он совсем без него опустел, будто частичка оставшегося тепла исчезла. А может, так и лучше? Отец учит детей самостоятельной жизни. И это правильно, но от сильной нагрузки стабильное эмоциональное состояние начинает давать сбои. И если Чонгук может надеяться на Сокджина, в любой момент приходя в комнату за такой нужной поддержкой, Джин отказать никогда не посмеет, потому что самому надеяться не на кого. Но когда младший закроется, что уже сейчас проявляется в закрытой комнате и тихим плачем по ночам, едва уловимым воем в подушку, Сокджин не сможет посодействовать на него. Чонгук и не станет слушать. — Если они успеют сделать все задания, которые ты дал им, то смогут погулять в Каннамгу? Они давно хотели посетить это место ещё раз, — улыбнувшись, спрашивает женщина, поглядывая на лицо старшего сына, который телом присутствует рядом с родителями, но не душой и сознанием. Сокджин огорчён и борется между тем, чтобы накричать и возразить или промолчать, переживая ещё пуще прежнего. И, зная сына, он будет до последнего держаться и накапливать отрицательные эмоции в себе, чтобы когда-нибудь взорваться, выпустить это на кого угодно, лишь бы это не мучило, не съедало изнутри. — Нет. Сегодня и до выходных они занимаются, тогда возможно, я подумаю над следующими, — мужчина кивает головой на знакомую местность, где на окраине идут мини-маркеты и приближающиеся центральные широкие дороги, слегка улыбнувшись именной ухмыляющейся улыбкой. — Заедем за обедом? Отец строгий, любящий резко менять темы на тему, забывая, что пару секунд назад обидел единственных сыновей. А они притворяться что их не существует; как и заданного вопроса.

***

Кто сказал, что частичное игнорирование и избегание вопросов — это самый худший метод уберечь сознание и мысли от новой травмы? От новых бессонных ночей, в которых ночной воздух с улицы обдувает растрёпанные каштановые пряди, а красные глаза от яркого света дисплея телефона и частых трений будут неприятно пощипывать, пока организм будет давать ответные реакции в виде частых колыханий и подскакиваний, пробуждать на сон? Слишком раздражающе; слишком пессимистически, что раньше наблюдалось намного реже, нежели сейчас. Чимин, прищурившись и закусив губу, медленно помешивает недавно налитый кофе, к которому так и не прикоснулся с тех пор, как поднялся с развороченной кровати. — Кошмары? — негромко спрашивает он, чтобы резким и грубым тоном не тревожить проснувшегося, или не засыпающего парня. Паку не хотелось бы получить в ответ агрессивную реакцию; это не больнее, чем видеть, как Чонгук улыбается, смотря на собственные записи, когда стеклянные глаза хочется закрыть, чтобы улыбка дрогнула, разбилась. «Когда он просыпался, то терял надежду на то, что они смогут выбраться. Когда засыпал, надеялся, что их не подорвут. Но, погибнуть во сне — лучшее наказание за совершенное сопротивление. Я отрицаю то, что это происходит со мной — прокручивание нескольких моментов, те эмоции, которые ощутимы изнутри, но не выговорены, потому что оттого покажешься слабым. Не хочется видеть солнечных лучей — они опаляют кожу, заставляя чувствовать то горение в груди.» — Нет, — Чон присаживается рядом, беря предложенную кружку кофе, и отхлёбывая немного. — Я не позволю быть слабым даже перед ними. Чонгук понятия не имеет, как сказать, что и в реальности ему мерещатся живые подстреленные трупы, множество глаз на небе с лопнувшими капиллярами, которые придавливают к земле, не давая сдвинуться. А потом вдалеке является зелёная поляна, усыпанная фиолетовой и розовой лавандой, запах которой распространяется по всей местности, вселяя спокойствие на душе, безопасность. Их солнечные светящиеся улыбки, слова, произносимые едва слышно, на грани шёпота, внушающие то, что они благодарны. Чонгук тогда за счастливой улыбкой в видениях скрывает боль и слёзы, выплаканные на улице. Если бы Чонгук позволил себе едкий дым в лёгких, отравлять итак пораненный организм, то незамедлительно в его арсенале на частое употребление появилась пачка вишнёвых сигарет. Возможно, это станет решительным шагом в его жизни; приближение к смерти. — Ты не слабый, — Чимин, если бы смог, спросил бы, что происходило с ним на протяжении трёх дней, что он испытывал, но по внешнему виду парня становится понятно, что во сне он не видел радугу или солнечных зайчиков. Или какие там сны то снятся обычно Чонгуку. — Не все так думают, — спокойно пожимает плечами Чон, улыбнувшись. У него залегли тёмно-синие синяки под глазами, появился бледный цвет лица, а руки трясутся чаще. Поэтому Чонгук старается не высоко поднимать кружку, во избежание лишних вопросов друга. А Чимин и без этого видит; природа дарила ему наблюдательность. — Может, если бы я был более сосредоточен, смог бы избежать лишних сновидений. Чимин прямым текстом слышит: «Легче не спать, чтобы не видеть кошмаров, лучше увлекаться чем-то полезным, чтобы не думать об этом.» — Попробуй отвлечься, — он бы закатил глаза и рассердился, но только поджимает губы, чтобы сдержать порыв обнять его. Слишком требовательно. — Предлагаю совместную готовку, прогулку по центру, или ночь сериалов. Согласен? — Прежде звонок брату, — Чон подмигивает и со слабой улыбкой уходит в спальню, закрываясь и прихватив чашку недопитого кофе. Чимин вздыхает, вставая и выходя на балкон. Сокджин — его направляющее русло, спасение и поддержка, но Пак не думает, что Чонгук сможет ответить на вопросы по поводу здоровья. Джин знает брата всю жизнь, и чтобы суметь его обмануть, Чон не должен появиться в сети вообще; легче не говорить ничего, не проявлять признаков жизни. И если Джин распознает всё по интонации голоса, и действительно не хочет причинить Чону ещё большую боль, то не станет допытывать вопросами, по-максимуму избегая их и настраивая беседу на положительное и дружное семейное обсуждение. Чонгук закрывает двери на ключ, потому что так спокойнее, отодвигает плотные чёрные шторы, недолго зависая и разглядывая высотки города. Древние, поломанные, покрашенные на сотни раз, но родные, потерпевшие столько гнева и боли, высеченные на бетонных стенах. Что было бы, переехав они в центр? Лишняя шумиха, множество мнений, люди, которые вечно недовольны и вспыльчивы. Но такой вид обеспечивает свободу. Или же наоборот, скованность, будто в золотой клетке. Чон нахмуривается, не желая думать об этих вещах, отходя от окна и присаживаясь на двуспальную расправленную кровать, включает ноутбук, лежащий на тумбе. Звонок Сокджину необходим. Но что он скажет? «Я провалялся в постели намного больше времени, чем ожидал, и даже не знаю сколько это. По погоде осень. Я оказался на войне, был спасён и познакомился с новыми близкими людьми, которых больше никогда не увижу. Успел умереть и очнуться, посидеть под дождём и надумываю не разговаривать с Чимином об этом, зная, что он дорог мне и волнуется безумно, но притворяется, что не хочет давить. Это страшно. Ты наверняка поймёшь.» Но поймёт ли, узнав правду? Или лить в уши ложь, как расплавленное железо лучше? Чонгук нервно ухмыляется, долго разглядывая собственное отражение в зеркале. Волосы растрёпаны и походят на гнездо, бардовая толстая худи и длинные чёрные шорты контрастируют с бледным лицом, будто его только что достали из мёртвых, под глазами глубокие мешки, а тело слабое, трясётся, не способное к передвижению. Нужно держаться сильным и независимым. Чонгук натягивает улыбку, растирая глаза, и включает звонок. Одна минута. Отражающейся по стенам в тишине звук раздражает, а выйти на улицу и раствориться вместе с приедающимся столбом кажется вполне удачной идеей. Сокджин может быть занят, по вечерам он выпивает кофе и прочитывает плоды выполненной работы или снова сдувает пылинки с очередного привезённого экспоната. Археологи ценят это. Ценят оставшуюся информацию и факты древних людей, цивилизаций, изучают кости и сохраняют под стеклом, выставляя их в музеи. Удивительно. Чонгуку же достаточно выпить кружку кофе и написать очередной рассказ. Возможно, он добился меньшего, чем брат, но это не важно. Чону это не важно. — Чонгук-а, ты здесь, — слышится радостный вскрик в ноутбуке, а после показывается изображение брата, у которого кожа покраснела от горячей воды, а с волос капают капли, оставаясь на серой футболке. Тот выглядит более живым, нежели Чонгук, а энергия, исходящая от монитора, посланная братом, распространяется в комнату, за несколько тысяч миль и стран. Сокджин садится на стул, улыбаясь и прищуриваясь. — Чонгук? Ты в порядке? Чонгук слегка мотает головой, отвисая от размышлений, неловко смеясь. — Д-да. Ты звонил мне… — Чон опускает взгляд на дисплей телефона, в котором открыта телефонная книга с пропущенными звонками, и посмеиваясь. — Двадцать три раза? Не думал, что у тебя есть столько свободного времени мне трезвонить. — Ты почти никогда не пропускал мои звонки, — хмурится Джин, скрещивая руки на груди. — Я звонил Чимину, — Чонгук сглатывает вязкую слюну, сжимая пальцы на коленях. Чимин не мог узнать об этих «снах», по взгляду было видно, как он пытался пробраться в душу, но потерпел крах. Но что если он обманывает? Они не лучшие друзья, но их дружба держится на ментальной связи, будто они знали друг друга много лет, несмотря на то, что Чонгуку довольно непросто найти общий язык с людьми. — Он сказал что ты занят написанием нового романа, а на работе работаешь, не покладая рук, поэтому как приходишь домой, сразу ложишься без сил. Поэтому он приглядывает за тобой. Даже фотку прислал. — Сокджин несколько секунд копается в телефоне среди фотографий в галерее, позже открывая фотографию, где Чонгук, лёжа на кровати на спине с раскинутыми руками, и зажимая между ног край одеяла, неосознанно хмурится. Парень отводит взгляд, прикидывая, в каких ещё сонных позах его успел запечатлеть Пак, уже придумывая план мести. Что если Чон в это время получал ранение? Или ездил за границу лагеря, поэтому так хмурился? Если бы он подорвался, но так и не просыпался, случайно выйдя в окно, как нырнуть за очередной угол здания, чтобы убить солдата? — Интересно что ты выпил перед работой, чтобы заснуть на три дня, — продолжает Сокджин, убирая телефон на стол. — Ты не часто пьёшь алкоголь, больше кофе и молоко. Может, один из посетителей напоил? Если так рассчитать, то в вашем кафе нет алкоголя, тогда сотрудники принесли? — Джин хитро улыбается, склонив голову. — Признавайся, у тебя появилась девушка, да? Чонгуку девушки не нужны. Никакие. — Ты знаешь, что я никогда ими не увлекался, Джин, и твои подколы на счёт этого обернуться против тебя, — по-доброму ухмыляется Чон. — Поэтому подумай, прежде чем говорить свои мысли, если не хочешь чтобы к твоему приезду я устроил в нашем доме гарем, — прозвучало как угроза. У Джина на данный момент девушки нет; была единственная в конце старшей школы, их отношения продлились на протяжении нескольких месяцев, но она ему изменила. Джин чудесный, заботливый и харизматичный, и его девушке повезло бы. Но он отгородился от них с целью уберечь себя от боли, хотя знает, что нуждается в любви и остерегаться женского пола в более тесных отношениях не выйдет вечно. Это звучит больше по-детски, чем по-мужски. — Либо, предлагаю другой вариант, — Чонгук, не на шутку разыгравшись и зарядившись хорошим настроением брата, продолжает. — Ты приезжаешь и мы устраивает кастинг. Это довольно жестоко по отношению к девушкам, но нашему Всемирному Красавчику нужна особенная, меньше ростом, заботливая и умеющая готовить. И не важно, что почти все девушки Кореи такие, — Чон хихикает, наблюдая, как Сокджин пытался перебить его среди фраз, закрывая и отрывая рот, как выкинутая на сушу рыба. — Чонгук! Совести у тебя нет! — возмущается старший, пригрозив пальцем. — Сам без девушки, ещё и меня упрекаешь. — В любом случае, ударить ты не сможешь, Джинн-и, — Чонгук приближает лицо к камере, показывая язык, совсем как в детстве, когда убегал по дому, крича о том, кому достанется оставшийся кусочек торта. — Поэтому, поцелуй себя за меня. Для пользы или омоложения кожи. Чонгук, разговаривая с Сокджином о мелочных вещах полдня, забывает о Чимине, который не хотел нарушать и вмешиваться в их беседы, но в итоге был притянут Гуком под конец трёх-часового диалога. Джин рассказывает о том, что недавно вместе с группой из трёх человек раскопал и изучил череп птеродактиля в городе Луксор, где и снят отель, повидал Город мертвых, в котором находится Долина царей и цариц, храм Хатшепсут, погребальный храм Мединет-Абу, колоссы Мемнона. Пообещал показать фотографии и видео, которые он снимал ежедневно для Чонгука, зная, что тот скучает и мечтает проводить больше времени с братом. Вместе с Нунгом, близким другом в различных разъездах, они готовили блюда на всю группу, названные лучшими поварами, по вечерам гуляли по городу и смотрели развлекательные шоу, чтобы отвлечься и отдохнуть от ежедневной реставрации. Сокджин вернётся в ближайшее время, через неделю-две, когда они закончат и отправят результаты начальству. Джин прощается с улыбкой на лице, обещая привезти сувениры и много новых блюд, которые они постараются повторить на собственной кухне. Чонгук и Чимин не узнают, что тем же вечером Сокджин снова будет грустить и просматривать семейный блог, улавливая настоящие эмоции брата и блеск в глазах, чтобы вечером заснуть тревожным сном. — После каждого нашего разговора чувство, будто время не позволяет нам повидаться, — спустя минуту молчания после отключения звонка говорит Чонгук, убирая ноутбук в сторону. — Но, если подумать, мы добровольно распрощались и у него нет сейчас дел. Так может стоит побольше поговорить? — он с надеждой в глазах рассматривает Чимина, который встаёт с кровати, подавая Чону руку. — Он вымотан, Чонгук, — «Как и ты» — Вы успеете поговорить. Уверен, ему есть что ещё рассказать тебе. А сейчас хочу торт «Наполеон». — Чимин, — скулит Чонгук, отползая. Если Чимин хочет торт, значит они займутся готовкой на ближайшие несколько часов, и не только торт появится в их арсенале. — Я готовить не умею… Я против этой идеи! — вскрикивает, когда Чимин начинает стаскивать его за щиколотки, ловя за запястья около края кровати. Пак успевает увернуться от удара ногой, который прилет практически по лицу, когда друг нелепо сопротивлялся. Чонгук становится ленивым, когда дело касается уборки и готовки чего-то сложного и затратного, поэтому, когда Чимин заходит в гости, у младшего в холодильнике остаются пачки одноразового рамёна и несколько порций кимчи, приготовленных с предыдущего прихода Пака. Поэтому Чимин убедился, что младшего оставлять одного надолго опасно. — Ты совсем исхудаешь, если будешь питаться остатками моей еды, — говорит Чимин, таща за руки тщетно сопротивляющегося ворчливого Чона, который в обиде выпятил нижнюю губу, отказываясь одеваться самому в поход в супермаркет. Несмотря на изначальный протест, Чимин смог вытащить друга из неподвижного состояния, загружая различными пакетами с продуктами для приготовления торта и вечерней пищи. Ночь они проводят вместе, отгоняя сон, как назойливых мух, прослушивая ритмичную музыку из колонок, устраивая генеральную уборку квартиры, чтобы Чонгук снова через несколько часов разрушил всё, пребывая в истерике, когда Пак уйдёт на подработку. Засыпая лишь под рассвет и свернувшись калачиком по разным углам кровати, Чонгук думал, что кошмары сегодня не посетят его; а Чимин знал, что друг мёрзнет, ощущая тепло его спины, которое мечтал ощутить ещё давно.

***

Оранжево-фиолетовые сумерки сгустились на небосводе, мерцающие звёзды отражаются в глубинах тёмных глаз, а взгляд, опушенный вниз и следящий за собственными неспешными шагами равнодушный; на дне их — бескрайнее болото, что собирается поглотить каждого, кто смеет ступить на рискованную местность, что прогибается, засасывает каждый шаг. Немыслимо. Ступать, идти дальше, при этом проваливаясь с каждым шагом всё глубже и глубже. Вред для организма, для самого себя, или долгожданное спасение? В ушах играет утробный звон, перебиваемый играющей в наушниках музыкой, из-за чего звуки вокруг приглушаются; руки расслабленно болтаются вдоль тела. Чонгук стряхивает листья, падающие ему на голову, плечи и бёдра с возвышающегося красно-оранжевого дерева, посильнее сжимает ручку, надавливая на шарик. «Пусан — жизнь, которая преследует меня в прошлом. Там море, там семья, что когда-то согревала частичкой любви и тепла. Во что превратилась в жизнь? Из солнечного, морского бриза она сменилась тёмными сгущёнными облаками, грозовыми тучами, которые отражают осеннее настроение Сеула. Там, где была семья, остался лишь редко приезжающий брат, а там, где новая моя жизнь процветает в «солнечном рассвете» существует Чимин, который затмевает светлой искрящейся душой все тучи.» Чонгука уколола совесть, подобно жалу, резко вонзавшейся в нежную кожу. Он каждый раз отвергает Чимина, который отдаёт всё, что у него есть ради поддержки, ради жалкого существования друга. Это Чонгук виновник слёз Пака, которые однажды не успел дрожащими руками вытереть. Просто не успел. А от этого у Чонгука весь мир с ног на голову перевернулся. Чимин действительно хороший человек, который в душе таит всё зловещее, сдерживает их прочными цепями, чтобы случайно не ранить родных. Он разглядывает в проходящих людях различные эмоции, которые они сдерживают. Для чего? Чтобы обезопасить собственные чувства, не позволить ранить их. Это бесполезно, все крысы коварны, они подберутся настолько близко, насколько смогут, чтобы потом выгрызть те светлые нити, когда-то связывающие их. Оборвут всё, лишь бы насытиться. Чонгук поджимает губы, стискивая челюсти. Ему в жизни, кроме кофе и ручки в руках ничего не нужно. Кроме Чимина. Но, судя по его прошлым действиям в неизвестном времени и мире, он кому-то сдался, чтобы запутать, одурманить уязвимый мозг не разгадываемыми загадками, которые лишь усложняют, увеличиваются. Кто говорил, что жизнь — простая штука? Как поверить в то, что он просто заснул, увидев реалистичный сон? Кто докажет, что ощущения реальны, не отличаемые от каждодневных чувств? Но тогда всё не было наэлектризованным, не висело на волоске. Он ставит точку, так и не дописав полный текст. Его терпение расплывающихся мыслей тоже. Чонгук обязан решить, какие именно чувства он испытывает к Чимину, чтобы поставить точку в их отношениях. Точку, которая решит, уйдёт ли Чимин из его жизни, бросив в пучину разъедающего одиночества. Терпение не вечно. Или останется, продолжит спасать прогнившую душу, исцеляя. Чонгук по дороге домой думал, что при возвращении Чимин окажется в его квартире; но лишь едва уловимый запах свежеприготовленного кофе со сливками и короткая записка оповещают об уходе: «Я должен возвратиться, не уходить вечно и греть твою душу вместе с телом, но ты запутался, и я понимаю тяжесть твоих мыслей… Возвращайся поскорее, Чонгук-ки, я буду ждать. Всегда наблюдаю. Мочи». Вспоминается давнее знакомство, заканчивающееся произнесённой фразой и шуткой, которая породила дальнейшее развитие отношений. Всегда наблюдаю. Даже сейчас, тёмно-карими сверкающими во тьме глазами? Чонгук хочет в это поверить. И он отчего-то верит.

***

// two years ago //

Белые хлопья ветром разлетаются по заснеженной местности, мягким одеялом укрывая холодным ветром крыши домов и магазинов, трубы, местные деревянные лавки. Снег выпал совсем недавно, чуть больше недели назад, но вечно заспанный и отстающий от жизни Чимин не успел вытащить одежду потеплее, лишь утеплённый вязаный белый шарф прихватил в спешке. Люди не удивляются юношам, не приковывают осуждающие взгляды и смешки, занятые своим ритмом утекающей с годами жизни. Для Чимина это хоть какое-то, но облегчение. Он достаточно натерпелся этих взглядов. Короткий звон золотого и дёрнувшегося колокольчика, висящего над прозрачными дверьми с тёмно-коричневой рамкой, оповещает о новом прибывшем посетителе. — Сегодня ты рано, Чимин-и, — нежным голоском пропевает женщина, натягивая солнечную улыбку, сквозь складки которой залегли мелкие морщины, расползаясь по всему лицу вперемешку с родинками, которые красиво сочетаются со смуглым лицом. — Что-то случилось? Добрая женщина с именем Дэнби, работающая в этом уютном недорогом ресторане более двух с половиной лет, всегда отзывчивая и любимая посетителями. Ей около сорока лет, любимый аккуратный каштановый пучок, сквозь прядки которого коварно пробирается седина, с выбившимися прядями она редко забывает собирать; униформа работающих здесь официантов, менеджеров, кассиров и администраторов — для девушек — чёрные не длинные платья, облегающие бёдра, красивый кружевной, всегда чистый и отутюженный воротник с такими же рукавами; блузка с юбкой-карандашом. Для мужчин — строгие чёрные брюки, белая выглаженная блузка с чёрным галстуком или бабочкой. Для девушек также могут быть брюки и блузка, менеджер разрешил небольшой выбор. Не смотря на официальный стиль одежды в ресторане, само помещение выполнено в коричневых, чёрных и белых тонах. Кожаные чёрные диванчики, плазма, висящая наверху или играющая из динамиков музыка обволакивает спокойствием и приятной атмосферой для отдыха. Многие, кто здесь задерживается, на официальном сайте оставляют хорошие отзывы, несмотря на низкие цены блюд. Для Чимина это место значит то, что он не один. Дэнби, которая невольно стала близка по схожему характеру, вскоре после недавнего знакомства становится хорошей знакомой, и одинокими вечерами он подолгу засиживается в кафе, разговаривая на различные темы, пока женщина протирает полы и столы вместе с коллегами. А те и не против послушать парня, только и не заговорят даже, когда недовольны. Парень помогает изредка, когда работа превышает положенный лимит, и никто не против, лишь с благодарной улыбкой прослеживают; изредка платят. Чимин, помимо основной работы и подработки, получил ещё одну. — Нет, — отмахивается Пак, принимая чашку горячего какао и любимое банановое пирожное. Эти две вещи он заказывает почти каждое посещение. — Хотел узнать, не знаешь ли ты ближайшие книжные магазины с хорошими ужастиками. На ночь захотелось попугать себя, — он непринуждённо пожимает плечами, мол, ничего не могу с собой поделать, хотя знаю что потом буду шарахаться от собственной тени. Пройдено. — В нескольких кварталах от кафе есть такой. Там работает женщина, вечно ворчит что посетители книги не туда складывают. Знаешь, и после её высказываний хочется рассмеяться в голос, и настроение поднимается, — Дэнби разливает напитки по прозрачным стаканам, отодвигая их к подошедшим людям, что ногами болтают в воздухе, сидя на высоком стуле. — Понятное дело, и возраст берёт своё, все мы становимся ворчащими и злыми. — Ты останешься доброй, — Чимин поёжился, сильнее кутаясь в бежевое пальто, и отпивает горячий напиток. Дэнби прослеживает строгим взглядом, хмурится. — Ты опять одет не по погоде, — вздыхает она, качая головой. — Заболеешь, а кто откачивать тебя будет? — Никто, — посмеивается Пак. — Сам вылечусь. За углом аптека находится, подкуплю фармацевта и она отдаст мои любимые лимонные леденцы. — Когда ты это на лимонные леденцы запал? — удивляется Дэнби, приподняв бровь. На лицо лезет улыбка. Пак Чимин выглядит и ведёт себя как ребёнок, демонстрируя одну из сторон светлой, светящейся золотом, ради поднятия настроения тем, кто это заслужил и заслуживает. Даже кто не заслуживает. — Помню, при твоей последней болезни ты возмущался что новый фармацевт нахмурился и не понял, что тебе нужны виноградные, и позапрошлый, который привык к твоим клубничным. Неужели ты так быстро меняешь вкусы или просто болезнь так влияет? — она хихикает и облокачивается локтем на стойку. — Это не предательство, если ты так подумала. Просто… почему бы и нет? — он не успевает закинуть и облизнуть пластиковую прозрачную ложечку, как рядом шумно плюхается ещё один парень, тяжело вздыхая. Не было слышно и звона колокольчика. Чимин старается не обращать на него внимания, постепенно доедает пирожное, но на глаза невольно и часто попадаются другие, напротив, слегка рассерженные шоколадно-тёмные, и радужный шарф с чёрным пальто, который слишком яро выделяется. Чимин не тот, кто ведётся на обложку, но разве это не выглядит подозрительно смешно? — Я не хотел так думать! Она взяла и выкинула мои вещи с четырнадцатого этажа, как думаешь, я бы сиганул за ними? Кёнха была, и не стало её. Она буквально пропала! — возмущается парень, взмахивая руками, пока слегка растерянный Чимин наблюдает, как Дэнби тихо извинилась, и отошла от него на некоторое расстояние, устремив своё внимание парню. — Я пошёл искать. А она выпрыгнула неожиданно из угла, и я чуть на балкон не вывалился. Скажи, Дэ, так принято делать друзьям? Я в этих вещах не спец. От парня приятно веет уличным морозом и свежеиспечёнными булочками с корицей от расположенной неподалёку булочной. Его каштановые волосы слегка кудрявятся от влаги, как бывает у самого Чимина, но он не обращает никакого внимания на них, как и на Пака, словно его нет рядом. Он продолжает рассказывать о своей подруге, о том, что накопилось за долгое время, пока тот отсутствовал в ресторане, а Чимин слушает, слушает и слушает, не в силах прервать бесконечный поток озвученных мыслей парня. Возможно, парню тоже одиноко, и кроме подруги и Дэнби у него никого нет; а может, уже Чимин начинает выдумывать, в попытках понять причину внезапного переключения внимания на себя. -… мы уезжали в лес, чтобы сфотографировать что-то новое, не похожее на прошлые снимки. Она не… -… никто не сомневался в том, что этот роман про расследования и детективов займёт отдельное место из многочисленных полок с… -… чтобы обеспечить его взаимной выгодой, я решил возобновить написание… Чимин неторопливо листает ленту в инстаграм, в пинтерест, разглядывает научные статьи, не в силах отвлечься и сосредоточится. Не в силах заткнуть парня, имя которого Чимин не захочет больше разузнать. Раздражает. — Ты когда-нибудь слышал о том, что я убивал людей ножом и сидел за это более трёх раз? — громче спрашивает Чимин угрюмо, нарочно перебивая парня. Он останавливает очередной рассказ, недоверчиво косится. — Врать бы научился ещё, цены бы не было. Ни капли намёка на то, что ты сидячий. И мухи не обидишь, — парень ухмыляется, закидывая в рот ложку с шоколадным кремом, сверху расположенным на чизкейке. — Я на минуту пришёл. Потерпи немного, солнышко. Солнышко. Это прозвище дала ему мама когда-то, но сейчас неожиданно произнесённая рандомная фраза выбила из колеи. Чимин застывает на несколько мгновений, хмурится и раздражённо хмыкает, обращаясь к Дэнби, которая уже без прежнего энтузиазма слушает парня. А он понял, что неинтересен стал, притихнув. — Чонгук-а, что скажешь если мы поболтаем позже? Посетителей много набралось, — спрашивает она извиняющимся тоном, убирая их пустые тарелки и кружки и унося на кухню. Когда возвращается, снова говорит, обращаясь к двоим: — Извини, Чимин. Посетители днём прибавляются, голодные и холодные. Согрейтесь дома и не болейте, хорошо? — она вымученно улыбается, сверкнув печальными глазами. Парней расстраивать не хочется, но работу выполнять нужно. — Увидимся на неделе. Чимин пожимает плечами, давно привыкший к таким обстоятельствам и выходит, впуская усилившийся холод. Он оглядывается на прохожих, решив заскочить в планируемый книжный магазин и разворачивается вправо. Под ногами тает начавший валить снег, утаптывается в грязные лужи и капли, осевшие на ботинках и одежде. Пак решает не включать музыку, чтобы побольше послушать звук шумного города, в котором проживает. Сеул считается красочной столицей. Но, если подумать, в каждом свете есть мрак. Как и в каждом человеке, проживающего в нём.

*

Чонгук каждый раз задумывается о том, для чего вышел на улицу. На свежий воздух, где всё равно запах гнили просачиваются сквозь воздух, сквозь мужской и женский парфюм, пахнущей сладостью или крепостью и терпкостью; сквозь непримечательные запахи человеческого тела, ничем не скрытые, чтобы создать иллюзию идеальной жизни. Не идеальной; ложь чуется. Люди некоторые не рассказывают, для чего они заходят за углы, для чего покупают запретные вещества, совершают необъяснимые вещи, устраивая представления на городских скверах. Или закрываются больше от людей, отчуждённым взглядом прослеживая за колыхающейся от ветра травой, подальше от дома, подальше от реальности. Или от себя, отвергая чувства и воспоминания, которые могли вывести из равновесия, и после посвящая целиком шуму улиц, шуму от друзей. Шуму от кого угодно, лишь бы не копаться в разуме и остатках совести за совершённый негодный поступок, возможно, разрушивший восприятие последующих дней для близкого человека, которому были адресованы эти слова. Погода не сможет полностью скрыть внутренние проблемы города, каждого из людей, она в большинстве удачливых случаев лишь отображает состояние, которые насильно нацепляют на себя люди, чтобы не нагнетать больше. Эти правила диктуют сам народ. Не в поддержку друг другу, а так, для невидимой галочки. Чимин этих правил придерживается всю жизнь, нацепляя маску, чтобы не угнетать своими проблемами других; Чонгук же идёт на поводу у самого себя, эти правила глупы. Зачем притворяться тем, кем не являешься? Чимин выходит из книжного, тихо свистя незамысловатую мелодию под нос. Книга, припрятанная в портфеле, вселяет хорошее настроение на будущий вечер, чтобы не думать о съедающих вещах. Чтобы не вдаваться в воспоминания в виде снов, прокручивать картинки снова и снова, думать, что показалось, хотя это бессмысленно; это наяву случилось, и сколько бы времени не прошло, Пак будет жалеть об уходе. Он снова видит мелькающую спину чёрного пальто, усыпанного белыми кристалликами-снежинками и взлохмаченную макушку с прищуренными лисьими глазами, под которыми залегли тёмные синяки, прослеживающие за Паком сквозь пальто. Парень стоит посреди толпы, точно глядя в глаза напротив, пока жители обходят с раздражением, грубо толкаясь в плечо и возмущаясь, но парня это, судя по всему, не беспокоит. Чимин выпускает смешок, вместе с клубами тёплого пара, спускаясь по каменным лесенкам порога. Незнакомец решил проследить? Парень возомнил себя главным отрицательным героем сказки, и по желанию снова хочет насытиться кровью невинных. Снова почувствовать гнев людей, эти взгляды и зажатые челюсти, чтобы не высказать в порыве фразы, которые смогут раскрошить их. Чонгук рысью щурится, смотря за блондинистой макушкой, направляющейся за угол. Следует по пятам, считая каждый шаг. У темноволосого азарт проявился, словно в детективном романе. Вот он видит, как Чимин останавливается у холодной стены, облокачивается и прикуривает, разнося табачный дым и отравляя здоровые лёгкие; размышляет о глотке крепкого чёрного кофе с терпким запахом, о коллегах и новом человеке, совершивший очередное преступление. Что он снова выиграет, наденет наручники, отпустит часть совести, которая разъедает, подобно червям. Чимин неторопливо шагает, хрустя тонкой коркой льда на потускневшей вялой траве. Большое озеро, покрытое тонким слоем льда, тянется по периметру. На нескольких деревянных лавок, стоящих по периметру, садятся прилетевшие синички и снегири, кутаются в цветастые перья, тихо распевая песни звонким голосом, будто неохотно, зная, что их пение ничего не значит. Голубая гладь с оттенками мрачного пробивающегося серого над головой без единого облачка. Будет ли дождь? Появятся ли капли росы на листьях дерева, грозно стоящего около одной из лавок, на листьях маленьких кустов? Запахнет ли свежестью, или нужно будет продолжать вдыхать частички свежего воздуха, недостающие от пыльных дорог? Никто не знает; никто и не задумывается о таких мелочах. Мир катится в бездну в глазах Чимина, но он старательно делает вид, что не замечает этого. Наплевать. Тень последующего человека, стоящего позади, наверняка смотрит со всей серьёзностью и хмуростью, переосмысливая, стоит ли задавать вопросы и отвечать с честностью. А может развернуться? Друзей оба заводить не горят желанием; им это незачем, не для собственного счастья и спокойствия. — Для Дэнби лучше всего, чтобы она не знала большинства подробностей наших жизней, — громко сообщает Чимин, нарушая тишину, которая сопровождается дыханием с клубками пара. — Но как раз-таки, не зная друг друга в лицо, мы продолжаем нагружать её, — невесело усмехается Чонгук, засовывая заледеневшие пальцы в карман пальто. Он подходит к парню, становясь рядом, не пытаясь вторгнуться за запретные границы сознания. — Думаю, для многих она стала родной. И если владелец уволит её, люди заступятся, если конечно сама Дэнби не будет против остаться. И уговорит других, что всё в порядке. Именно Дэнби стала их объединяющей нитью. Превратится ли это в что-то большее, или они разойдутся, перекинувшись парой фраз, улетевших в пустоту? — Гравировка на твоём кулоне, — Чон кивает на золотую цепочку, висящую на шее Чимина. Из-под кофты виднеется часть надписи. — Я носил такое. Правда, тогда эти люди предали меня, и я предпочёл похоронить их вместе с этим кулоном. Чонгук не убийца. Он не убивал, не проклинал, не грешил сильно, предпочитая не высовываться из дома. Сокджин предпринимал попытки вытащить его, но получал лишь злость, и закрытие в комнате ещё на продолжительное время. Так спокойнее; так никто не потревожит. Так не будет слёз и притворного веселья даже перед близким человеком. — Я не выброшу его никогда, — отрезает Пак, поворачивая голову на молчаливого собеседника. Он сам не лучше. Чимин снова бросает взгляд на цвета радуга на шарфе, что успел приглянуться ему. — Не боишься подвергнуться критике? — Нет. Они права не имеют осуждать за то, как ты одеваешься, как ты ведёшь себя. Не мне учить тебя жизни, не так ли? — Чон улыбнулся, сверкнув печалью в глазах. Глубокой. — Я пришёл сюда для того, чтобы распознать твой внутренний мир. Он не пробиваем, но остатки, которые ты не сможешь утаить, они видны даже для слепого. Он сможет кончиками пальцев почувствовать. У Чимина в глазах равнодушие; это и вправду не важно. Неужели это и было причиной всего разговора? — И какой же ты вывод сделал? — Чимин улыбается уголком губ, который дрогнет, опускается. Это не одиночество в данный момент, но этот парень выглядит как тот, перед которым не нужно притворяться. Тем более его тайна раскрыта. — Кажется, ты выливаешь всем больше, чем сможешь дать. Советую пренебречь такими фокусами, иначе от тебя скоро ничего не останется, — Чонгук разворачивается, спиной стоя; ощущая прожигающий взгляд, но в ответ лишь молчание. Он знал, что ударил именно в нужную точку. Делая неторопливые шаги, Чон подумал, что хочет снова сесть за ноутбук, за незаконченную работу, иначе самокопание сожрёт подчистую. Оно будет обеспечено в это вечер. — Как мне найти тебя в случае чего? — Мне не нужна помощь, — отрезает Чимин, хмыкнув. — Неужели ты думаешь что я поведусь на твои трюки, а-ля друзьяшки-неразлучники? — Ты понимаешь это лучше меня, — Чонгук хмурится больше, спорит. Зачем ему сдался этот парень? Чон и сам понятия не имеет, но такое чувство, будто он безмолвно просит помощи, просто побыть рядом, не наставляя и ничего не говоря. Общаясь на ментальном уровне. — Тебе не обязательно дружить со мной и разговаривать о своей жизни, посвящать меня в эти подробности. Знай обо мне, но представь, что я не существую. Забудь, но храни номер. Прошу. Чонгук редко настаивает на своём, чаще повинуясь. Но сейчас легче, чтобы парень принял то, что добровольно предлагается, иначе Чонгук будет ходит за парнем по пятам, пока в сознание не посетят мысли, что это не обязательно. Сейчас к парню необходимо себя привязать. — — Представляю, потому что мне никто не нужен. Я люблю оставлять инициалы, — Чимин хмурится, задумчиво беря ручку в кармане; она всегда с собой. Царапает на руке имя. — «Мочи». — Рисовый пирожок? — Чонгук растягивает губы в лёгкой улыбке, слегка недоумевая. Это самое глупое, что он слышал в жизни. — Серьёзно? — Не тебе учить меня, — передразнивает Пак, вздёрнув подбородок. — Никто и не догадается. Чонгук пожимает плечами, решив не подкалывать человека, который уже раздражён и берёт ручку из его руки, кривым почерком царапая и проговаривая. — «Джей-Кей». Будем знакомы, Мочи, — он разворачивается, бросая лишь напоследок громко: — Думаю, прозвища более достоверны. Обращайся, солнышко. От Чонгука остаётся лишь холод, заполняющий лёгкие, а от Чимина частичка недоверия и смутного чувства дружелюбия. Ему никто не нужен.

***

— Последний раз я плакал шесть лет назад. Единственная фраза, которую он сказал перед тем, как замолчать на двадцать минут. Светлое помещение, ослепляющее пробивающимися лучами солнца, окрашено в белый. Розовый цветок с зелёным стеблем и листьями на подоконнике одиноко разбавляет наличием цветов; тёмно-зелёные мягкие кресла на невысоких ножках стоят возле пустого круглого серого матового стола. Здесь пахнет свежестью и, немного, горячим шоколадом. Мягкий ворс чёрного ковра приятно щекочет голую кожу бёдер и талии, а накинутый чёрный вязаный кардиган согревает в этом холоде среди открытых окон морозной зимы. Короткие красные шорты раздражают тканью. Человек, сидящий напротив в позе лотоса, как и другой, слегка напряжён, внимательным взглядом разглядывает черноволосого двадцатилетнего Чимина, сидящего напротив и задумчиво перебирающего ворс ковра. Тишина бьёт по ушам. — Я понимаю что делится этим непросто, Чимин. Но ты держал это в себе пять лет, пока однажды не сорвался. Это было два дня назад, верно? — парень слегка наклоняется вперед, заглядывая в глаза Паку, который всеми силами прячет то, что никто не должен видеть. — Мы договаривались, помнишь? «Даже если я передумаю в последний момент, Сокджин, убеди в том, чтобы я рассказал. Мне так это надоело». Ты сказал это вчера вечером в три часа ночи после того, как я нашёл тебя в комнате с покрасневшим лицом. Это были слёзы, и ты сознался, кинулся в мои объятия. Я благодарен тебе, что ты не отвергнул и не выкинул обратно на улицу. Чимин слегка кивает, желая выйти из комнаты и лечь в спальню Сокджина, закутаться в одеяло и ощутить тепло снова. Он теперь и не понимает, для чего говорил ту фразу вечером на раскрытие правды. Сейчас же, когда Пак случайно проговорился, он жалеет о том, что замолчал, а не продолжил говорить вырывающиеся накопленные и спрятанные эмоции и слова. Сейчас в Чимине неосознанно выстраиваются новые стенки, которые он не в силах разрушить. Сокджин в силах, но он терпеливо ждёт, пока Пак разрушит их сам, чтобы не разрывать их насильно, причиняя боль. Но здесь и без боли не обойдёшься. — Я снова дал слабину, — тихо выговаривает Чимин, подняв голову. — Не нужно было приглашать тебя. Тогда бы ты не увидел ни крови, ни слёз, ни мен… — Да нет же! — слегка прикрикивает Джин, сжимая кулаки. Его глаза наполняются лёгкой злобой на натуру Пака. — Почему же так, Чимин? Ты не должен держать всё в себе, это невыносимо тяжко. Ты не железный. Чимин в порыве ярости сдирал руки в кровь, проводя костяшками с нежной тонкой кожей по ребристым обоям в квартире, надрывно плакал, и бился головой, чтобы не ощущать моральную боль, заглушая её физической. Но это не помогало. После, в душе, он сгибался пополам у стенки, ощущая холод стекающих капель и холод плиток, морозящий внутренности. — Я, как никто, понимаю тебя, и ты знаешь это. Знаешь через что я прошёл, через что прошёл Чонгук. Я не прошу тебя сдерживаться, как остальные. Ты должен выпустить это. Бей, кричи, ломай вещи и плачь, но не молчи, — Ким приглушает голос, пытаясь достучаться до друга, но тот лишь прикусывает пухлые губы, отказываясь проявлять лишних эмоций. Джин вздыхает, агрессивно переваривая возможно варианты действий. — Хорошо. Убедил. Я не заставляю рассказывать насильно, не хочу тревожить тебя ещё больше. Моя помощь видимо и не учитывается, поэтому, чтобы помочь нам обоим, я поищу хорошего психолога. Включу строгого отца, которого ты говорил не показывать, и отведу к злой тёте. Чимин внутренне усмехается, начинает подкалывать Сокджина на излюбленную тему опеки и взрослой жизни, а внешне столбенеет, не зная как остановить друга. Джин не любит шантажировать, но если Чимин продолжит молчать, то он просто сорвётся и начнёт кричать, а это может обернуться в отрицательную сторону не для него, а для Пака. Поэтому наилучший исход — уйти, уже неважно куда. — Джин-а, — пищит Чимин, видя как друг замирает, ухватившись за дверной косяк. В голосе сомнение и отрицание, но он отгоняет его, чтобы не расстраивать неистощимого сверкающего Джина. Он хочет всего наилучшего. Отказываться от помощи подло. — Постой… вернись. Джин отдёргивает руку, слегка улыбнувшись. — Ты сможешь. Станет легче, вот увидишь, — Ким возвращается, снова садится на пол и берёт ослабевшие руки Чимина, в последний раз проводя подушечками по коротким царапинкам от работы, по ногтям, вглядываясь в глаза. Чимин рассеянно кивает. Для некоторых людей выговориться, когда им это будет предложено, легче лёгкого, чтобы освободиться от груза, выпустить эмоции, но для Чимина это словно прыгать в полыхающий искрящийся огонь, что захватил собой всё пространство, вместе с другом, который предлагает эту помощь. И умереть вместе, негласно поддерживая друг друга. — Я не предполагал, что засыпать так страшно. Их дом находился в лесу. Подальше от цивилизации, чтобы больше свободного времени уделить радостям семейной жизни. В учебное заведение и на работу добирались с трудом, но никто не спорил, наоборот, прыгал от радости и хлопал в ладоши в раннем возрасте, когда отец, мотая ключи в руке, с улыбкой предлагал отвезти их в школу. Мама тогда с благодарностью кидалась на шею к мужу и ласково целовала в щёки сыновей. Семья Пак жила в радости и любви, со своими решаемыми проблемами и разногласиями. Чимин, который был на четыре года старше Джихёна, часто помогал брату с отношениями с одноклассниками и учителями, учась в одной школе. Джихён был часто рассеян, но это не мешало ему учиться хорошо и дружить. У Чимина были разногласия со сверстниками, но были и те, которые были готовы вступиться, защитить. Их дом был крепостью посреди лесной глуши. Небольшой деревянный двухэтажный особняк, в котором они провели большую часть своей жизни, был с величавыми стенами. Снаружи, на веранде находилась односкатная крыша, защищающая головы; уютная веранда с ароматными цветастыми растениями, прямоугольным каменным камином, креслами с подушками; подвесными плетёными креслами и поющими живые звуки птицами с маленькой речушкой неподалёку; небольшой балкон, выходящий из дома. На первом этаже находилась ванная комната, просторная кухня с тёмной гарнитурой, холодильник. Зал с плазмой и приставкой, диваны, комната родителей и гостевая. На втором этаже балкон, просторные комнаты для сыновей, в которых входила кровать, шкафы, компьютерные столы и прочие предметы для личного комфорта. Небольшой диван и плазма, чтобы не тревожить родителей в ночное время. — Отец не любил тесноту. Он говорил что чувствует скованность и уязвимость, — продолжает Чимин, устремив взгляд в никуда. — Мама тоже. Всё было хорошо до шестнадцати лет. Джихёну было двенадцать. Это было солнечное тёплое лето, мы часто ездили к морю, чтобы почувствовать свободу и отпустить накопившееся напряжение. Это было потрясающе, словно перерождение. Тогда я думал, что счастливее детей нет. Этой же ночью в два-три часа случился пожар, — глаза Чимина наполняются влагой, а воспоминания вызывают пустоту и боль одновременно. Едкий обжигающий чёрный дым проникает в лёгкие. Чимин задыхается, кашляет, сдирая горло, но вдохнуть не может. Он волочет ноги по полу, борясь между тем чтобы упасть и потерять сознание, дожидаясь помощи, и выбраться наружу, на освежающий воздух. Мутным зрением жмурится, слезящиеся глаза утирает, обжигаясь, болезненно стонет. Полыхающие искры огня и языки пламени трещат, проникая в брёвна и тлея. Они обваливаются, разрушая крышу, деревянную мебель. Пак чувствует собственные слёзы на щеке, гарь и жар, не способный защитить облезшую кожу и нормально вдохнуть. Потрескивание повсюду; Пак от каждого вздрагивает в страхе и ужасе. Дыхание учащается, он едва ли не видит чёрные полу-цветные точки от недостатка кислорода, буквально чувствует цепкие удушающие руки на горле; видит доски, которые предостерегающе трещат, расползаются. Здесь всё держится на последних силах, но выхода нигде нет. Где-то трескаются стёкла, вылетают, трещинами расползаются и хрустят под ногами, впиваясь в ступни. Чимину бы брата и родителей среди этого хаоса отыскать. А потом происходит то, чего мальчик опасался больше всего. Вспышка огня и гари из соседней комнаты с грохотом отталкивает взлетевшего в воздух Пака назад, и чувствуется, как кожу спины прожигает насквозь от трещащего огня. Чимин жмурится, и подрагивая, отпихивает горячие доски от головы, из которой пошла кровь от удара, едва ли не врезаясь в гвоздь, который отец собственноручно прибивал. Органы сдавливает этим удушающим воздухом, их хочется выплюнуть, закашляться. — Мама, — слабым голосом произносит мальчик, размытым зрением наблюдая за искрами пламени, вздрагивая и сжимаясь, кашляя сдавленно. — Где вы?.. Голова тяжелеет. Пак склоняет её, и прихрамывая, поднимается по лестницам, во мраке обходя образовавшуюся дыру, едва не проваливаясь. Он за перила не держится, больно. Переваливаясь с бока на бок, Чимин ступает на второй этаж в пустующую комнату брата, заполненной пламенем. Всё сгорело. Всё умерло. Всё превратится в серый пепел, вскоре разносимый ветром и омываемый дождём. Тела. Знакомые очертания тел, находящихся на балконе и случайно попавшиеся на глаза, вызывают секундный ступор. Неужели они? Истекая потом и сгорая, Чимин мгновенно кидается на улицу, сопровождаемый обвалившейся стеной, которая щепками спину задевает. Раздаётся грохот; мальчик подлетает к семье, рухнет на больные колени, обхватывая сгоревшие чёрные руки и лица. Он открывает и закрывает рот в попытке набрать больше воздуха, но тот стремительно заканчивается, ещё больше сдавливая грудную клетку. — Нет-нет-нет-нет, — охрипшим заикающимся голосом шепчет Чимин, тормоша тело матери. Она повинуется, движется под напором безвольно, словно мешок костей. — Очнись, очнись, прошу… — Чимин судорожно обхватывает шею и кисть руки, нащупывая отсутствия пульса. Мозги затемнены. Чимин наклоняется, в бреду проверяя дыхание прикосновением губ к губам, как совсем обычный поцелуй, сделанный перед сном, и не ощущая ответного дыхания, округляет слезящиеся глаза. Не может быть такого. Просто не может быть. Не может всё закончится так. Это дурацкий сон, который не хочет прекращаться. Он поднимает подбородок женщины одной рукой, запрокидывая голову назад; руками зажимает нос и делает глубокий вдох, широко открывает рот и обхватывает им рот матери. Отстранившись, он дрожащими руками пробегает по горлу, шее груди, не ощущая признаков жизни. Снова делает два сильных выдоха через рот, прикоснувшись к соседним губам. Ничего. Никакого ответа. Чимин зажимает рот рукой, всхлипывая и снова прикасается к губам. Она не может умереть. Кожу обжигает огонь; на голову сыпется пыль, ошмётки досок и пламя, сжигая каштановые пряди. Мама мертва. Папа мёртв. Джихён мёртв. Он по новому кругу проверяет в тысячный раз, не замечая стремительно приближающегося огня. Почему они мертвы? Они не согрешили, их жизнь была размеренной и спокойной, хранящий тепло. Обжигающее именно в этот момент. Чимин падает на пол, закрывая лицо руками, и, проливая слёзы, срывается на крик. Это не могло быть сном. Кровь и огонь. Дождь и шоколад. Гарь, разносимая по воздуху, превращается в остатки их душ, словно светлые нити с опечаленной и грустной мелодией; с похоронным маршем и чёрными зонтами в дождливый день. Там пахнет гарью, которая спустя время так и не выбилась из легких. Мраморные могилы холодны, как и тела, закопанные там навеки. А Чимин один навеки, омываемый гарью и светлыми нитями, обветриваемый запахом шоколада. И улыбающейся, скрывающий множество боли. — Я ушёл из дома в пятнадцать лет. Тогда это казалось самым разумным исходом. Семья была вся в напряжении, когда отец возвращался с работы. Мама тогда не знала, что с ним случилось, что его так изменило, — Пак жмурится, поджимая губы. Слёзы не скатываются; им давно нет места в его жизни. — Это был алкоголь. Он никогда не пил, Джин-а, сколько я себя помню. Может, отец скрывал это. Может, он не хотел лишиться родительских прав из-за начавшегося алкоголизма. Я не помню период, когда увидел огонь. Но у отца, когда его веки были закрыты, казалось, душа была обнажена с пляшущими чертями, — Чимин склоняет голову вбок, смотря на Джина внимательно, скорее представляя его как брата, чем друга, которому смог рассказать потаённые секреты. — Это было ощущение… будто я оказался по ту сторону Ада. Самое худшее, что я испытывал. — Ты не заслужил пребывание в Аду, — Сокджин, истосковавшись по прикосновениям, прикладывает руку к горящей щеке друга, поглаживая. Чимин напоминает маленького ребёнка, который нуждается в защите и понимании. Любви. — Только попадание в Рай, большего не суждено. Ты лучший из всех сильных людей, который я встречал когда-либо. Мы преодолеем всё вместе, и ты не останешься один. Никогда. Пока… — Джин прикусывает губу, выпуская болезненную правду. — Пока сам не оттолкнёшь меня. Чимин кивает. Молчаливо, ничего не говоря, потому что слова бесполезны. Джину это было необходимо; прикосновения для Чимина сейчас словно обжигают насквозь, поэтому он отгородился ото всех, c кем был знаком, оставляя лишь Джина, который принял правила безмолвной игры друга.

***

Чонгук ворочается в постели, чувствуя жар по всему телу. Зуд на коже трётся о простыни, об одежду. Голова заполнена чернотой, тяжестью, а глаза от недостатка сна закрываются сами собой. На часах полпятого утра. Кровавая вспышка озаряет чёрное пространство, разбрасывая кровяные сгустки с глазами и остатками кожи; они наблюдают. Отвратительный запах застревает в горле, вызывая приступ тошноты. В помещении до жуткого жарко, как в пекле, и кровь закипает, неприятной горечью оседая на языке. Чонгук стоит посреди растекающейся густой лужи, которая заливает босые ступни, обжигает. Хочется ввысь потянуться, ощутить частичку холода. Волосы взмокли, прилипли к коже, каплями пота стекая на горбинку носа и оседая на подбородке. Раскаты грома пугают, выраженные в красном и белом цвете средь темноты. Чон ёжится, пятясь назад. Куда именно? Только в никуда. Внезапно кто-то хватает его за плечи, резко тянет вниз, в пустоту, и Чон взмахивает руками, прежде чем ощутить громкое биение сердца о грудную клетку. Темнота шепчет; обволакивает. Вгрызается в кожу, пока на руке расползаются чернильные узоры, словно корни разросшегося дерева, прорывающихся через комки земли. — Кровавые розы, нечто прекрасное, что я взрастил собственными руками, обжигаясь о колючие шипы, — говорит Сокджин задумчиво, обрезая лепесток с куста. — Океаны опасны для жизни, разве я тебе не говорил, Чонгук-и? — он невинно хлопает глазами, поднимая брови. — О чём ты? — брат будто не слышит. Причём здесь океаны? Прекрасный сад, усеянный разнообразными сортами цветов, окружён лозами, листьями и кустами. Запах ванили и шоколада прекрасно сочетаются, сплетаются воедино. Большой фонтан журчит, выпуская струю воды вверх. Сокджин стоит неподалёку, ножницами обрезая лишние мешающиеся листья, которые не дают прекрасному цветку разрастаться дальше. Стеклянная оранжерея пропускает тёплые лучи света, согревая кожу. Чонгук рассеянно подходит к брату, устремив взгляд на руки. Исцарапанные, с сине-фиолетовыми синяками. Что происходит? — Что у тебя с руками? — громко спрашивает Чон, выдергивая брата из размышлений, грубым движением выдёргивая ножницы из рук. Сокджин растерянно моргает, взглянув на собственные руки и пошевелив пальцами. — Они в порядке, — спорит брат, хмурясь. — Что ты видишь, Чонгук? Я ничего не вижу. — Они исцарапаны, Джин-и. Они в синяках. Ты никогда не дрался и не ударялся. — Думаю, это искусство, — Джин кивает самому себе, отвернувшись от Чонгука. — Представь, как изображаешь это на холсте, ощущаешь холод и мраморный блеск от синяков. И запах шоколада, думаю, это прекрасное сочетание. Как насчёт горячего какао? Реки крови неожиданно врываются сквозь окна, разбивая их в осколки. Они впиваются в кожу Сокджина, но он будто не чувствует, продолжая обрезать розы. Реки заливают буквально всё, и Чонгук падает, кашляя, захлёбываясь. Тяжесть рек притягивает у земле, убивает, ступить и подняться не позволяет. «Искусство состоит из хрупкого мрамора. У меня это мои мысли», — думает Чонгук, ловя остатки потерянного сознания, которое накрывает, подобно волне. На сегодня хватит. Чимин резко поднимается с прогнувшейся кровати, вздрагивая от морозного холода в комнате. Вокруг темно, как в яме под землёй. Тёмный силуэт на балконе стоит, облокотившись о прозрачную стену, и подносит сигарету к губам, через фильтр вдыхая едкий дым. Пак хмурится, напрягая сонные, ещё не проснувшиеся мысли. Чонгук никогда не курил. Он потеплее укутывается в футболку, в которой засыпал, и ступает на пол, босыми ногами подходя и открывая двери. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Чимин слегка охрипшим, от сна, голосом. Чонгук отвлекается от разглядывания собственных чёрно-синих синяков на руке, неизвестно откуда появившийся и улыбается уголком губ, снова неторопливо прикуривая. — В порядке, Чимин-и, — мягким и расслабленным голосом отвечает Чон, откидывая голову. — Я надымил здесь, поэтому тебе лучше выйти и подождать меня внутри пару минут, — если не часов. — К тому же холодно. Но согласись, вид потрясающий. Он всячески отвлекает друга, чтобы тот не обращал внимания на синяки, усеянные по всему телу, скрытые лишь прозрачной белой майкой. За прозрачными дверьми балкона валит ранний снег, кружась в воздухе, пока клубки сигарного дыма взмываются вверх, растворяясь в воздухе. Холодно. Мурашки покрывают тело Чонгука, но он не обращает внимания, больше разглядывая сонного Чимина, который облокотился о перила, вскинув голову. У него кожа бледна, синяки под глазами видны, но это не делает его менее прекрасным. Чонгук всё понял. Он хочет ощутить горячие губы, попробовать на вкус, и он уверен, что те будут со вкусом полюбившегося шоколада и мёда. Он хочет ощущать тепло Чимина, тепло груди и мокрые от воды волосы. Кончиками пальцев проводить по носу, щекам и скулам, обводить контур веснушек и целовать невесомо, будто этого и не было. Разговаривать о розах под дождём, под грозой; смеяться, кружась в радужных шарфах, как в прошлом, говорить о будущем, о романе, который он пишет. И трепать светлую макушку. — Покрасим тебя в сплит? — внезапно спрашивает Чонгук, вдохнув едкую гарь. Это так приятно. Так в чём же причина курения?.. — Чёрно-белый. Левая сторона белая, правая чёрная. Ты будешь пахнуть шоколадным шампунем, как я. А меня покрасим в чёрно-красный, чтобы быть похожими. Купим тебе радужный шарф и посмотрим фильмы ужасов с горячим какао. — Ты не любишь ужастики, — Пак выдавливает улыбку, смотря на отравляющего свой организм парня. — Ты никогда не курил, не предупреждал и не рассуждал об этих вещах. И ты не хотел окрашиваться. Неизменное остаётся только какао и шоколад, оно всегда было особенным. — Ты хотел чтобы я изменился, — Чон нервно выпускает струю дыма, оставляя окурок тлеть в руках. — Хотел чтобы я уделял тебе больше времени, — Чимин поджимает губы. Он этого вслух не говорил. — Ты это не озвучивал, но я по глазам вижу, как ты плачешь по ночам и винишь себя во всех совершенных поступках. Я подумал… Почему бы не начать сдвигаться с точки? И если ничего не изменится, я буду знать, что просто потратил время хорошо и весело. Что это всё в итоге было не зря. Среди дыма и холода Чонгук медленно хочет потерять себя, чтобы не думать о кровавых розах, ощущая, как ментально они окутывают своими лозами всё тело. Это атрофирует. Возможно, поэтому спустя несколько дней после решающего события он закурил. Чтобы почувствовать себя живым и одновременно безвольным, подчиняющимся. — Не подчиняйся мне, Чонгук-а, — напротив сипит Чимин, насильно выдавливая воздух, внезапно становившейся меньше. — От многих осталась лишь оболочка, пока сознание затуманено неизвестно чем. Ты тоже становишься таким, Чонгук. Я не хочу… не хочу терять тебя. Контролируй это, пожалуйста, я прошу тебя. Я не дам тебе избавиться от того, что ты привил самому себе, — Чимин разворачивается, не закрывая двери, берёт из шкафа фиолетовую толстовку с размашистыми чёрными узорами. — Мы идём за краской, забыл? — весело спрашивает, застывая с штанами в руках. Чонгук продолжает вглядываться в тлеющий окурок в руках, задумывается глубоко о собственных словах так, будто не стоял здесь целую ночь из-за этого. И о словах друга. — Чего столбом застыл? Окурок оставь, если сигареты закончатся, то пригодится. Знаю я тебя. — Ни черта ты не знаешь, Мочи, — шутливо смеется Чон, выбрасывая сигарету в окно и закрывая его, чтобы чувствительный к холоду Чимин не заболел через несколько часов. — Если уж ты припомнил это, то купим тебе новую книгу для вдохновения. И зайдём в кафе за шоколадным чизкейком. Навестив Дэнби, которая скучала по бормотанию и посмеиванию чему-то своему от Чонгука и шуткам и забавным историям от Чимина, и выпив ароматный кофе под шумные возгласы радостных посетителей, они заехали в магазин за краской. Это был решительный шаг для обоих. Первое изменение, но они с чистой совестью забрали коробочку с краской. Многие боятся осуждения. Боятся того, что начнут тыкать пальцем за лишнее изменение и поведение, но есть и многие, кто преодолели это. Чонгук и Чимин преодолели лишь немногое в жизни, но потакание обществу — это последнее, о чём они подумают.

***

Сокджин устало захлопывает крышку ноутбука, не снимая улыбку с лица, которую хочется стереть, размазать, чтобы не притворятся перед начальством. Некоторые из их отдела не ведают, что творят с людьми, помыкая ими, словно безвольными куклами. Но работа есть работа, и устраиваешься на неё по собственной воле, не ощущая контролирующих нитей, которые вскоре оплетут тело и разум. — Представляешь, Сьюзи вчера подкинула снотворное одному из охранников, чтобы с Рэджи покупаться ночью у бассейна, — с озорством сообщает Нунг, вышедший из душа и утирающий блондинистые волосы белым махровым полотенцем, одетый в красную полу-промокшую майку и белые шорты. Парень останавливается посреди комнаты, замолчав и с беспокойством взглянув на друга, который сидел в полускрюченной позе, прикрыв глаза и обнимая себя за плечи. В комнате тепло относительно холодной ночи за окном, поэтому Ким отбрасывает возможный вариант замерзания. — Что случилось? — спрашивает, кидая полотенце на рядом стоящую кровать и подходя к Джину, слегка потрепав за плечо. Тот мычит, мотая и не поднимая головы. — Ты созванивался с братом? — Я не хочу заканчивать этот проект, — отзывается Сокджин невнятно, бубня куда-то в худые колени. — У нас результата никакого нет, несмотря на то, что мы все работаем и спим по четыре часа. Никакого результата, Нунг. Винс говорил, что это ненадолго, может неделя, может две. Прошло четыре недели. Месяц — это неизвестная пора, которая могла изменить Чонгука без моего присутствия. Я знаю как он скучает, как винит себя в том, что не смог поехать со мной даже по отдельному билету. Он говорит это каждый раз. Нунга поражает то, что насколько далеко не был бы Сокджин, он продолжает думать и заботится о брате, напоминать по связи о мельчайших мелочах, которые младший забывает сделать из-за занятости или затяжной апатии. Именно Джин вытаскивает Чона из неё, которая может затянуться надолго. Когда Нунг устраивался на работу в отдел, он и не предполагал что за столь короткое время сможет сдружиться с общительным сотрудником и вместе отправляться за границу. Это радует. У Кима даже сестёр и братьев нет, а коллеги по своим кучкам разбрелись. Он не чувствует себя обделённым, но Сокджин почувствовал и будто заново напоминал о том, что он тоже может быть душой компании. — Винс не предполагал, что здесь загруженности и работы окажется больше, нежели если мы бы контролировали этот процесс в Корее, сидя в офисе. Он не поехал с нами из-за этой же работы, разгребает всё там, чтобы позже помочь нам здесь, находясь там. Ты знаешь, что он оказался не прав и не может разорваться, — мягким голосом говорит Нунг, присаживаясь на корточки перед другом и поднимая подбородок Джина. Тот глядит устало, не пытаясь выдавить улыбок. — Осталось немного, правда-правда. Потерпи. Когда прибудем, я договорюсь с Хейли на подписку заявления о выдачи отпуска на более ранний промежуток времени, чем обычно. Хорошо? Когда раскопки и научные оформления, записанные на бумаге и ноутбуке заканчиваются и отдаются начальству, по прибытию в свою компанию работникам выдаётся двухнедельный отпуск, чтобы привести себя в порядок и повидаться с семьёй. Только всё выдаётся по графику, и редко когда идёт дозволение отправить сотрудников в отпуск раньше. Проценты согласия малы, но они имеются. — Хорошо, попробуем держаться, — усмехается Джин, буквально придавливая натянутые уголки губ к щекам так, чтобы начало болеть. Чтобы поверил. — Кстати о нашей парочке. Как Сьюзи удалось добыть снотворное, не зная арабского языка, я не спрашиваю, но как она подсыпала порошок охраннику, не видя его в лицо? Как пробралась в комнату наблюдения без ключа? — Охранник мог отлучиться за кофе или по зову старших, кому он там понадобился. Но проще было бы украсть ключ от отдельной комнаты с бассейном, а не вырубить его и купаться посреди крыши отеля, — задумчиво говорит Нунг, пожимая плечами. — Нелогичная женщина. И парень такой же. Повисает продолжительное молчание. Нунг отходит вытирать недосушенные волосы, а Джин покачивается на кресле, поскрипывая и устремив взгляд на открытый вид из окон, где вдалеке виднеются пушистые зелёные пальмы, высокие застройки с хаотично горящими огнями и длинные дороги с разъезжающими машинами. Слышен негромкий шум работающего на кухне холодильника и переговоры за стеной других жителей отеля. — Нунг-а, — вдруг тянет Сокджин, довольным котом облизнувшись и растягивая губы в улыбке. Друг недоумённо замирает. Подавленное настроение Джина не может измениться за две минуты, если только… если ему в голову не пришла какая-нибудь безумная мысль. Нунг вопросительно мычит. — Я же знаю как ты меня любишь. — Только не начинай об этом, Джин-а, — отзывается Ким, повернувшись. Сокджин выглядит слишком довольным. — Пожалуйста, не говори мне что ты что-то придумал. — Именно это «что-то» я и придумал, — кивает Джин, вставая и выравниваясь в кривую струнку. — Прикрой меня, пока я уеду из Египта обратно домой. — Серьёзно? — по-доброму усмехается друг, выпустив смешок. Это и вправду смешно. В глазах Кима столько надежды, хоть в огромный клубок заматывай и раздавай всем нуждающимся. Как жаль, что её придётся обломать. — Твою пропажу заметят быстро, ты слишком ценный сотрудник. Прости Джин-и, но по-другому никак. Только отпуск в конце исследования. — Ну и не надо, — бурчит Джин, надуваясь. Обиделся. — Сегодня ложимся спать без ночного кино. — Мы так и ни разу не посмотрели его за всю поездку, — спорит Нунг, скрещивая руки и глядя исподлобья. — Поэтому облом нам обоим ещё в начале. Джин корчит недовольную мину и уходит в душ. Нунг улыбается мимолётно, раскидывая руки на кровати. Им осталось совсем немного, но из-за брата Джин скучает больше, поэтому он преувеличивает.

***

Рассвет рождает новые жизни, восставшие из утренних золотисто-розоватых лучшей на небосводе. Рождает человеческий разум заново, пробуждая к незавершённым действиям и новым начинаниям. Возможно, он спасает кому-то жизнь, подсказывает новые правила, которые сделают жизнь лучше, красочнее, или заставит задуматься, пока электрические сигналы проносятся по головному мозгу, чувствуется, что видел где-то, ощущал каждый день, но кажется будто что-то новое, то, что нужно пережить заново. Ранние пташки заваривают кофе, укутываются в не остывший после долгого спокойного сна плед и начинают творить, радоваться, что можешь это делать, несмотря на низший сорт в бесконечном кругу жизней, пока высшие заботятся о себе самих. Возможно, простой народ такой же. — Главная задача женщины в браке заключалась в рождении сыновей, которые потом совершали жертвоприношения душам предков и продолжали линию семьи. Невинный, чистый, не познавший обратную сторону золотой монеты, вскоре должен быть обучен и жениться на девушке из деревни, — шёпотом рассуждает Чонгук, постепенно прописывая на бумаге план новых законов древнего королевства, придуманный давно, но не имевший возможности быть осуществлённым. Он не замечает посторонних тихих шумов в коридоре, шарканье одежды и неспешные шаги. Глаза бегают по строчкам, перечитывая несчитанное количество раз, убеждаясь, что он не совершил ошибок в грамматике и правилах собственного разума. Утренний воздух кажется свежее. Чимин незаметно приоткрывает двери, заглядывая в спальню. Взгляд сразу натыкается на друга, напряжённо грызущего кончик ручки и теребящего шнурок толстовки, носом уткнувшись в лист бумаги. На лицо невольно напрашивается тёплая улыбка. Удивительно, Чонгук настолько сосредоточен, не замечает внешнего мира, с головой уткнувшись и окунувшись в роман, написание которого длится уже достаточно продолжительное время. Терпение у него безграничное; Пак не раз наблюдал, как он просиживает место более двух дней, едва забывая отлучится на банальные вещи и размять мышцы. — Приказ Короля обусловлен тем, что если ты виновен, то понесёшь наказание за содеянное, сославшись в Дальние Горы, и стирая мозоли на руках в кровь. А если невиновен, то кровь и душа твоя чиста, а сознание остаётся преданным, не погрязшим во лжи людской… — продолжает бубнить парень, на миг прикрывая глаза. Он облокачивается о спинку двуспальной кровати, в который раз смакуя вкус тошнотворно-приятный вкус сладкого кофе, растворяющегося на языке. Сравнимо ли кофе или любые другие жидкости с людской жизнью? Это как привкус той самой жидкости, кофе. Распробуешь, окунёшься с головой и пьёшь его литрами, а потом он исчезает, неприятной горечью растворяясь на языке. Немыслимо. От чего такие доводы? Чонгук, наверное, перепил его уже давным-давно. — Господи, храни Короля и народ, такой лепет несу, — выдаёт Чонгук, мысленно усмехнувшись и закатывая глаза. В комнате с рассветом градус повышается, плед медленно начинает жечь кожу, но Чон только глаза прикрывает. Возможно всё написанное будет сорвано и выброшено уже совсем скоро. — По утрам холодно бывает, — Чимин вскидывает взгляд, улыбаясь. Чон дёрнулся испуганно, сжавшись, но заметив друга, заметно расслабился, улыбнувшись. — Я уж было не вернулся обратно к тебе, как только вышел из дома. — Где был? — слегка хмурится Чонгук, откладывая блокнот на простыни и выпутываясь из пледа, переплетавшегося в ногах. Чимин обычно сообщением предупреждает, когда возвращается откуда-либо, но о приходе молчит, как партизан. — На работе, — сообщает Чимин, подходя и разваливаясь на кровати, чуть прогибаясь в затёкшей пояснице. — Ночная смена, вызвали внезапно. Ненавижу когда они так делают. — Устаёшь больше, — вздыхает Чон, качая головой, — Потом спишь меньше, чтобы времени со мной больше проводить. Думаешь это справедливо? — Если по поводу работы, то нет. Но начальству нужно было разделить нас на смене, чтобы друг друга не истоптать и не мешаться. Тем более пользы больше, не всю работу можно днём сделать. А если по поводу тебя, — Пак на секунду задумывается, улетая куда-то за пределы контролируемого разума. А потом лукаво улыбается, глядя на терпеливо ждущего ответа парня, что глаз не сводит. — Я лучше больше времени побуду с тобой, Чонгук-а, и это будет справедливее, чем я пошёл бы в лапы кровожадного начальника. — По-моему, ты ужасный сотрудник, Чимин-и, унижаешь того, кто деньги тебе платит, — притворно ужасается Чон, хихикнув. — Если это так, то коллективное унижение карается увольнением половины отдела, — серьёзным тоном оспаривает парень, хмуря брови. — Раз мы о работе заговорили… Тебе бы тоже пора устроиться, не думаешь? — взгляд с доброго и светящегося наполняется лёгким раздражением, скорее на предложение о работе, чем на того, кто это говорит. — Исключено. Моя голова отказывается включать генератор идей, которые с рассветом вылезают, — слегка рассерженно отвечает Чонгук. — А сейчас ничего. А окном, как видишь, солнце встало, поэтому для нового дня всё возможно. — Ты прав, — соглашается Пак, переключая внимание на незаконченный план. — Как работа над романом? Название хоть придумал? А то из услышанного я подумал, что название «Традиции Королевства и внутренние проблемы Южной Кореи» звучит больше как историческая статья, а не название романа, в котором всё сосредоточено на любви. Чонгук не может оторваться; по комнате солнечные зайчики скачут, ослепляют. Чимин в своей просторной чёрной футболке и серых джинсах, плотно обтягивающие крепкие бёдра, выглядит не хуже, чем если бы он одел полу-прозрачную белую майку, которая у него, кстати, имеется. Его чёрно-белый сплит сияет, отражает лучи, так красиво сочетаясь с бледноватым лицом. Точно прекрасный падший Ангел, пришедший из Ада и возвратившийся в Рай. В таком случае Чон не против остаться там навеки. В последнее время запястья друга стали тоньше, как и чонгуковы. Это изменение точно не к добру. Дым от сигарет внёс ясность в испорченный разум. — Там не всё сосредоточенно на любви, — очнулся от своеобразного маленького гипноза Чонгук, хмурясь. — Романтика, Любовно-фантастический жанр. Боевик — самое то для прочтения. Может ещё и приёмам научатся. Чимин молча кивнул. Кто знает, что в чонгуковой голове происходит. Пак пытается понять, посодействовать на сознание, но это нелегко, потому что Чонгук закрытый под семи замками, как не скажешь на первый взгляд. Эту сталь не поздно сломать. Только ломать нужно по кусочкам, подтирая текущую кровь с ран бережно, обрабатывая не жгучими прикосновениями, а нежными, словно лепесток цветка. — И какое же дальнейшее развитие действий? — с искренним интересом спрашивает Пак, облокотив подбородок о руку, согнутую в локте и упирающегося на простыни; ноги в воздухе продолжают забавно покачиваться. На друга он глядит с восторгом: какого это — знать, на что ты способен в плане творчества, работать, пока мысли поток развиваются и записываются в складную речь и действия? Это поражает. — Планирую сделать поход, — отвечает Чонгук, задумавшись. — - Героиня не может принять то, что она выходит замуж за члена королевской семьи не по любви, ведь она всегда мечтала так, чтобы с чувством и полным восторга глазами, а не печалью, которая будет преследовать её всю жизнь. И всю жизнь её будущего сына. К тому же она наследница престола, которая должна передать власть мужчине. Дальше она сбегает в попытке укрыться от гнева, побыть одной для принятия решения, но после ночлега в горах встречает странника, который разделяет с ней некоторые мысли по поводу жизни. Они знакомятся ближе и тот предлагает отвезти её в свою семью. Она должна согласиться, и когда они уезжают, её отец, король, присылает разведчика, которого принимают за потерявшегося в лесу слугу. Он с близкого расстояния следит за наследницей, присылает вести королю, и однажды, спустя месяц проживания в новом королевстве, она начинает подозревать, что слуга-то непростой и явно что-то скрывает. А между этими событиями наследница влюбляется в странника, который любит путешествовать и оказывается наследником престола. А потом война, — пересказав пол сюжета романа, просто пожимает плечами Чонгук, косо взглянув на остолбеневшего Чимина. Тот и слова не произносит минуту, округлив большие глаза. — Чимин? — Ты сейчас пересказал около ста страниц, — с шоком медленно проговаривает Пак, моргнув со слезящимися глазами. — Это без детального описания действий и поступков персонажей, их мыслей и мыслей родственников. Получится больше, если мне продолжать усердно работать, — довольно кивает Чон, улыбнувшись. — Получится самая отличная книга, которую я когда-либо прочту, — Чимин достаточно редко читает, но ему нравится ощущать лёгкую шероховатость книжных страниц, корочку твёрдого переплёта, вдыхать запах, не сравнимый ни с чем на свете. Это похоже на свою идеальную атмосферу, с согревающими свечами и какао, с сиянием звёзд глубокой чёрной ночи и свежего воздуха. Кажется, поэтому Чонгук любит входить в роль и читателя, и писателя. Ему нравится ощущать это, и нравится думать о том, что люди также разделяют его вкусы. Поэтому у Чона внутренний голос уверенный, твёрдый и бархатный одновременно, отличающийся от внешнего, несмелого и редко проявляющегося. — Бесконечно буду благодарен, Чимин-и. Я был бы рад, если ты мне поможешь, — его щёки мгновенно пунцовеют, наливаясь жаром. Чонгук ещё никому такого не предлагал. Заглянуть в сокровенные мысли непозволительно для окружающих, но ведь Чимин не такой. Он родной, он не осудит, это было столько раз доказано уже. — Я уже предполагаю, как разойдусь, — Пак в предвкушении растирает ладони, растягивая губы с слегка обезумевшей улыбке. Так проходит их вечер, совмещённый с ночью. Лёжа боком друг к другу и ощущая тепло и дыхание, им вновь кажется, что они живые. Мысли бегают друг за другом, превращаясь в полноценные предложения, это полностью окунает с головой. Ночь проходит незаметно. Они встречали рассвет, лёжа на простынях и невесомо прижимаясь друг к другу, сладко посапывая в подушки. Чтобы быть рядом. Этой ночью Чонгук не скурил ни единой сигареты с фильтром вишни.