V
25 марта 2021 г., 13:26
Ночью просыпаются монстры, упрятанные в светлых лучах и воспоминаниях. Они сжирают, выгрызают душу для насыщения собственной энергии. Как сбежать? Как сопротивляться? Казалось, на это сил не существует; но лишь когда поймёшь, для чего они вылезают, чему хотят научить, будто осознаёшь всё на свете.
Или часть того, что нужно осознать именно в этот момент.
Или часть того, что не проявилось.
Тёмно-фиолетовое стекло, переливающееся оттенками голубого, мгновением ока выстраивается в единую конструкцию, заставляя пальцы на ногах трусливо поджиматься, а пальцы на руках дрожать. Сердце отстукивает в новом, совершенно неизведанном ритме, бьётся о грудную клетку, грозясь раздробить. Собственное отражение потрёпанное, неузнаваемое — чёрно-красные пряди хаотично взъерошены, спутываясь в клочки, некогда смуглая кожа побледнела, а по виску скатывается холодная капля пота. Ноздри раздуваются, нервно дёргаясь. Полу-порванная в плече и на конце свободная бежевая футболка свисает с худого правого плеча, обнажая чёрно-белую тонкую кофту в мелкую полоску; кое-где виднеются порванные лоскуты. На ногах массивные берцы, а бедра обтягивают плотные джинсовые чёрные брюки. Гул, закладывающий уши не прекращается ни на секунду.
Всё кажется, что в отражении множества стёкол — разносторонние личности его самого; более кровожадные, с хищным оскалом, нервные и бьющиеся в истерике, свернувшиеся к комок и покачивающиеся из стороны в сторону, испуганно, c большими карими безумными глазами озирающиеся. Уверенные, что стоят, облокотившись о пределы заканчивающейся рамки ослепительного зеркала и разглядывающие пол, ничего не говорящие. Некоторые смотрят прямо в самую душу, прожигая безмолвную дыру.
Их множество. Они повсюду, на каждом периметре; никто ничего не говорит, лишь гул не прекращается, пугая. Чонгук обезумел в этом месте. Сколько он здесь находился, пребывая лишь в физической оболочке, пока сознание не воссоединилось с ментальным, пока они не ожили, точно глядя? Чонгук видит отражение самого себя, которое он больше не хочет видеть.
Клоны. Копии. Где здесь настоящий? Может, его и не существует вовсе?
— Здесь мило, правда? — непринуждённым тоном спрашивает один из копий, прекращая ковырять уже кровяную заусеницу на ногте и с лукавым взглядом глядя на Чонгука, что стоит, словно окаменелый. В его взгляде — пустота и страх плескаются, неконтролируемое безумство. Чон чувствует неприятное жжение возле большого пальца, будто это ему только что так грубо кожу срывали. — Мы остались здесь навечно. Так уж случилось, что Главный запер нас, лишний раз наказывая при свободомыслии. Никто из нас не решается озвучивать вслух нечто важное, о котором ты наверняка не раз задумывался. В прочем, лишь один из нас живёт так, — клон тяжело вздыхает, смиренно. Давно принял жестокость этого несуществующего для обычных людей мира.
— Где я? — спрашивает Чонгук, сглотнув. Внутри кости будто дрожат от ледяного ветра, словно на грани раздробления. Сейчас страшно видеть не место, в котором он находится, а копий, в разуме у которых восприятие перевернулось, исказилось; Чонгук буквально это всем мозгом чувствует, не присущую ему тяжесть и боль. Он кроме пустоты вообще ничего раньше не чувствовал.
— О-о-о, — тянет копия довольно, растягивая губы в не предвещающем ничего хорошего оскале. — Тебе здесь понравится. Особая радость для нас — это приветствие новеньких.
— Где я, кто я, что происходит. Банальные и до жути скучные вопросы, — внезапно встревает другой клон из противоположного зеркала, скучающе проведя кончиком пальца по зеркальной плоской поверхности. — Почему у людей нет вопросов… допустим, что делать, если в этом месте откроется внутреннее кровотечение, или, если осколок стекла прорежет внутренности. Ведь сам посуди, это намного интереснее изучать. А применять на практике тем более.
— В-вы здесь все ч-чокнутые, с-сумасшедшие на всю голову, — заикнувшись, выговаривает Чонгук, выпустив пар изо рта. Здесь становится холоднее с каждой проведённой секундой; даже не от холода мурашки по коже, а от голосов, что начинают эхом отражаться от черепной коробки и тех, которые находятся в зеркалах. Выход бы найти, спастись от страха, а не истуканом стоять с примёрзшими ногами. Но они взглядами приковывают ледяными.
— Здесь невозможно не стать сумасшедшим.
Чонгук снова бросает взгляд на парня, у которого вены на руках от напряжения вздулись, а глаза округлены, будто в кошмаре. Чон смотрит пристально, не отрывая глаз. Это и есть кошмар. Сил в руках едва хватает чтобы сжать кулак. Внезапно парень обращает на Чонгука своё внимание, глядя с долей уловимой осознанности, пока он сможет взаимодействовать с живым человеком. Живым. Человеком.
«Здесь черти сожрут, не оставляя костей. Беги, пока можешь бежать, пока выход доступен и открыт. Пока он не закрылся; пока безопасен.» — безмолвно передаёт упрашивающим взглядом, внутренне умоляя. «Не сгинь хотя бы ты, пока двигаться свободно можешь».
Кажется, этот клон единственный, кто держится из последних сил, сжираемый страхом, но не теряющим надежду. Верить ли? Чонгук сомневается, что здесь правда важнее, чем ложь. Что заточение важнее свободы. Но если так, то какова причина заточения, и почему они оставили попытки выбраться? Из-за наказания, каким бы оно не было, никто, жаждущий свободы не остановился.
— Я не хочу здесь оставаться. Главный, не Главный, не важно кто управляет вами, но вы не настоящие, — твёрдо высказывает Чон, мысленно соображая в какой из поворотов он вскоре побежит. На размышления времени нет, он не хочет оказаться пленником собственных отражений, которые явно психи. Потому что ненормально истерически смеяться на всё помещение, где эхо в ушах застревает, посылая ещё больший звериный страх, который Чонгук пытается скрыть в морозных и покрасневших кончиках пальцев и сжатых кулаков.
— Попробуй, зайчонок. Давно нас не развлекали, — синхронно произносят отражения. Лабиринт. В нём свет начинает помигивать предупреждающе. — Прыг-скок, Чонгук-и, прыг-скок. Беги.
Сколько уйдёт минут, чтоб побороть страх?
Чонгук срывается на бег, тяжёлой подошвой разнося звуки шумного топота. Непрерывная линия вечности, что тянется, словно то же время, мглой проносясь перед глазами. Чон врезается в зеркальные стены ладонями, не тормозит ни на секунду, испуганно глядит, мотая головой секунду и бежит снова наугад, лишь бы не слышать этих голосов, засевших в черепе. Грудь вздымается слишком быстро, сбиваясь с ритма.
— Эгей, Чонгук-и, кровь в жилах закипает от злости чаще, чем сворачивается от одиночества и радости. Это напрямую касается тебя, думаю, ты знаешь, сладкий, — язвительно шипит голос сквозь ухмылку. Чонгук снова чувствует удушающую хватку на шее; жилка забивается в тяжёлом ритме.
— Эти зеркала, нечто среднее между отражением мазохизма и безумства, — шепчет другой, более грубоватый и едва различимый.
— Десять лет. Двадцать. Девять. Три года. Это началось ещё раньше, чем ты осознал то, что дом твоего драгоценного друга сгорел.
— В мире существует отдельная Вселенная, и каждый проживающий в ней, видит и чувствует то, из чего ты сейчас напрасно пытаешься выбраться. Время позволяет увидеть те невидимые границы, которые недоступны. Для этого цена слишком высока…
— Но ты везунчик, всё на блюдце подавай. Дом, едва пережитую стойкость к родителям, выживаемость и везение с братом. Хотя… я бы поспорил. Как и на счёт некоторых других вещей. Но тебе это знать ещё рано, боюсь головка не выдержит.
По телу Чонгука пробегают табуны мурашек от ужаса, он уже не разбирается и не задумывается, холод это или голос, шепчущий то, что ранит. Он не слушает, списывает на бредни испуганного сознания, но фразы невольно в голове повторяются. Он оставляет потные следы на зеркале, часто спотыкается о собственные заплетающиеся ноги, но бежит, пока икры горят огнём. И тело, теряющее силы. Сейчас особенно ощущается ментальное передробленье рёбер, будто снова по новой все ощущения испытываешь.
— Папочка и мамочка любили вас, так почему же покинули? Отец никогда не ценил твоего таланта. И я, пожалуй, соглашусь, видя как ты бесполезно растрачиваешь время и силы. Они не вечны, Чонгук! — от этой фразы мимолётные слёзы наворачиваются, но ледяной воздух обдувает разгоряченное лицо, напрочь выбивая всё.
— Не вечен никто. И мы. Мы сильнее, чем ты предполагаешь! — внезапно Чон теряет контроль над телом, и спотыкается, подбородком ударяясь о зеркальный пол. Отдышка вытесняет весь воздух. Он и не пробежал половины множества поворотов.
Клон грубо прокатывает подчиняющееся контролю тело Чонгука, стонущего от боли, больше беря под власть загнанное сердце и грудную клетку, резким движением врезаясь в зеркало боком и рукой, отчего поползли крупные трещины. Голова раскалывается на части, виски стучат в бешеном ритме.
— Ты ничтожество, не способное даже на защиту собственного разума! — кричит клон. — Ничтожество! Слабак! — зеркало врасплох разлетается на осколки с потрескавшимся и лопнувшим звуком, попадая на нежную кожу, болезненно впиваясь. Чонгук стонет сквозь сжатые зубы, едва не кроша их, пока кровь тонкими струйками скатывается, а малейшее движение причиняет боль. Смех окружает его. Он сжимается неосознанно; голова начинает кружиться. — Что если я сделаю вот так? — интригующим голосом произносит клон. Он появляется в соседнем зеркале; Чонгук размыто видит его ухмылку и искрящиеся безумством глаза сквозь отражение. Сам Чон закатывает глаза от новой нарастающей боли. Хруст позвонков и выгибающегося вперёд позвоночника растекается болью, жгучей лавой; глотки спёртого воздуха становятся невозможными. Парень начинает кашлять, задыхаясь.
— Тебя предупреждали, но ты тянул, — смеющимся голосом говорит клон, двумя ладонями прислоняясь к зеркалу. — Говорили бежать. Здесь время на счету, выживаемость на волоске, а ты бесполезно внимал наши речи, которые мы в мозги тебе лили. Так что же, Чонгук-а, попробуешь снова?
У него двоится перед глазами. Сломан ли позвоночник? Неожиданно боль притупляется; он опирается трясущимися руками о пол, с ненавистью глядя на самого себя стоящего. Тот присаживается на корточки, взглядом выравниваясь.
— Беги, мальчик, беги, сладкий, — приторным голосом произносит, указательным пальцем проводя по зеркалу и надувая губки. — Пока я позволяю.
Чонгук резко поднимается, и опираясь на стены, как можно быстрее в полусогнутом положении выбегает к следующим запутанным путям. На самого себя смотреть тошно; и правда жалок. Голоса напевают.
— Кто, если не ты станешь сладостной жертвой?
— Кто, если не ты, со слабыми косточками, которые переломать — нам на зубок позавтракать, кровью густой полакомиться?
— Сладкий… сладкий… сладкий…
У него троится перед глазами. Множество людей, отражающихся в каждом зеркале, набрасываются вперёд, сверкая оскалом с вытекающей кровью из уголка губ. Кровью Чонгука. Он почти падает на пол, пошатываясь от головокружения и галлюцинаций, неизвестных, реальны они или нет. Едва может держать одну ногу напряжённой, чтобы вновь сделать шаг вперёд. Другой. Третий. Он вновь и вновь срывается на бег, наплевав на безвольно текущие горячие слёзы, руками прощупывает зеркала на наличие поворотов. Чонгук не должен останавливаться. Вот что заметно: пол, на котором отзеркаливаются метры роста, несколько темнее и более матовый, чем блестящие и светлые, повсюду одинаковые стены лабиринта. Это и должно служить направляющей точкой. Он прилагает большие усилия, чтобы не потерять найденную неточность; следует, бежит, часто спотыкаясь и поскальзываясь. Главное не растерять силы и остаток здоровья. Чонгук мысленно усмехается. Где оно, здоровье? Позвоночник сломан, но его пожалели, в отличие от головы, которая пульсирующей болью разрывается от неразличимых голосов и тяжести.
— — Недолго ты пробыл в одиночестве, — вновь заигрывающим и весёлым голосом приветствует клон, не появляясь. Невидимо наблюдая. Стены, этот лабиринт прочно связаны, как единая непрерывающаяся работа организма. — Движения парализуют, не так ли?
— Ты не см-можешь управлять мной, — твердит Чонгук, не оборачиваясь назад, зная, что там наверняка тени преследуют. — Никто не сможет. Я не собираюсь подчиняться твоей тупой боли.
— Ты ребёнок, сколько бы это не отрицал, — Чон резко тормозит на пятках, сгибаясь пополам от боли и не выравнивающегося дыхания; он округляет глаза, делая мизерные шаги назад. Кто бы мог подумать. Ухмыляющейся клон, пребывая в хорошем расположении духа, ступает сквозь пределы кромки зеркала, выравнивается с испуганным и дрожащим телом напротив. От обоих исходит и жар и холод одновременно.
— В-вы же… Т-ты не можешь выйти из з-зеркала, — одними губами шепчет Чон, наблюдая размытым от слёз зрением. Он делает шаги назад; его копия точно ступает за ним. Не убежать. — Как…
— Кто тебе такого сказал? — говорит клон, улыбается. Этот парень слишком наивен. Он сочетает в себе всех их, но при том не может собрать собственные части с пола прямо перед ним. Это смешно. И когда отражения Чонгука взяли вверх над ним? Нет. Не взяли. Они не могут выйти на свободу когда пожелают, лишь действуют издалека.
— Т-ты, — неуверенно выдаёт Чонгук, горящей спиной прижимаясь к запотевшему стеклу.
— Я лишь убедил тебя в этом, Чонгук-и, — притворно-мягко сообщает клон, вплотную подходя к дрожащему парню. Тот нервно сглатывает, задержав дыхание. — Я причиняю вред тем, кто сопротивляется, дерзит, и пытается взять окончательный контроль над телом и разумом. Но если ты побудешь послушным мальчиком и позволишь нам сотрудничать, то мы не причиним тебе вреда, — Чонгук забывает вдохнуть, оглядывая двойника презрительным взглядом, а тот словно не замечает. — Ты ведь побудешь послушным мальчиком, да?
— Я… н-не см. — делает тщетный вдох, но воздух словно пережимают на горле, а отдышка после бега сменяется удушьем, которое он ежесекундно чувствует, пока находится здесь. Он задыхается от давления взгляда напротив, и приходится трусливо подчиняться, буквально пеплом под ногами оседать. Он контролирует боль, может сломать и восстановить снова. Так несправедливо. — Если я буду вп…
— Мы не причиним тебе вреда. Я доверяю тебе, и думаю, ты сможешь затихнуть на время, — «Что это вообще значит?» — выражается непонимающим взглядом, но язык не повернётся сказать. Клон продолжает: — О нашем существовании ты не подозревал, и не подозревал бы никогда, если бы не те действия на войне. Они и дали начало нашего появления.
— Так я окончательно рехнулся, — тихо смеется Чон, опасливо, отпуская часть страха. — Ты теперь знаешь об этом.
Клон приближается к правому уху, жаром опаляя шею и шепчет:
— Так задай же свой главный вопрос: Кто мы? — по травмированной спине пробегаются мурашки; соседнее зеркало трескается, осколками под ногами разлетаясь. Чонгук сжимается внутренне, прикрывая глаза. Не стоит излишне говорить. Не стоит пытаться оттолкнуть, он сильнее.
— Я не знаю, не знаю, — судорожно выговаривает Чон, слегка мотая головой и поджимая губы; сжимает кулаки и насильно дышит, чтобы не задохнуться от контраста температуры, слегка мотая головой. — Не смогу предугадать…
— Даже предположений нет? Так скучно, — он оглядывает друзей, невидимых для глаз Чонгука, разочарованно вздыхая. — Я скажу. Но сначала ты должен подумать. Спроси себя, что ты чувствуешь?
Чон застывает, подгибая колени от неизвестной слабости. Кто эта копия ему? Враг, или приятель? Но тогда с чего бы вдруг? Он чувствует, как прежний страх неизведанного возвращается, остолбенение, что особенно заметно по учащённому дыханию и выпадение из сознания в моменты страха. Отчаяние. Выберется ли?
— Тебе не стоит говорить. Всё то, что ты испытываешь хранится здесь, под замком, — клон говорит громче, но не грубее, отчего складывается обманчивое подозрение. Не стоит доверять. — Это можно назвать казнью. Ты здесь палач, а мы то тело, что ты собираешься лишить жизни. Так…
«Ты — лишь марионетка. Обратная сторона медали — кукловод. Мы — твои затаённые личности. Эмоции, которые именно Ты держишь под замком. Ты испытываешь гнев, страх, панику, подавленность, радость, пребываешь в истерике. Каждый клон — отдельная частица, но способная преодолеть столько, сколько мы не демонстрировали. Мы меняемся ролями. Ты — марионетка, мы — кукловоды».
«Ты — Главный.»
«Зеркальный лабиринт здесь неспроста. Он такой же хрупкий, но в то же время прочный; он отражает все твои сущности и спрятанные личности, ещё не появившиеся здесь. Знаешь почему здесь все смеются? Почему здесь легко сойти с ума?»
— Заткнитесь, умоляю, — на грани слышимости шепчет Чонгук, зажмуривая глаза до ярких цветных кругов среди темноты. Его колени дрожат, а клон так и стоит возле правой стороны, жаром давая ощущать, что не всё окончено. Голоса нашёптывают едким ядом.
«Потому что внутри ты разбит, как и эти осколки, слаженные в воедино. Здесь всё пропитано страхом и мрачностью. Здесь воспоминания прошедших лет ценнее, чем голоса. Знаешь почему здесь голоса? Они мертвы в тебе, но продолжают существовать здесь. Здесь время вечно; эмоции вечны.»
«Эти зеркала могут разлететься и убить то, что ещё живо. За доли секунд. Ты — единственный, продолжающий источать одновременно и жар, и холод. Мы безумны. Это лишь существование в твоём больном разуме.»
«Так опомнись, Чонгук-и. Ты не властен над разумом и телом. Всё когда-то приходит к концу. Ты не властен над нами».
«Мы лишь ждём. Безболезненного выхода отсюда нет».
Сверкающие зеркала, выстроенные в стены трескаются со скрипом, лопаясь. Осколки молниеносной стрелой разлетаются повсюду, а Чонгук падает на колени, сгибаясь пополам от пролитых слёз и боли. Остриё впивается в спину градом пуль, попадая в руки, в голову, в бёдра, окрашивая одежду в густой багровый, змеями быстро стекающий. Он задыхается, окрашиваясь в мертвенно-бледный синий. Нечеловеческая боль, превращённая в агонию, сливается в своей страсти. Клоны наблюдают отовсюду, явившись на закатанные покрасневшие глаза. Там черти плескаются. Клон, что недавно стоял перед Чонгуком, испаряется, ледяным туманом напоминая о недавнем присутствии. Лишь грудь едва цела, проткнутая. Там сердце в холоде — то, что живо. То, что не оболочка.
Задыхающейся, теряется средь сгустков тьмы.
А был и другой выход — без страха осознанности нужно было прыгнуть в одно из дальних зеркал, в уголке чёрной трещиной потрескавшимся, единственное, что одновременно и белоснежным ослепляющим светом отливает, если взгляд задержать. Он ведь видел частичку того самого пути. Но Чонгук перед собственными чувствами бессилен, когда они в смертный круг загоняют. Когда он только-только совершенно опустошённым был.
***
На часах шесть утра. В шесть утра ничего не происходит — это время для расслабления души, для холодных простыней, чашки горячего чая с корицей и долькой свежего лимона. Сначала он отдаёт кислинкой, но потом сладкий, всё равно кислит. Будто жизнь, приправленная сказками, чтобы позже сравнить с реальной жизнью. Это время для раздумий, чтобы никто мысль не потревожил назойливыми разговорами. Может быть, пары и любят такое, просто побыть наедине, без лишних мешающих взглядов, но для Юнги это то же, что и день. Он на эти взгляды плевать хотел и внимания никакого не обращает уже давно. Именно рассвет пробуждает в нём силы продвигаться дальше, где бы он ни был, и оберегать того, кто рядом, в кровати безмятежно дремлет. В свои двадцать два года он поменял столько интересов, столько мнений о жизни, что наплевав на всё, просто сбегал от реальности, забывшись в клубах и спортзалах, чтобы потом валиться с ног в четыре тридцать утра, и засыпать в холодном пустом доме. Он действительно не понимал зачем туда возвращается. В двадцать три он встретил Хосока, который полностью поменял его, заставляя часто оказываться во временном ступоре. Но сейчас Юнги привык. Он к дому шёл в более приподнятом настроении, чтобы принять душ и улыбнуться напоследок, выстраивая в голове воображаемые барьеры. Цветные, мрачно-серые, те, которые только им подходят. — Не знал, что подобные виды тебя привлекают, — доносится издалека негромкий, слегка сонный голос с озадаченными нотками. Парень присаживается рядом на прохладный деревянный причал, мокроватый от попадающих солёных морских капель, свесив необутые ноги. Он давно подозревал о том, что его парень скрывает некоторые вещи, но это было не настолько существенно. То есть, важно, но Юнги посвятил бы в детали, если бы посчитал нужным. Но этого не произошло, значит ему нужно некоторое время чтобы разобраться с этим самостоятельно. Чон настаивать не станет, лишь беспокоится, молчаливо поддерживая. А Юнги не отказывается, лишь часто внутренне сжимается, не привыкшей к человеку рядом. Присутствие Хосока делает его живым. Они встречаются всего год, но Юнги так и не приспособился к новым возникающим чувствам, испытывая раньше лишь раздраженность и хладнокровность. Сейчас в сердце, в душе, процветают новые, более светлые и тёплые, которым временно нет названия. Здесь время тянется медленно. Этого предостаточно, чтобы разобраться в отношениях поподробнее, но это и не требует официального заявления. У них всегда было всё хорошо. — Я думал так неделю назад. Но сегодня, встав с постели, я понял что это была достаточно глупая вещь. Ведь смотреть на ночные звёзды, рассветы и закаты, на плескающееся от волн море, дневное и ночное небо со сверкающими звёздами, это так прекрасно, — с лёгким воодушевлением отвечает парень, вздыхая. — Так прекрасно любоваться природой… Порою, она живее нас самих. Сине-голубые оттенки плескающегося моря и всплески белой морской пены завораживают, сердце трепещет от звуков шумной воды и прохладного ветра. Кожа становится гусиной, более бледной. Недостаточно холодно чтобы замёрзнуть. Недостаточно тепло чтобы согреться. Лучи постепенно восходящего солнца греют, спутываются в белоснежных и чёрных волосах, взъерошивая. — Ты с каждой неделей всё больше и больше становишься сентиментальным, — по-доброму легко усмехается Хосок, откидываясь назад и упираясь руками о доски. Просидев здесь пару минут, можно наполниться утренней расслабляющей энергетикой на следующие часы, обеспечив себя подальше от нервных срывов. Наверное, поэтому многие люди любят море. За навевающее спокойствие. — Иди к чёрту, Хо, — проворчал Юнги, отвернувшись. Сказано безобидно и совсем беззлобно, но жирным намёком давая понять, что парень задет. Но не так, чтобы слабо ударить его кулаком. Всё равно перехвачен и притянут в объятия будет. — Иди обратно к дому, приготовь кофе и смотри скучный телевизор. Или не знаю чем начинается твоя утренняя рутина. — Прекрасно знаешь с чего она начинается. Вот и пойдём вместе готовить панкейки с шоколадом, кофе сварим. С заварным кремом или кленовым сиропом, как нравится? — Определённо кленовый сироп. Мама в детстве часто пихала его с панкейками на завтрак, пока собиралась на работу. Отец тогда уже уходил, — вспоминая, отвечает Юнги. Его детство проходило беззаботно до определённого момента — пока в школу не явился новенький и не занёс кулак. Тогда глаза и действия Юнги постепенно кровью наливались. — Что будет дальше, Хосок? Мы здесь давно находимся, а чувство, будто всё на месте стоит. — Я думал утром о том, чтобы остаться здесь подольше, — задумчивым голосом говорит Хосок. Он вглядывается в летающих белых чаек, которые маневрируют вдоль моря в надежде поймать одну из рыб. Хищники. — Здесь отличная погода для осени, море, которое ты так полюбил, почти не бывает людей и время, которое позволяет нам быть вместе. Это была лучшая твоя идея за последнее время. Ничего не стоит на месте, в городе всё оживлённо, просто подальше от Сеула жизнь размеренная и тихая, к которой ты так и не привык. — Не моя вина, что родился таким. Хотел выбраться из городской суеты и просто временно насладиться покоем, — вздыхает Мин, подгибая колени под себя. Он не боится что причал может не выдержать, а если это и случится, что маловероятно, то вода освежит затуманенный утренней пеленой разум. Удар о воду не разобьёт. Юнги не спал последние два часа, желая побыть наедине, но без Хосока будто все мысли разом испарились и попряталась по углам. — Видел какой ты уставший после той ночи. Знатно она потрепала тебя. — Я давно не практиковался, поэтому и боль такая была. Ты переволновался пуще прежнего. Даже когда я раньше отсутствовал, ты реагировал спокойнее. Последнюю неделю Хосока посещают тревожные сны. Он часто видел поляну, усеянную красивыми полевыми цветами, а позже пожар и ураганы поглощали всё, не оставляя и живого места. Откуда они появлялись Хосок не знает, но это всегда внезапно, а чтобы уберечь себя потребуется максимум мгновенной реакций и быстрого бега. Парень тогда то бесследно блуждал по выстроенной разумом пещере, в непогоду грелся о костёр, то хватался за лысые ветви деревьев в надежде что это пройдёт. Пребывал он именно в этот сон без ничего; лишь в чёрной длинной футболке, тёмной серой джинсовой куртке, свободных штанах и кроссовках, хотя засыпал в совершенно другой одежде рядом с парнем, пребывания здесь которого не существовало. И это пугало. Замерзал и голодал часто, этого не удалось избежать. По ночам его лихорадило. В реальности он трясся всем телом, а внутри, во сне, чувствовал тряску земли и неба, этот беспорядок погоды. Чувствовал волнение ничего не знающего Юнги, наверняка зная, что обнажая лишь белый склер глаза при закатывании с ветвящимися красными капиллярами. И Хосок забыл бы, вот только не забывается. А совесть гложет, видя Юнги не спавшим и усталым из-за стресса. — Без тебя я ничто, — выговаривает Юнги бесцветным голосом, отстранённо глядя в даль. — Я всегда надеялся лишь на себя, но после встречи с тобой я будто растерял себя, стал игрушкой, которой ты управляешь. И знаешь, — Мин поворачивается, улыбаясь легко. Искренне, доверчиво. — Я не против подобному условию. — Ты должен доверять самому себе, чтобы уметь защищаться, — обеспокоенно говорит Чон, нахмурив брови. Его беспокоит то, что Юнги рядом с ним раним, не защищён. Обнажён. Будто морально разваливается по частям. — Да брось, — тянет Мин, закатывая глаза. — Я никогда не умел защищаться. Все, кто меня обижал, получил по заслугам спустя пол года, когда я собрался с силами. Сейчас что-то изменяется, но если честно, то без понятия что именно. Будто что-то надвигается. Сегодня это может быть наш последний день вместе, а завтра будто мы не знали друг друга. Будто это опасно и не предвещает ничего хорошего для будущего, а мы продолжаем верить в то, что на небо не взойдёт гроза и мы будем всегда по утрам валяться по часу в кроватях. Понимаешь? — Ты слишком сильно стал бояться будущего, Юнги. Я рядом, и не позволю плохим вещам напугать тебя, — говорит Хосок, пододвигаясь ближе и оплетая несопротивляющегося, ласкового Мина в кольце рук. Податливого и совершенно чувствительного. Вдыхая морской бриз, Чон ощущает запах едва ощутимой мяты, смешанной с ванилью. Лишь для него, готовый задыхаться вечно. — Знаю, как ты не беспокоился об этом. Так что же поменялось? — Поменялся я, Хоби, — шепчет Мин, втягивая носом ощутимый лёгкий запах морской свежести. Он обволакивает и погружает в стихию воды, прямо сейчас раскинувшейся перед ними. — Только… Предчувствие плохое. Возможно, оно и не связано с нами, может я ошибаюсь, но чувствую, что заденет. Юнги по стихии Рыба, готовая плыть по течению чувств и эмоций, а Хосок Водолей, совмещённый с водой и воздухом. Не зря судьба их соединила. Юнги взбалмошный и рискованный, изредка податливый, а Чон энергичный и требующий человека рядом, чтобы обволакивать любовью, оберегать и защищать. И оба плывут. Только один из них выбивается из вечного ритма с течением обстоятельств. Но это секрет только них обоих. Дом, выстроенный из светлого прочного камня, и хранящий в себе немало воспоминаний от проживающих и уезжающих людей, оплетен подсохшей травой на холме. После бушующего моря их ждёт согревающий камин. Нужно лишь дождаться, пока ураган сменится на слабый ветер. — Ты не сможешь предугадать это, верно? — расстроенно и тихо спрашивает Юнги, заглядывая в глаза парня. Там вечный огонь, не потухающий, а отличии от юнгиевого. Горячие кончики пальцев обхватывают щеки и поглаживают, чтобы дать понять, прочитать по прикосновениям, словно книгу. «Ты в безопасности». — Нет, это не подвластно мне. Скачки во времени одно, а телепатия это другое. Но, возможно, я смогу немного подглянуть, если отпустишь. — Если будешь способным остаться и удержать сознание в узде, а не бродить и не возвращаться по три дня, — ворчит Юнги, надувая губы. — Мне одиноко и мучительно без тебя, ты знаешь. — Именно поэтому я и научился это контролировать. Это давно не происходило, моё ментальное состояние было не готово к перемещению, поэтому прошлые разы проходили бесконтрольно, Юнги-я. Дело практики, я же давно начал контроль над этим, — Чон улыбается солнечно и подмигивает, встает, держа за руки Юнги и поднимаясь вместе с ним. — Что сегодня будем смотреть? — Я просто хочу посмотреть глупую программу или боевик в обнимку, большего не дано, — твёрдо говорит Юнги, улыбнувшись. Настроение поднялось мгновенно. — Но для начала зайдём за мороженым. А потом панкейки.***
Восстание в городе Кванджу 1980 года, Южная Корея. Массовые выступления народа против власти, не приводящие к смене политического строя в стране. День серый, унылый, как и всегда. Солнце совсем редко посещает их. Жители находятся в постоянном страхе перед СМИ, которые расхаживают в военной тёмно-серой, болотно-зелёной форме, припрятав оружие за пазуху чтобы лишний раз не распугивать жителей, но припугнуть, чтобы не забывали о том, что находятся под прицелом правительства. Что сопротивляться их ходу решений — вред не только для себя самого и остальных, но и ни в чём невинных детей и стариков. Холод пронизывает кости, оповещая о скором приближении зимы. Нужно работать усерднее, чтобы заработать достаточно денег и прокормить семью. Чонгук закашливается в кулак, хрипит от внезапного вытеснения воздуха в лёгких, ощущая в теле больные дыры от цветных стёкол. Перед глазами мир темнеет пятнами, вращаются лихорадочно. Он в полусогнутом положении и опирается о промёрзшую бетонную стену многоэтажного дома, на котором собрался узорчатый блестящий иней, который холодит и без того промёрзшую ладошку. Серое безоблачное небо изредка гремит, но Чон не слышит, полностью погрузившись в оглушительную тишину. Лишь звон где-то на другой стороне черепа слышен. Тихий, безобидный. Он настолько слаб и беспомощен в данный момент. Осторожно, насколько это возможно в его печальном состоянии выглядывает из-за угла, с подозрением оглядев двух взрослых мужчин, разговаривающих о чём-то своём и попивавших горячие напитки, от которых пар валит. Подслушивать нехорошо, но чтобы узнать, что вновь происходит и реальность ли это, он готов недолго подслушать чужие высказывания. — Те, кто пытался разработать психологический портрет диктатора Пак Чонхи, говорят что именно повлияло на формирование его личности, — сдержанно сказал сорокалетний седоволосый мужчина, отхлебнув крепкий чёрный чай без сахара, купленный из недалеко расположенной кофейне. — Я только вчера вернулся с ночной смены, — устало вздыхает второй мужчина, потерев красноватые глаза. Он черноволосый, со слишком тёмным смуглым лицом и морщинами, одетый в простую тёмно-клетчатую рубашку и коричневые брюки. — Мария уже спала, не хотел будить её, поэтому я не успел глянуть новую статью. Она к яркому свету ночью очень внимательна. — Ей нужно больше спать на третьем месяце беременности, чтобы малыш рос здоровым, — понимающе кивнул мужчина, улыбнувшись. Его любовь к детям безгранична, у самого двое по дому бегают от любимой женщины. — Но мне интересно. Возможно, я пропустил что-то важное. — Там поведали, что первый фактор — это воспитание в патриархальной многодетной крестьянской семье, где конфуцианские традиции были очень сильны. Второй — служба в японской армии и насаждаемая там система ценностей, имеющая своим истоком бусидо. Друг непонимающе нахмурился. — Я несовременен, Хисан, — неловко посмеивается мужчина. — Несколько лет назад я часто смотрел Рабыню Изауру. Она снята в Бразилии, но от этого не менее интересна и многие наши полюбили её. Смотрел центральное телевидение, читал новости. Но чтобы узнавать о военных и современных словечках… Я не успел. — Ты занятой человек, и то, что ты делаешь для страны похвально. Тогда и эти статьи о военных и не нужны, — хмыкает Хисан, продолжив: — Я порылся в книгах и узнал, что бусидо — это японское шоу, адаптированное на европейского зрителя. Даже не военные словечки, ты промахнулся. По телевизору раньше показывали, и я увлёкся и заинтересовался. Съездил к дедушке и нашёл кассеты, на которых остались такие шоу. Оказывается он был поклонником этих боёв. Федерация, которая проводила эти бои, называлась UWFI — Union of Wrestling Force International. Основатели промоушена — американский рестлер Лу Тез и группа японских рестлеров во главе с местной легендой Нобухико Такадой, который в итоге стал главной звездой бусидо. — Тогда эту шоу наверняка было популярно среди поклонников этой темы, — согласно кивнул друг. — Мой дед не увлекался такими жестокими шоу, он больше в свою матушку был. Поваром стал. Но вот брат мой изредка поглядывал. — Главное чтобы не избивал местную молодёжь, — шутит Хисан. — А то от родителей проблемы скрыть сложно. Особенно правду. — Понимаю, — тихо сказал мужчина, покачав головой. — А ты, смотрю, английский начал изучать. — Вовсе нет. Сын начал, правда, кривовато выходит. Думаю скоро с ним начну разговаривать на другом языке. Так вот, последний, третий фактор — коммунистические увлечения юности, которые наложили отпечаток на его теоретические построения. — Он и сейчас это делает? — слегка удивился мужчина, подняв брови. — Нет. Пак отошел от них в более зрелом возрасте, как видишь. — После убийства Пак Чонхи все взволнованны. Это их сильно затронуло. Понятное дело, наш народ ценил его. Целых восемнадцать лет править и руководить, при этом не истребляя народ. Они любили его, несмотря на то, что это один из самых противоречивых людей во всей Корее, — тщательно напрягая память, чтобы вспомнить детали сказал Лихён, раздумывая. — Его экономическая политика довольно успешна. Развитие химической промышленности, контроль импорта. Но, отбросив это, пренебрежение правами человека и установление диктатуры сделали его правление одной из самых трагичных. Они сделали последние глотки чуть остывшего чая, и, выбросив пустые бумажные стаканчики в урну, двинулись вперёд, продолжая обсуждение. — Он был застрелен в октябре прошлого года, и убийство связывалось с процессом расширения прав и свобод граждан, — Хисан не стал использовать термин «либерализация», зная что друг опять спросит что это. Всё-таки это обыденный разговор, а не соревнование между друг другом, кто больше заумных слов произнесёт. — С проведением демократических реформ, но в декабре военный генерал Чон Ду Хван совершил государственный переворот, — это новости, там много лепета, но все верили и продолжают верить. В конце концов, не всегда всё ложь, и чтобы не быть отсталым в мире, следует хоть краем уха углубляться в обстоятельства и политику города. — И все надежды народа на смягчение режима исчезли. Дальше Чонгук не слушал, выпучив глаза. Что происходит? Кто такой генерал Чон Ду Хван? Кто такой ещё этот диктатор Пак Чонхи? Что он сделал для страны? Почему он этих двух мужчин в жизни не видел? Последняя фраза из их разговора звучала смирительной и жестокой. Хоть и Чонгук несколько отстранён от общества, он знал многих людей, не различал имена, но запоминал лица. Здесь не различает знакомых черт лица, будто на другую планету попал. Он осторожно выходит из проёма между домами, оглянувшись на спокойно идущих людей. Прощупывая карманы, он понял, что остался без телефона. Чон не смог сдержать разочарованного вздоха. Дату, время и год не посмотреть. Но какова была вероятность в том, что современный телефон бы подстроился под старину? Никакой, может быть всё и осталось бы по прежнему, как и было тогда, когда он находился дома. Как наивно полагать, что, выбравшись из мрачного сна, в котором действия было сосредоточено на чувства и события, касающегося самого Чонгука, он обнаружит полезные, или хоть какие-нибудь карманные вещи. Люди здесь одеты по-разному, одежда которых мало чем отличалась от современной. Той, в которой расхаживает сам Чон. Цветные футболки, пиджаки, пальто, джинсы, штаны, брюки и обувь — всё схожее, и заострять на этом внимание будет лишним. Лучше узнать что творится в этом году. Он растерянный взглядом пробегается по лицам людей, мысленно подмечая тех, кто откажет в будущей просьбе, кто проворчит, а то может дать леща за отвлечение от важного дела. Парень, решивший окликнуть одну из женщин, не занятую телефонным разговором или разговором с рядом идущим другом, замечает что она идёт совершенно одна, поэтому мягко приостанавливает её ход. — Извините, — прежде чем сказать что-то, говорит Чонгук. Нужно спросить как можно вежливее, чтобы не получить лишние негативные эмоции. Люди они и останутся людьми, в каком бы месте они не проживали. Только у кого-то отвращение и раздражительность полезет через края, как у него самого иногда случается. — Я могу отнять несколько минут вашего времени? Их окружают прочные и тонкие стволы деревьев с опадающими листьями, длинная серая дорога, жилые здания с проживающими там людьми, отделы с различными станциями и вышками, дорогие сооружения с разными категориями работы, не только офисной; разнообразные службы, такие как городские сауны, кладовые и склады, прачечные. Это обычная городская улица со своими правилами. А правила эти строят охранники, полицейские и военные, блуждающие средь людей, которые и вовсе перестали обращать на них внимания. Главное не совершать беспорядков, и неважно как они будут совершаться, массово, или поодиночке. — Вы в порядке? Выглядите болезненно, — слегка взволнованно спросила женщина, остановившись. Она на несколько секунд перевела свой взгляд на часы, нахмурившись и отсчитывая в мыслях оставшиеся минуты до начала смены в городской кондитерской, где находится её работа. — Пожалуй, у меня есть всего несколько минут. Что стряслось с вами? Чонгук мимолётно оглядел себя: бледно-серая кожа и трясущиеся руки с подрагивающими ногами, набухшие мешки под глазами, которые он видит через опущенный зрачки, тело, одетое в обычную серую футболку и накинутую чёрно-красную рубашку в клетку, подходящую к окраске волос. Слабость тянет вниз, к тротуару. Видимо, тело ещё не очнулось после тревожного сна, как после кошмара. Чон не хочет пока об этом вспоминать. — Просто, — озадаченно начинает Чонгук, смотря на женщину. Только бы взгляд не отвести, не дать ей распознать ложь. Что ж, он постарается. — Я помогал отцу переносить пыльные коробки. Он занят в своём магазине. Нужно возвращаться в общежитие, а там по графику я должен купить всем продукты на следующий месяц. Да вот проблема, я не взял с собой телефона, а когда в спешке уходил, не глянул на дату. Не подскажите какое сегодня число? — Странный ты, парнишка, — весело отвечает женщина, выпустив смешок. — Первое, что я делаю когда встаю, это смотрю на время. Ну не суть. Сегодня семнадцатое, у всех студентов учебный день. Смотри чтобы у тебя не было проблем, хорошо? — Хорошо, — растерянно отвечает Чон. — Скажи отцу о болезни, — она на прощанье потрепала его по цветным волосам и обошла, как ни в чём не бывало продолжив путь на работу. Люди добрые здесь, это утешает. Чонгук обходит людей, стараясь не задевать их, зная, как это бывает неприятно. Он останавливается напротив прозрачной витрины с множеством телевизоров. Там показывают различные рекламы, фильмы и мультфильмы на не громкой звучности, в отличие от нескольких новостных каналов, громче остальных вещающих. — Сегодня, семнадцатого мая тысяча девятьсот восьмидесятого года, военное положение было объявлено на всей территории страны, — механическим голосом объявляет ведущий, за столом в стопку складывая бумаги со сценарием, на который он незаметно поглядывает и заминается. — Спустя год после смерти известного диктатора Пака Чжон Хи начались массовые студенческие выступления против диктатуры. Власть в стране перехвачена генералом Чон Ду Хваном, который требует прекратить народные собрания. Внимание! Если агрессивный народ не одумается, а протесты будут продолжаться, генерал будет вынужден применить экстренные меры по устранению беспорядков путям применения грубой силы. Вид с тёмной синей угрюмой стены и белого стола переключился на мини-экран, который располагался в правом нижнем углу, в большой экран являя другого подготовленного черноволосого телеведущего. Он выровнялся и негромко прокашлялся, взглянув в объектив направленной камеры, продолжая речь: — Благодарю, Джису. Как мы видим, положение в стране за последние три дня стало намного хуже в связи с этими событиями. Мы продолжаем уведомлять вас о сохранении безопасности. Не выходите из дома без надобности. Недавно Декрет номер десять запретил любые демонстрации и митинги, носящие политический характер, и установил жесткую цензуру СМИ. Неявка на работу также продолжает наказываться. Крупным университетам было приказано приостановить работу. Вместе с нынешнем президентом Южной Кореи Чон Ду Хваном и бывшим президентом Чхве Гю Ха, занимавшего эту должность в период с декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого, который уйдёт в отставку в августе тысяча девятьсот восьмидесятого, было принято решение распустить Парламент и создать особую организацию — Экстренный комитет безопасности. «Что происходит?» — шокировано думает Чонгук, отходя от телевизоров и прислоняясь бедром к стене. Он не понимает. Плохое предчувствие и страх не покидают его. «Сегодня семнадцатое мая. Тысяча девятьсот восьмидесятый год. Как такое может быть? Я не мог проснуться не в том сне. Здесь нет тех отражений и зеркал… Но по прежнему больно. Страшно». — он сжимает руку в кулак вместе с тканью в области медленно бьющегося сердца. Слишком медленно. К глазам подступают слёзы. «Нет, нет, нет… Верни меня обратно! Я должен встретить брата уже рождённым! Я не должен переживать эти события и участвовать в народном восстании.» Чонгук поджимает дрогнувшие губы и оглядывается снова в поисках чего-то примечательного. На улицах городской шум. Все куда-то спешат. А куда спешить ему? Куда идти? Сейчас день. Он останется на улице, на одной из лавочек. Будет ночь. Осенняя, холодная. Небо серое, грозовое. Откуда-то доносится слишком много людского шума и гвалта. «Я не хочу остаться один. Только не здесь…» В данный момент он понял, что хочет рядом видеть кого-то знакомого. Чтобы хоть немного успокоиться. Чтобы не быть сожранным страхом. Не время быть слабым. Он должен оставаться сильным, чтобы не потеряться в этих улицах и людях, чтобы не принять часть этого года на себя. Сон? Он сомневается. Уже более точно разбирается в этом. Чонгук идёт на шум людской, как заворожённый. Как слепой. Новостей из телевизора недостаточно, они скомканы и обобщены в главную суть, и это легко и просто понять тем, кто здесь родился и живёт. Представим что Чон только приехал из другой страны или города. Допустим, он не любитель смотреть новости, или что у него нет телефона и сломан телевизор. Откуда он узнает все новости? От людей. Но он нелюдим с чужими, а сейчас это необходимо. Необходимо привыкнуть к местности и обстоятельствам. — Где проходят митинги? — с заледеневшими нотками голоса спрашивает одного из прохожих, притормозив за плечо. Они в праве отказать ему в просьбе и обругать. Это было достаточно холодно и грубо, но чтобы прийти к цели нужно идти напролом; в данном случае это буквально и не требует нежности и сюсюканья. Мужчина кратко объясняет путь до городской сцены, пальцем указывая направление. Чон еле заметно закатывает глаза. Почему он так часто сталкивается с ней?*
За окном рассвет. Чимин подтягивается на кровати, сонно зевая. Утро бывает добрым только тогда, когда друг заснул спокойно, без истерик и метаний на кровати, вдыхая гель для душа Чимина и пропуская через пальцы его шелковистые и мягкие волосы. Чимин не спал, наслаждался секундами покоя, слушал шептания и рассуждения друга о дождях и грозах за окном, о ночи, что таит в себе много волшебства и странностей. Чонгук был горячим, через чур горячим. Был ли жар у него? Пак сомневается. Парень не представляет, как засыпал раньше и как засыпает в одиночестве, в холодном доме. Это кажется чем-то нереальным — привязываться в человеку, привыкать к теплу и к разговорам ни о чём, чтобы однажды вновь ощутить колючее одиночество. Именно это делает нас слабыми и зависимыми — общение и тактильность с дорогими людьми, находящимися рядом. Зависимость, от которой так тяжело отучиться. Пак переворачивается на бок, с лёгкой улыбкой на лице пересматривая родинки и влажное от пота лицо. Снова жар. Чонгук мечется, проговаривает что-то неслышное, часто мычит и дёргается, будто испугавшись чего-то. Только чего? Иногда молчит, лишь тихо дышит. Волосы растрепались на подушке, а пушистые ресницы подрагивают. Что ему снится? Рот приоткрыт, шепчет что-то, выдыхая горячим воздухом. — Я в порядке, я в порядке. Лишь больно в груди от осколков. Пощади меня, прошу. Я не подвластен подчиняться тебе. Вы здесь Главные. Я марионеткой невольно стал, не в моих силах контролировать это. Я должен сбежать… — на грани слышимости произносит Чонгук одними губами, хмуря брови. Они часто вздымаются и опускаются, будто в тревожности, а губы в страхе и слёзной истерике дрожат. Еле заметные слёзы солёными дорожками бегут по щекам. — Отпусти меня… Чонгук видит новый кошмар. Там точно происходит что-то страшное, и Пак не способен помочь, оттого хочется драть на себе волосы от собственной беспомощности рядом с человеком, которым он дорожит. Если только не разбудить его. Но в прошлый раз, когда Чон спал, у него не было жара и красного лица, который всё больше приобретает красный оттенок. В прошлый раз Чимину не удалось его разбудить. Получается, с каждым засыпанием Чонгуку всё хуже? Как с этим бороться? — Чонгук-а, — громче зовёт Пак, протягивая руку и короткими пальцами невесомо проводя по румяным щекам. Чон не отзывается и отворачивает лицо, мычит тихо, зажмуривая глаза сильнее. — Ты снова спишь, обитаешь где-то. Расскажи мне о своих снах при пробуждении, хорошо? Я хочу знать… что с тобой всё в порядке. Но я не уверен, — он тихо вздыхает, прилегая на часто вздымающуюся и горячую грудь. Такие моменты ценны. Только Чонгук этого не видит, а в реальности спит, лишь обнимая трепетно. — Ты так дорог мне, Гук-и. Если ты не сможешь бороться там один, я помогу тебе здесь всем, чем только смогу. Чимин на минуту прикрывает глаза, спросонья улавливая глухой шум дороги. Жизнь должна продолжаться, пока пробуждение возможно. Когда-то оно станет невозможным. Пак прячет ненужный страх внутри, закапывая его под толстыми слоями и отвлекаясь на всё что угодно, только бы не сталкиваться со своими настоящими чувствами. — Я сделаю нам горячий шоколад. Побудь наедине несколько минут. Оставлю твои любимые сигареты на столе. — «Даже если ты не встанешь». Он так уже делал. Просто чтобы знать, что вишнёвый запах Чонгука успокаивает, ведь тогда дыхание становится более размеренным, потому что вдыхание ядовитого дыма кажется чем-то утешающим. Время будто останавливается.*
На центральной площади, где когда-то развлекались дети, собрались тысячи людей города, поднимая флаги страны. Они кричат неразборчиво. Твёрдая интонация зачастую мужского голоса особенно выделяются средь шума, произносят речи, твердят о правах человека, а Чон один среди них, ничего толком не понимающий. Он прорывается через тела, грубыми движениями расталкивая всех, проталкиваясь ближе к середине. Его окружают, вытесняя ненужный воздух. Скоро зима, а большинство одеты в пальто или вовсе тонкие летние куртки, но от того объёма меньше не становится. Собственные мысли тогда заглушаются средь людского говора. Впереди большая сцена, на которой уже стояли военные солдаты, вытянутые в ровную струнку, направив прицелы оружия. Чонгук в миг вспыхивает в страхе, пока народ бесстрашно движется вперёд и проламывает металлическое ограждение, находящееся в паре метров от сцены, возле которых вооружённые солдаты стреляют в особенно диких прорывающихся людей, давая знать о том, чтобы все угомонились и отступили. Но это не останавливает нисколько. — Вы все скоты! Все до единого скоты! Перебрасываете нас, словно крыс помойных из рук в руки военных правительств, а сами командуете и убиваете, уже не глядя и не разбираясь в том, какие именно жизни виноваты! — свирепо кричит один из мужчин, подняв сжатый кулак вверх и с упрямостью в глазах глядя на одного из военных у ограждения. Толпа толкает вперёд, он самовольно следует за ними. — Требуете от нас посещение работы без сна, продыха и капли свободного времени, пока насильно забираете наших больных детей в Армию! — Лекарства для лечения привезите, чтобы народ хоть как-то смирился и повиновался! — кричит женщина. Другие поддакивают, поддерживают и кричат вместе с ней. Народ больше не станет сидеть, сложа руки, повинуясь всем жестоким правилам. Это убивает не только пожилых, но и молодых. У всех жизнь насильно отбирают. В каждом уголке происходят митинги. Главным требованием протестующих стала отмена военного положения, которое было распространено почти на всю страну. Народ от неожиданности дёргается, и, врезаясь друг в друга головами, прекращает движение. На сцену выходит генерал Чон Ду Хван, с сосредоточенным лицом поднимая прицел автомата и направляя на скопление людей. Громкий голос из колонок басит: — Основание для введения Президентом Республики Корея военного положения на территории Южной и Северной Кореи или в отдельных её местностях является агрессия против установленных обязательных военных законов или непосредственная угроза агрессии, — равнодушно и заученно трактует голос. Люди начинают кричать и протестовать. — Вы делаете из нас агрессивных и равнодушных роботов, какими сами являетесь! — слышится громче всех. — Никакие законы и Конституция не заставят нас терпеть эти боли! — Пятая статья гласит: Республика Корея стремится к поддержанию мира между народами и не признает никаких агрессивных войн. Вооруженным Силам вменяется священная миссия обеспечения национальной безопасности и защиты земли и соблюдения нейтралитета, — повторяет другой голос, читая правило из Конституции. Ду Хван останавливает запись, проговаривая в петличный микрофон, установленный и прикреплённый на одежде. — Вы делаете беспорядки! Вы не слышите друг друга! Мы обеспечиваем вашу безопасность против насилия других стран, и вы же её отклоняете, чтобы впустую стоять здесь на расстрел! Сами себя свиньями выставляете! Так кто здесь виноват, граждане? — Вы проливаете кровь! — В период действия военного положения в соответствии с конституционным законом могут в той мере, в какой это необходимо для обеспечения обороны страны и безопасности государства, ограничиваться права и свободы граждан Республики Корея, иностранных граждан, лиц без гражданства, деятельность организаций независимо от организационно-правовых форм и форм собственности, права их должностных лиц. На граждан, организации и их должностных лиц могут возлагаться дополнительные обязанности, — снова говорит голос из колонок, вскоре отключаемый для выговора народа. Слушать это — одно удовольствие для Ду Хвана. — Люди не должны столько работать! Вы наслаждаетесь жизнью, пока мы отдаём всё ценное для вашего государства. — Вы делаете из наших детей роботов-убийц на расстрел, подобных нам. Прекратите всё это! Ваши законы бесчеловечны! Что вы творите? — Это лучше для вас! — перебивает крики Хван. — Убирайтесь, пока снова не потеряли родных и близких! Вы вынуждаете нас кровь проливать, чтобы остановить ваши неконтролируемые силы. — Все граждане имеют право на свободу слова, свободу собрания и объединения! — выкрикивает женщина, взмахнув руками. — Вы твердите о законах Конституции и сами же ими пренебрегаете! Какие из ваших вышек справедливы? — Вы переходите границы. Начинается расстрел. Это бесконечная песня, повторяемая раз за разом. — Для целей настоящего конституционного закона в соответствии с общепризнанными принципами и нормами международного права агрессией против Республики Корея признается применение вооруженной силы против суверенитета, политической независимости и территориальной целостности Республики Корея или каким-либо иным образом, несовместимым с Декретом номер десять. Люди разбегаются от летящих пуль и кричат, павшие с судорогой от запаха крови и проникающего под кожу электрического тока. Пули разрывают недавно зажившие и новые ткани. Зашить их просто, но как зашить душу, чтобы не попасться в следующий раз? Это бессмысленно, рана останется кровоточить. Чонгука едва не сносит, он оббегает толпу в попытке ухватиться за столб или скрыться в кустах. — Очередная попытка достучаться до нас завершается массовыми разбирательствами с вооружёнными солдатами, — в наслаждении проговаривает Ду Хван, всё ещё находясь на сцене и наблюдая, как его солдаты выполняют приказ, облизываясь словно дикие гиены. — Как тебе такое? — Они не способны убедить нас, — поддерживает выходящий напарник из закулисье. Вдалеке толпы Чонгук случайно нацеленным взглядом замечает черноволосого широкоплечего мужчину с ухоженными волосами, на которой в свете тусклого серого неба седина сливается, поблёскивая жирными прядями. Что стоит, спокойно себе прикурив, и не замечая забастовок бежавшего народа. Вместе с Джином они давно рассматривали фотографии и сохраненные видео, чтобы никогда не забывать. Их дедушка любил строгие костюмы, несмотря на то, что одевался по-обыденному просто и иногда смешно, чтобы развеселить внуков. Память об этом значимом человеке вечна. Ким Доен любил красоту роз и непримечательных, простых женщин, дорожил заботами о детях и всегда с радостью вспоминал своё детство, ведая о нём интересные истории. Что-то в голове у Чонгука щёлкает, так резко, что появляется уверенность в том, что здесь быть не может каких-то ошибок. — Ким Доен! — сквозь чужие крики выкрикивает парень, пристально смотря на озиравшегося мужчину. Не может такого быть. Его дедушка умер. Он похоронен в могиле. — Ким Доен! Ты помнишь нас? Я Чонгук, обернись! Посмотри на меня, я здесь! Дай ещё раз взглянуть на тебя, — кричит, будто в припадке. Главное чтобы услышал, главное чтобы заметил. Джин бы всё отдал, чтобы увидеть дедушку. Всё детство, насколько позволяли родители, они проводили вместе, читая сказки и бегая по двору, чтобы вдоволь напиться лимонада или сладкого клубничного йогурта и слушать рассказы дедушки о его детстве, сидя с выпученными глазами, полными интереса. Дедушка не принуждал их к чему-либо, постоянно говорил о свободе и смешно расправлял руки в стороны во дворе летом, будто птица. Чтобы внуки забыли о родительском контроле хотя бы на время. Дедушка неведомым образом расцеплял их оковы, временно принимая их на себя. Для Сокджина и Чонгука он играл истинную роль не просто любимого родственника — он олицетворял чувство свободы, стараясь обеспечить братьев ею. А сейчас он стоит прямо на глазах, без похоронных цветов и пролитых слёз. Чонгук поверить не в силах. Доен смотрит озадаченно, не понимая. Кто такой? Почему зовёт так отчаянно, будто настолько сильно нуждается? — Не знаю о ком ты говорил, но я хотел сына, — лишь отвечает Доен, кивнув громким всплескам парня. Он разворачивается, бросив тлеть трубку, а Чонгук останавливается, озадаченно опуская голову. Шестерёнки в голове с силой начинают крутиться, просчитывая годы жизни. — Джин не появился на свет, — неуверенно шепчет Чон, чувствуя толчки плеч людей. Это похуже пуль. Какой был в этом толк, если Доен не узнал его? Значит, что-то почувствовал, если назвал желание о поле ребёнка? — Его мать родит только через двенадцать лет. Я… откуда здесь взялся? Каким образом попал сюда? Снова, — грубые толчки в спину продолжаются, а мысли так беспредельно бьются, что не замечается действительность происходящего, поэтому толпа пробирается сквозь замеревшего парня, и, не удержавшись на ногах, он падает на асфальт. — Город Кванджу является городом прямого подчинения, не входящим в состав какой-либо провинции, однако здесь расположено правительство провинции Чолла-Намдо. Все чужестранцы обращают внимание на Сеул, являющейся столицей. С этого года начинается кровопролитие за неповиновение, — где-то отдалённо вещает телеведущий, с искреннем сожалением принимая судьбу города. Вскоре этот телецентр будет захвачен. А Чонгук просто не хочет здесь находиться, желает стать той тлеющей трубкой, потому что совсем перестаёт понимать дня чего все эти события так завлекают, насильно удерживают, даже не поясняя. — Умереть здесь хочешь, юноша? — со злобой спрашивает женщина, у которой подбито плечо и колено. Она нагибается и поднимает не сопротивляющегося Чонгука за локоть. Он вообще никак не реагирует, не видит её, стеклянными глазами смотрит куда-то вдаль. — Не для этого мы митинги проводим. Скоро здесь всё утихнет, не волнуйся. Сможешь дойти до дома? — У меня нет дома, — дезориентировано всхлипывает Чон. Это чувство приводит к спутанности сознания и к неспособности принимать решения самостоятельно. Это и чувствует Чонгук. Сплошную темноту, в которой бродит бесследно. К копиям прибавляется ещё одна. Его голова забита звоном и ватой, едва не сгибаясь к плечу. Так будет всегда? — Я пройдусь. На другой улице должны быть арендованные комнаты. Не знаю, правда, где они… Не пропаду. Оставьте меня. Идите… куда вы там шли. Женщина поднимает его тяжёлое тело. Он ранен в предплечье и живот, из которого уже стекает кровь на одежду, но парень не замечает этого, безмолвно следуя за шагами. Гелатея, так звали женщину тридцати лет. Её намерения добры и чисты, и куда они ступают, там безопасно. Там есть еда и спальня, где можно будет уложить бедного парнишку. Не все в такое время привыкли выбираться из тяжёлых состояний, но пострадавшие женщины взяли всё в свои руки, чтобы помочь окружающим не забыться в собственном горе. Некоторые ещё пожить не успели. Некоторые ещё дети. — Чего ещё придумаешь? Оставить тебя здесь истекать кровью, пока эти дикари не добьют? Мы единогласно решили подбирать всех, кто не способен идти, поить и откармливать. Дать прийти в себя. Это ведь тяжело, жить, когда всё тело и разум отказывается бороться. Среди народа остались те, кто думают лишь о себе, но мы на них внимание не заостряем, эгоисты хреновы. Мы тебя подлатаем, юноша, — беззлобно сказала Гелатея, двигаясь по знакомым дорогам и улицам. Машины совсем редко проезжают, потому что день митингов — день, когда очередная попытка прошла бесследно. И машины не нужны. На чём же потом на работу ездить? — Спасибо вам, — с тихой благодарностью отвечает Чонгук, следуя и прихрамывая. Эта женщина могла пройти мимо, как и остальные, но она остановилась, чтобы помочь Чону зажить. Но зажить как, если мозг отказывается функционировать? Его заведут заново. Только вряд ли Чонгук заработает как прежде. Он никогда не мог работать так, как надо. — Семья у нас дружная, они тебе понравятся. Поживёшь у нас, пока мы не найдём твоих родителей и дом. Ты сейчас шокирован не лучше других людей, и понадобится некоторое время чтобы прийти в себя и отдохнуть, — подбадривает женщина, устало подмигнув. — Как тебя зовут? — Ч-Чонгук, — заикнувшись от искры боли и чёрных кругов перед глазами сказал парень. — Я не хочу доставлять неудобств вашей семье. Если у вас есть муж или дети, и они будут против, я уйду, даже если будете настаивать на том, чтобы я остался. — Не говори чепухи. Они будут рады, что смерть не пришла за ними. Что я вернулась домой с новым уцелевшим человеком.*
Входная дверь открывается, тихонько ударяясь прямоугольной ручкой о стену. Ноги бесшумно ступают на мягкий ковёр. В доме царит тишина, нарушаемая шумом холодильника. Гелатея нагибается, тихонько шипя от боли и снимает туфли на невысоком каблуке, отставляя их в сторону. У стены прослеживается ещё три пары обуви, не считая дополнительных на один сезон. Сверху внезапно кто-то затихает и дом вновь погружается в напряжённую тишину. Довольно странно, шум был слышен и до их прихода. Через несколько секунд слышится топот ног, беганье, и случайное обрушение каких-то предметов. Через несколько секунд прибегают двое детей, вымазанных в разноцветной краске. Они счастливы. Одиннадцатилетний мальчик, со светлой копной растрёпанных каштановых волос одет в тёмно-синюю длинную футболку, наверняка отцовскую, и в зелёные шорты. Его колени высыпаны красно-коричневой корочкой с запёкшейся кровью, как и локти сзади, а глаза светящиеся, полные любви к семье. Темноволосая восьмилетняя девочка, схожая с чертами лица матери, подпрыгивает от радости на босых ногах. Она одета в потрёпанное бледно-розовые платьице с красивыми рюшами до колен, а волосы собраны в небрежный высокий хвост, который скатился ближе к середине затылка. Видя, как женщина от усталости и ранений перестаёт держаться на ногах и случайно спотыкается, заваливаясь на пол, мальчик успевает моментально среагировать и ловит её, придерживая за локоть. На его лице взволнованность и растерянность отражается, паника. Что делать, когда любимому человеку больно? Его мама никогда не была слаба перед детьми. — Мамочка! Что мне делать, что сделать? — быстро лепечет мальчик, удерживая женщину за руки. Та пошатывается, грозясь упасть, но машет дрожащей рукой, чтобы сын отошёл. — Н-не н-надо, Нэбом. Отведи меня в спальню, дорогой, — прокашлявшись и еле стоя на ногах без опоры сказала женщина, глянув на подорвавшегося Чона, который взглядом бегает, не зная что предпринять, и сам покачивается без сил. — Пошли, Чонгук-а. Там безопасно, подлечимся. — Кто это, мама? — заинтересованно спрашивает девочка, предложив руку помощи для парня. Тот улыбнулся уголком губ, обхватывая тёплую маленькую ладошку и прокашлялся, поднимаясь следом по лестнице, на второй этаж. — Мы сейчас отдохнём и всё-всё вам расскажем, хорошо? — мягким голосом спрашивает Гелатея, обернувшись через плечо. Опора сына помогает ей не рухнуть и преодолеть уже ненавистные лестницы. — Хорошо, — соглашается Сони, подставляя плечо Чонгуку для опоры, но тот лишь изредка опирается, больше своими усилиями добираясь. Сони не возражает, не причитает, лишь молчаливо следом идёт. Они входят в светлую комнату с натуральным освещением, в которой находится одна большая кровать, большой распашной четырехстворчатый шкаф из светлого дерева у стены, маленькая тумбочка и светло-серый пыльный ковёр с мягким ворсом. Дети, аккуратно придерживая, садят взрослых на мягкую кровать. — Позвоню отцу. Его смена должна закончиться через двадцать минут, — говорит Нэбом, от волнения потирая вспотевшие ладони. — Надеюсь он сможет приехать как можно скорее. Поищу аптечку. Сони, побудь с мамой. Сестра кивает, а мальчик спешно уходит вниз, по телефону набирая отца. Слышатся долгие гудки; Нэбом нервничает, дрожащими пальцами треплет собственные волосы, превращая их в ещё больший беспорядок, и часто озирается наверх, в надежде что мама и её новый приятель не истекут кровью и не потеряют сознание. Что если они не успеют? Как действовать, если их состояние ухудшится? Женщина часто приходила с ранениями, но тогда был отец, сильный и мужественный, а сейчас его нет. Нэбом себя так не чувствует. — Нэбом? Ты как, малыш? — обеспокоенно спрашивает отец, прекращая шум на проводе. — Вас не тронули? Всё хорошо? Там такая шумиха была. — Мама ранена. Её друг тоже, она пришла вместе с ним. Ты сможешь приехать? Мне так страшно, пап, — шепчет мальчик, сгорбившись. — Боюсь не успеть. Что мне нужно делать? — Позвони в скорую и дождись меня, — просит отец, нахмуриваясь. Сейчас сын нуждается в поддержке, а рабочие обязанности могут подождать. — Всё будет хорошо, Нэбом-и. Ты же сильный мальчик, помнишь? Ничего не бойся, мы справимся. Я всегда с тобой, ты можешь позвонить мне в любое время и попросить помощи, в любое время я помогу. После звонка зажми рану чистой тканью и открой дверь, как только приедут врачи. Слышишь? — Д-да, да, слышу, — отвечает мальчик, часто вздыхая. Паника подкатывает к горлу. Это нехорошо. Это помешает здраво мыслить. Мальчик совсем не чувствует себя смелым, как отец. — Я постараюсь. Поспеши…*
Доктора работают быстро и слаженно, профессиональными и ловкими руками зашивая раны под общим наркозом, отправив трёх нервных людей попить чай в другую комнату и успокоиться. Те грызут ногти до самого мяса от волнения и расхаживают из стороны в сторону, накаляя атмосферу до предела. Операции врачи проводили не в доме, а в перевозной операционной, где есть всё необходимое для лечения мелких травм. Сейчас это не редкость, митинги устраиваются каждый день. Каждый день и работы больше. Через два с половиной часа они покидают комнату с двумя заснувшими людьми, пообещав взволнованным родственникам, что с ними всё будет в порядке. Назначив им последующее лечение в городских больницах, прописав различные перевязки и витамины, врачи покидают опустевший дом в звенящей тишине. — И почему у нашей мамы сердце такое доброе? Она всегда рискует собой, отправляясь на митинги. А нас не берёт, говорит мы маленькие и ранимые, — обиженно произносит Сони, скрестив руки на груди. — Один только стресс. — Потому что мама не хочет подвергать вас опасности быть расстрелянными. Это великое чудо, что она возвращается, — говорит отец, потрепав дочку по волосам. — А что если я хочу ей помочь? Если я не хочу чтобы она пострадала? — беспокойно спрашивает Нэбом, кидая озлобленный взгляд на родителя. — Я не хочу терять вас, папа. Эти митинги жестоки, а взрослые страдают больше всех, пока другие просто притворяются, что могут вытерпеть боли любимых. Небом мал, но рассуждает как настоящий патриот. За это он и любим отцом, во многом на него похож. — Ты сможешь быть рядом с нами когда вырастешь, когда станешь более смелым и рассудительным. Я не хочу чтобы вы оба умерли бессмысленно, если такое случиться. А когда мы постареем окончательно, у нас будут наши любимые дети, на которых легко возложить ответственность. Мы будем защищать друг друга, но в разное время, — мягко говорит мужчина, присаживаясь на корточки. Сын смотрит понимающе и немного зло, надув губы. — А Сони сможет оберегать нас от внутренних проблем, да? Ты тоже справишься. Наши маленькие защитники, — он поочерёдно целует детей в лоб, любовно улыбнувшись. — Ваше время придёт. А теперь нам пора ложится, согласны? Подбодрим их завтра и дадим отдохнуть. Тёплое освещение в комнате дома потухает, оставляя атмосферу напряжённой.*
Митинги и бунт жителей со временем проходят, все успокаиваются и продолжают размеренную жизнь, топя в груди возмущения и гнев. Всё ведь когда-то должно заканчиваться, хоть и на временный срок. Кто знает, а может и навсегда. Причинённые раны затягиваются, жаркий пыл остывает до следующего раза. Люди отлёживаются по ночам или по нескольким дням, а потом работают, улыбаясь коллегам, будто ничего не произошло. Так всегда происходит, независимо от времени и обстоятельств. Слепящее солнце пробирается сквозь закрытые прозрачные занавески, колыхающиеся от ветра в приоткрытом окне. Детские голоса радостным звоном разносятся по комнате, слегка хрипловатый юношеский грубый разбавляет басом, а нежный слабый женский, перебиваемый различными репликами не по теме, полон заботы и смеха, который этот дом посещает слишком редко. Несмотря на тяжёлые времена, они остаются дружной и любящей семьёй, даря друг другу счастливые моменты, заключающиеся в мелочах. Люди порою не замечают, но когда эти мгновения проходят, сердце забивается тяжелее, потому что не будет больше такого, как раньше. — Ты не проберёшься сквозь эти прочные каменные стены, злой дракон! — мужественно проговаривает Нэбом, выдвигая фигурку рыцаря в железных доспехах и длинным мечом вперёд. У него невозмутимое нарисованное выражение лица, немного потёртое от старости, но мысли никогда не приходили на счёт того, чтобы выбросить любимую игрушку. — Я не отдам в твои лапы мою принцессу! Для начала тебе придётся сразиться со мной — непобедимым рыцарем во всей Грузии! — Да ты просто грязная бумажка на моём пути! — злобным голосом говорит Чонгук, сводя брови на переносице и усмехаясь. Подавляя смех на самом деле, потому что смешки от понимания ситуации так и норовят вырваться из горла. Большой красный игрушечный дракон смотрится в его руках величаво, будто он заядлый коллекционер этих драконов. — Я раздавлю тебя, и не поглядев глазами. — Спаси меня, мой прекрасный принц. Не дай погибнуть в его руках и захватить мирных жителей Грузии, — влюблённо вздыхает девочка. Её фигурка заточённой в замке принцессы покоится в башне, откуда управлять ей крайне неудобно, поэтому девочка решила прилечь на живот, уперев ладони в подбородок, пока мамин приятель и брат устраивают решающий поединок, который определит, будет ли захвачена принцесса и процветающая страна, или рыцарь спасёт свой народ и любимую. Рыцарь набрасывается на дракона, подпрыгивая в воздухе и седлая его шею, обхватывая мускулистыми руками. Существо яростно рычит и взлетает в воздух, размахивая массивными крыльями, вытягивая шею и пытаясь прокусить руки и ноги парня, одновременно желая скинуть его со своей спины. Рыцарь хитро прищуривается и кричит, вонзая остриё металла в переливающуюся чешуйчатую шею. Дракон рычит сильнее, ослабевая от вытекающей крови и стрелой летит вниз, на зелёную траву. Жаркий пар последний раз струится из его ноздрей; дракон закатывает глаза и закрывает их навсегда. — Я никогда не сомневалась в тебе, любовь моя! — воскликнула Принцесса, кидаясь в крепкие объятия Рыцаря, прижимающие сильнее к себе, чтобы уберечь от всех сомнений и невзгод. — Это же очевидно, — пожимает плечами Чонгук, отпуская фигурку и бросая её на искусственную траву поля. — Дракон будет побеждён, а Принцесса и Рыцарь счастливо заживут, — он оборачивается на женщину, читающую увлекательную книгу, и выгибает бровь дугой. — И почему дети не хотят играть так, чтобы дракон побеждал? Это же намного интереснее. — Потому что добро всегда побеждает зло, — гордо говорит Нэбом, улыбаясь. — Так ведь, мама? — Конечно, сынок, — подтверждает Гелатея, оторвавшись от прочтения очередной захватывающей главы. — Вы Чонгука совсем замучаете, дети. Может пойдёте поиграете вдвоём? Чонгук отдохнёт и поспит немного, постельный режим всё-таки никто не отменял. — Всё в порядке, мадам. Хоть я и не сторонник настольных игр с детьми, с вашими довольно увлекательно играть. Я даже почувствовал себя на несколько лет младше, — бодро сказал Чон, улыбнувшись. Эти двое ему в сердце запали своим невинным поведением и смеющимися радостными голосами, пока вновь не наступил мрак и не возник плач. Но каждый, кто находится в этом доме, к нему готов. — А теперь… — он с загадочным взглядом повернулся к детям, хитро улыбнувшись. — Кто будет манную кашу? — Ну вот, — разочарованно вздохнул мальчик, надувая губы. — И Чонгук-и нас манной кашей кормит, — он наклоняется к сестре, шепча в ухо. — Я уж думал что если подружиться с ним, то он накормит нас шоколадными конфетами. — Чего вы там шепчетесь, молодые люди! — возмущается Чон негромко, расставив руки в бока и хмурясь. Дети отлипают друг от друга, невинно похлопывая ресничками. — Я для вас хоть целый шоколадный дворец приготовлю, но… — в следующий миг он получает лёгкий толчок в бок и тихое хихиканье. — как видите, ваша мама не хочет вам кариеса. Очень жаль. Поэтому бегом есть полезную манную кашу. Состроив недовольные моськи, ребята помчались вниз, громко топая по лестнице. Чонгук встал с пола, на котором сидел, и покачал головой, улыбнувшись. Он терпеть не может детей, но эти двое все три дня, что он находится здесь, своими действиями и отношением несколько уменьшают эту ненависть. Поднявшись, он думает о том, что надо бы вздремнуть, потому что в пустом доме делать всё равно нечего, и можно было бы попросить у женщины почитать что-то увлекательное, но желание делать что-либо полностью отсутствует. Но как только приближается к выходу, собираясь скрыться за дверью, Гелатея решает окликнуть его, некоторое время молчавшая до этого. — Я могу спросить у тебя кое-что? Эта не так самая коронная фраза «Я могу поговорить с тобой?», на которой по сценарию у всех людей сердце останавливается в ужасе, но это «кое-что» тоже напрягает не хуже чем до этого. Чонгук хмурится, и думает что же такого может быть интересного, скрывая начинающееся волнение. Он коротко кивает, подходя к женщине, которая откладывает книгу на тумбу, где там же лежат несколько невыпитых таблеток от жара, два стакана прохладной воды и очки с чёрной оправой для лучшего различия мелкого текста. — Что такое? — терпеливо спрашивает парень, присаживаясь на рядом стоящий стул. — Пока дети на полднике, я хотела бы поговорить о твоей семье, — понижая голос, серьёзно говорит она. — Это откладывать на долгое время нельзя. Ты говорил, что у тебя нет дома. Где же пропадают родители? Чонгука словно током прошибает. Он поджимает губы, не смея опускать голову и прямо глядя в глаза женщины. Что сказать? Как отреагировать? Сказать ли, что родителей и не существовало в этом году? Настоящие то без вести пропали, или умерли, Чону и не важно стало спустя столько лет. Плевать. Или сказать что погибли? Или что он их убил? — Родители… — мямля, начинает Чонгук, упрямо смотря в глаза. Только бы не нашла ложь. — Родители… Они уехали в отпуск полгода назад в Хвасун, но не хотели далеко от меня отъезжать, поэтому уехали в ближайший город до начала восстания и принятия военного положения. После, по новостям я узнал что на городской площади их застрелили. Собственная ложь в уши льётся как патока. Это противно слушать, но необходимо, чтобы обойтись без подозрений. Ещё неизвестно, как она обернётся. Гелатея прищуривается и тут же меркнет, сгорбившись. — Мне так жаль, Чонгук, — сдерживая дрожь, подкатившую к горлу, сказала женщина, протягивая руки и с трепетом беря тёплые ладошки парня. — Извини. Я должна знать куда тебя девать, чтобы ты попал в надёжные руки. Сейчас… всё намного усложнилось. Ему искренне жаль, что приходится врать, видя, как от нескольких слов женщина состарилась на ещё несколько лет. Для каждой матери слышать подобное словно ножом по сердцу ранить. Не сильно верится что она сможет когда-то его забыть, но всё равно немного сжимает ладони в ответ, спешно стараясь успокоить. — Всё в порядке, мадам. Я привыкаю к жизни без них. Пару месяцев назад снимал комнатку, пока заканчивал учёбу в университете. Не было необходимости продолжать снимать общежитие, поэтому у меня осталась связь со знакомым, который сможет приютить за недорогую цену. Ваш доход семьи нисколько не изменится, пока я проживу здесь до вечера, а после прикуплю некоторые необходимые медикаменты, чтобы долечиться и уйти. Гелатее только остаётся кивнуть и грустно улыбнуться. — Тебе ведь уже легче, верно? Я не смогу отпустить тебя, пока ты на ногах слабо держишься. — Мне гораздо легче, — ложь, но женщине не обязательно это знать. — Поберегите своё здоровье и здоровье вашей семьи, — ласково произносит Чонгук, улыбнувшись. — А теперь пойдёмте проведаем этих сорванцов. Ну и получат они от меня, если не съели хотя бы половину чашки каши! Невольно он чувствует себя частью этой семьи. И скучает безумно по собственной, получая неродные улыбки и эмоции, но отдавая всего себя. А лжец из него отличный. Только это на душе оседает неприятно.***
За окном рассвет. За окном тысяча девятьсот восьмидесятый год. Этой ночью было довольно холодно, несмотря на тёплые одеяла в комнатах. На часах пять часов утра. Гелатея завтракает с детьми и мужем, обсуждая предстоящий день и тешась надеждами, а Чонгук прерывисто посапывает в подушку, не отошедший от ночной высокой температуры. Жар снова усилился, а кожа неприятно зудит от каждого движения. Кажется что слух обостряется, как у кошки или летучей мыши, и каждый шорох причиняет раздражение. Клон внутри посмеивается от чонгуковой слабости. Он ощущает это всем телом и разумом. Глаза щипят от подступающих слёз. — Нет, я… только не это, — жарко выдыхает Чонгук, в один миг часто промаргиваясь и откашливаясь. Подсунув руки под одеяло, он приподнимает его вместе с горлышком футболки. От центра груди, прямо где сердце, мутные белёсые полосы начинаются, а кожа на тех местах горит, оставляя краснеющие ожоги. Лоб начинает жечь, переходя на уши, затылок и шею. В один момент он снова чувствует, как мертвые ледяные руки окольцовывают тонкую шею, сдавливая и начиная душить. Чонгук, трясясь от пробирающей дрожи, думает о том, как бы не закричать. Какого это — жить, не зная когда снова испытаешь боль? Она всегда приходит неожиданно, но тогда хоть сердце чувствуется, дыхание. Ощущаются некоторые чувства, и понимание приходит, что существуешь, оказывается. Оказывается, жизнь в некоторых моментах это не иллюзия. В разуме белая ледяная дымка летает, пока тело сгорает заживо. Холодно и горячо. Тот контраст, который до боли, в самом прямом смысле, любим и ненавистен. Мурашки каждую секунду озаряют тело, заставляя задыхаться и метаться по чужой постели. Этим утром он не увидит чужих улыбок и не услышит собственной лжи. Чонгук не уверен, что дома очнётся и будет в порядке. Но он будет жив. Чон резко дёргается всем телом, выгибаясь вверх дугой. Он задыхается. Сил едва хватает на последний судорожный вздох. Тело рассыпается чёрно-белым пеплом на окрасившихся простынях. Вошедшая женщина, захотевшая позвать на завтрак юного друга, не сможет сдержать крик и ужас в глазах, увидевшая бледные белые безжизненные глаза и прах.***
Полчаса до этого…
