Интроверт, путешествующий во времени и приоткрывающий недра души

Полчаса до этого… Чимин устало потирает слегка опухшее лицо, зевая. Он всегда был дружелюбен, и люди беспокоились, когда Чимин приходил в плохом настроении или просто не улыбался. Они не понимали, что Чимин также устаёт скрывать свои проблемы и каждодневно натягивать улыбку до ушей. Сейчас улыбка понадобится лишь для того, чтобы купить побольше кофе на следующие дни. Иногда его мысли настолько глубоки, что он забывает здороваться или оплачивать продукты на кассе, но тогда он просто тихо извиняется и уходит. Сегодня нет ни настроения, ни желания с кем-то разговаривать. Он занёс кофе и новые сигареты Чонгуку, которых и так накопилось три неиспользованных пачки, налил себе кружку и смотрит очередной бесполезный фильм о смерти и любви, нарушаемый тиканьем часов и звуком из монитора. В подъезде так тихо, что слышно, как кошки скребутся, а глубоко внизу, в подвале сыпется старая штукатурка. Беды никакой не должно было быть, и всё было относительно хорошо, но когда в коридоре раздался звенящий шумный звук, Пак едва ли не подскочил, нахмуренный оборачиваясь в коридор. Время около двух часов ночи. Ни единая душа в этом доме не должна захотеть внезапно поговорить. На миг наступает тишина, и Чимин ссылается на сонные галлюцинации с порцией нескольких кружек кофе, и облегчённо выдыхает, но звон повторяется вновь, и парню приходится отложить ноутбук и подняться с кровати, подходя к входной двери и заглядывая в глазок. Но, не ожидавший ничего подобного, радостный шок был причиной появившейся широкой улыбки. — Ты вернулся! — взвизгнул Пак, отворяя двери и кидаясь на шею другу. Сокджин неловко посмеивается и крепче обнимает, отпуская сумки, что держал до этого. — Я так скучал по тебе, — Чимин, не в силах сдержаться, тычется губами в тёплую шею, совсем по-дружески, тянет носом аромат уюта и холодного воздуха с улицы и зажмуривается, потому что счастлив возвращению друга, а после смеётся неожиданно. — Ты столько пропустил, даже не представляешь, Джин. Имя на устах звучит необычно, забывчиво. Сокджин мягкий и родной, такой, какого больше никогда не найдёшь. Всё время, что он отсутствовал, в доме была пустота, заполняемая лишь дыханием Чонгука, который ведёт себя странно и опечалено. Так, будто вовсе не хочет существовать. Для Чимина он также дорог, вот только Чонгук подзабыл, что такое настоящая семья. А сейчас он не в состоянии встать с постели, не то чтобы поздороваться с братом и порадоваться. — Я вижу, — усмехнулся Сокджин, игриво закрутив белоснежную прядь волос друга на палец. — Что вы здесь начудили, пока я работал? Чонгук не звонил больше, меня это беспокоит. В прошлый раз я старался не обращать внимания на его нервозность и изменение в планах. Но, с другой стороны, мало ли что может случиться. Фотографиями отделаться не получилось, — Ким хмурится, серьёзно глядя на Пака. — Что с ним происходит, Чимин? У вас проблемы в отношениях? Чимин прикусывает губу, опуская взгляд. Сокджин так и стоит на пороге, с открытой дверью и заходящим осенним сквозняком, терпеливо дожидается ответа. Если бы всё было хорошо, Чимин сказал бы. Но молчание не означает ничего хорошего. — Чонгук сейчас спит, так? — пытается подступиться Сокджин, заглядывая сквозь плечо друга. Надоедливый коридор. — Мы дождёмся более позднего утра и разберёмся с этим, хорошо? Тогда и сам Чонгук расскажет, — Ким берёт чемодан в руки и обходит застывшего Чимина, так ничего и не говоря. «Пока он не зашёл в комнату, нужно признаться», — твердит себе Чимин, сжимая кулаки. Он оборачивается и прожигает не ушедшему на кухню спину Джина. — У нас всегда были некоторые проблемы в отношениях, но не так чтобы это выделялось. Он просто не в состоянии сейчас проснуться, — твёрдо сообщает он. Джин оборачивается, изогнув бровь. — Сейчас два пятнадцать ночи, Чимин. Конечно он не в состоянии проснуться. — Ты не понял. Он не может проснуться, потому что находится в каком-то потустороннем мире снов. Во второй раз у него не спадает жар, он часто стонет во сне, дёргается и кричит во весь голос. На всю комнату буквально. Ему там больно, Джин-а, потому что во сне так кричать без причины это немыслимо, — отвечает Пак, хмуря брови. — Я не знаю какие ему снятся сны, но такое ощущение, будто все чувства, которые он таит в пробуждении, там вылезают. Резко, не резко, без разницы. Вот только во сне, обычно, когда люди что-то видят, они не дёргаются так, будто их там убивают. Однажды он говорил о том, что ему больно от каких-то осколков, что просит пощады, что стал марионеткой и не может контролировать что-то. Говорил что он не подвластен самому себе, и там присутствуют какие-то Главные. Я практически ничего не понял, но он хотел сбежать. Мне кажется… это всё не просто так, Джин, — он ссутулится, оседая на пол и избегая шокированного взгляда друга, часто-часто моргая. — Я стал так слаб и бесполезен, что даже не могу разбудить его, когда он ногтями растирает грудь так, что появляется царапины с кровью. Около сердца, что так хрупко, что беречь надо. А он его льдом покрывает. Мне иногда кажется что Чонгук хочет выдрать его и растоптать, — Чимин вскидывает стеклянный взгляд, поджимая губы. — Кому он те слова произносит?.. Джин небрежно бросает чемодан, оставляя его на холодном полу и в два широких шага преодолевает расстояние между ними, заключая друга к крепкие объятия. Он чувствует, как Чимин мелко дрожит, как прижимается ближе, словно ища поддержки и ответа на все вопросы. — Кого он безумно боится? — слабо произносит, постепенно согреваясь от теплого тела. — Я не знаю, Чимин-и. Но он определённо кого-то боится настолько, что не в силах рассказать тебе. Вы с ним достаточно близки, почему так? — Он не хочет меня видеть. Когда просыпается, то уходит на улицу, постоянно задумывается о чём-то своём и кивает, будто не слышит меня. Бывают редкие моменты, когда он проводит время со мной как настоящий Чонгук, что был до этого. Как Джей-Кей, странноватый и задумчивый парень. А я был Мочи, солнышко для него. Джин впервые слышит про их прозвища. Но сейчас это не умиляет, а заставляет только сжиматься от страха за обоих. — Мы дали их друг другу когда познакомились. Когда покрасились и писали книги, — продолжает Чимин, обняв друга. Так тоже ценно. Так тоже понимается, что он не один. — Когда ложились спать. В первое время после пробуждения он произносил его, а сейчас, будто… будто это прозвище ничего для него не значит, — собственные слова больнее делают. То, что Пак так не хотел говорить, сказалось, а сердце замирает болезненно. — Он не в порядке, Джин. Вот только и я уже не уверен, в порядке ли сам. Чимин рассказывал о проблемах последний раз так давно, несколько лет назад, когда семья сгорела в пожаре. «Жаловаться» — здесь не уместно. Для некоторых это послужит начальной точкой того, чтобы перестать рассказывать о чём-то личном вообще. Прошло очень много времени с тех пор, и Чимин стойко держался, копил всё, пока с Чонгуком не начали происходить странные вещи. Это и стало решающей точкой. Только то, что наполовину таится в душе, никогда не будет рассказано. Никому и никогда. — Я помогу разобраться, Чимин-и. Сейчас, ладно? — он заглядывает в покрасневшие глаза друга, получая лёгкий кивок. — Мы разбудим Чонгука всеми возможны… Слышится громкий оглушающий крик из соседней комнаты. В следующий миг раздаётся звонок. Глаза у обоих округляются и рот раскрывается в немом потрясении и призыве о помощи. — Ты к двери. Я к Чонгуку, — командирским голосом указывает Чимин, как самый понимающий, выползая из объятий и заходя в комнату. Сокджин открывает двери и раскрывает рот ещё больше. Это определённо самый странный вечер в жизни и самое странное совпадение. На пороге стоят обеспокоенный и хмурый Хосок и ухмыляющийся Юнги. — А вас как ветром засело так рано, когда я только приехал с работы? — гостеприимно спросил Сокджин, в удивлении приподняв брови. — Хосок почувствовал, — отвечает Юнги, пропуская судорожно раздевающегося парня. Он в торопыгах криво вешает куртку на вешалку, которая всё равно падает, и бежит на крики Чонгука, которого Чимин не смог успокоить. Дверь с шумом закрывается. — Это было что-то похожее на «Чонгук очнулся! У него слишком много личностей вырывается, я должен успокоить его, пока Главный полностью не завладел разумом», при условии того, что Хосок и Чонгук не знакомы лично это во-первых, а во-вторых что он, по-моему, этих личностей в глаза-то не видел. Сокджин поджимает губы и тяжело вздыхает. Что вообще происходит? — Ты не в курсе что за Главный, что за личности и откуда что вырывается, да? — безнадёжно и устало спрашивает Сокджин, взглянув на Юнги. Тот ещё не проснувшийся, но уже заряженный, словно готовый пуститься в бой. — Естественно, — хмыкает Мин. — Разве что Хосок как Чонгук. Я немногое знаю и немногим чем смогу помочь им. — Нам бы кто помог не сойти с ума от переизбытка поступающей информации, — вздыхает Джин, устало откинув голову назад. Как же это всё тяжело. Ким не представляет сколько ночей не спал Чимин, и сколько ночей не будет спать он, чтобы Чонгук перестал раздирать грудь в кровь. — Кофе? — И покрепче. Хосок врывается в комнату, где царит полумрак. Окна открыты настежь, а холодный осенний воздух обдувает тела. Чон подскакивает, подбегая к Чонгуку, становясь рядом с Чимином, у которого лицо покраснело от напряжения, а руки трясутся в ужасе и в страхе. — Я, я-я-я н-не смо-г ещё остановить т-такое, — слёзным и дрожащим голосом выговаривает он, тормоша друга за лицо и талию. У Чимина панически руки бегают по телу друга, не зная на что надавить, чтобы хоть немного остановить боль. — Ч-чонгук не был в таком с-сложном состоянии. — Сможешь подождать меня в коридоре рядом с Сокджином? — спрашивает Хосок, зажав плечо друга, чтобы он прекратил судорожно двигаться. Тот не с первого раза, но слышит, нервно дёрнувшись, и вставая на подрагивающих ногах. — Не заходите пока я не выйду. Чонгук оглушающе кричит не своим голосом, трясётся, будто от мороза не на коже, а внутри, словно всё начинает стремительно замерзать без шанса на получение тепла. Тянется сквозь слои одежды к сердцу, чтобы унять зуд и боль. Она сжигает заживо, разнося огонь по мышцам и сосудам крови. Он хочет почувствовать свежую кровь под ногтями, на кончиках пальцев и на лице, вдохнуть, как недавно добытый наркотик. Хосок перехватывает запястье, чувствует как покрасневшая кожа горит огнём, и заводит руки наверх, над головой, еле удерживая от силы, с которой Чонгук начинает их вырывать. Хосок перелезает на прогибающуюся кровать. Чонгук с закрытыми глазами не перестаёт дёргаться и предпринимать попытки скинуть с себя тяжёлый груз неизвестного тела, дышит загнанно, до хруста позвонков выгибая спину и отклоняя голову, словно его только что ударили электрошокером. — Почему твоё пробуждение настолько долго затягивается, — сжимая зубы, говорит Хосок, наклоняясь к шее друга. Тот мычит с сжатыми зубами и сжимает веки до черноты глаз, выгибаясь. — Позволь мне помочь, Чонгук. Я друг! Твой друг, Чонгук, я такой же как ты! — повышая голос. Хосок сильнее надавливает на запястье, впиваясь короткими ногтями до красных отметин и придавливает к простыням. — Чёрт. Для ментальной связи с новичком, не контролирующего своё перемещение во времени, нужно прикосновение к вискам, запястьям или шее. Запястья Чонгука горят, виски недоступны из-за дергающейся головы, а вот с точкой на шее нужно попробовать. Именно сонная артерия позволит проникнуть в сознание и найти настоящего Чонгука. Того, кому там, сейчас наверняка страшно. Чонгук скалится, шипит сквозь сомкнутые зубы и вытягивает шею. Позволяет. Чувствует. На миг расслабляется, прекращая дёргаться — в запасе у Хосока есть всего две секунды. Он отпускает запястья и, двумя руками, для лучшей телепортации сознания, легко надавливает на сонную артерию на шее, прикрывая глаза. Сердце гулко стучит о рёбра. Тело обмякает у обоих. Начинается борьба внутри.

*

Хосок чувствует лёгкий толчок в теле, означающий осознанное перемещение в пространстве, и оглядывается в поисках парня. На душе становится тяжело, но он остаётся стоять сильным. Стеклянный лабиринт в тёмно-фиолетовом и белом свете, переливающееся сине-голубым представлен изгибами и заворотами. Он пуст, холоден. Душа сбежать отсюда тянется. Громкие крики и мычания сквозь слёзы раздаются где-то издалека, но слышны отчётливо, душераздирающе знакомыми. И смех — сумасшедший, многолюдный, издевающийся. Чонгук думает, что никто не услышит, никто не спасёт. Но, позволив войти в собственное сознание такому же как и он сам, но не зная что он из себя представляет, Чонгук надеется, что подмога придёт вовремя. Хосок мчится из-за всех сил, ведомый отталкивающей тёмной энергетикой этого места и воплями, непрекращающимися ни на секунду. Стекло под ногами и на стенах трещит. Он, увидев вырвавшиеся из прочных стен многочисленные силуэты, наполняется контролируемой злостью. «Я не смог предупредить тебя об этом, Гук-и, мне так жаль. Я так виноват перед тобой», — хочется сказать Хосоку. Он не останавливается, и резко взмахивает рукой, чуть ли не выворачивая её наизнанку, потому что столпившиеся клоны вокруг беззащитного тела парня никакой доброты желать не могут. Их множество. Прозрачная волна сильного потока летящего воздуха разрушительна, поэтому они отлетают в разные стороны, ударяясь о дальние стены лабиринта, растворяясь мутным облаком. Потому что ближние разбиты. Чон подлетает к обессиленному парню, падая на колени с объятиями. — Временное затишье, — настороженно говорит Хосок, внимательно оглядывая парня. Бесстрашное лицо вмиг наполняется печалью, а глаза влагой. — О, Чонгук-и, что они с тобой сотворили… Младший Чон прикрывает глаза с дрожащими ресницами, выпрямляясь из положения клубка со сгорбленной спиной, как сидел до этого, на более ровный, на который сейчас способен. Позвоночник взрывается болью. Чон жмурится, задрожав ещё больше. Одежда кровавыми ошмётками валяется вдалеке, на полу, а грудь, с которой он убрал дрожащие и слабые руки разодрана когтями зверей. Кровь сочится из всех щелей, что хаотично разбросаны, а самое мясо около сердца кусками висит, валится под расслабленные неподвижные ноги. Мелкие и крупные сочащиеся царапины покрывают бёдра, голени, руки, шею и лицо. Большие разрезы, покрывающие внешние стороны бедра потоком крови вытекают. На спине такие же мелкие и один большой, вдоль позвоночника до самых ягодиц. Дышать неимоверно тяжело, почти невозможно, всё горит и жжёт, пульсирует и сжимается. Как сердце ещё не остановилось? Он чувствует как оно стучит, выпрыгивает из едва уцелевшей грудной клетки с переломанными рёбрами. Чонгук не двигается — боль, синяки и кровь повсюду. На слова и слабоватую интонацию голоса почти не хватает сил. А что говорить, тоже неизвестно. Растерзанный своими же личностями, внезапно напавшими из-за всех стёкол. Звучит так глупо. На сопротивление сил не оказалось. Придавливаемый уничтожающими словами, Главный разодрал не только его душу, но и тело, приказав остальным напасть. Остальным, которые до боли разные, но в миг ставшие единым целым, агрессивным чудовищем. — Я не смог убежать от них, — шепчет парень хрипло, не пытаясь прокашляться. — Они ок-кружили, а потом… — Т-ш-ш, не нужно, — громче говорит Хосок, перебивая и вытерев капельку крови, стекающей из-за уголка губ. Они также разбиты. — Я понимаю. Мне нужно, чтобы ты встал, по-другому я не смогу вытащить тебя отсюда. Попробуем, ладно? — получив слабый стон, Чон огибает друга, слегка беря его под подмышки, единственное, что осталось не тронутыми. Слишком тяжёлый, потому что не может напрячься. Чонгук пытается на ослабевших ногах подняться, но они безумно дрожат даже с опорой в виде рук и пола. Он трясётся, руками цепляется за одежду Хосока, чуть ли не падая. — Вот так, умница. Там, где ещё уцелели зеркала, агрессивно ревущие клоны, все разом издалека мчатся на двух людей. Хосок нервно сглатывает. — Твою мать. Чонгук, ещё не успевший взобраться и нормально удержаться, был аккуратно опущен обратно, облокачиваемый о холодную стеклянную стену с расползающимися трещинами. — Держись, Чонгук. Только не отключайся, мы автоматически перенесёмся на другую территорию вместе с ними, — командует полумёртвому Хосок. Чонгук слабо кивает, прикрывая глаза, удерживая сознание в рабочем состоянии и стараясь дышать равномерно, чтобы не задохнуться. Хосок выставляет напряжённый корпус и правую ногу вперёд, с силой зажимая кулаки. Вокруг него начали собираться тёплые волны, бугристой энергией выходящими из-за тела. От Чонгука далеко отходить нельзя — он ранен, почти в отключке и не защищён. Хосок должен справится в одиночку, и ему не привыкать. Он подаётся вперёд, резко взмахнув руками в противоположные стороны, отчего подлетевшие клоны, которые были ближе всех, отлетели, растворившись. Другие, с рычащим воем подкрались с двух сторон. Чон, увидев их краем глаза, пригнулся, и резко выпрямившись, взмахнул руками, отталкивая всех существ. Разгневанный вой, словно рой пчёл, разносится по лабиринту. «Называешь себя Стражем времени и пространства, а то, что из себя представляешь, нет и правды того, что ты ожидаешь от своих достижений и поступков». Хосок сжимает зубы. Колкие фразы коварно действуют на подсознание, словно мелкие бусинки закатываются, пытаясь рассердить. А потом взрываются. Взрыв не успевает задеть защищённого щитом Хосока. Щита из поддержки семьи. Юнги. Он вновь подбегает к Чонгуку, который заметно побледнел и посинел, легонько тормоша его за плечо. — Чонгук-а, — зовёт он, наклоняясь ближе. — Нам пора, пока время позволяет. Пока их мало прилетело. Открой глаза, крольчонок. Парень щурится от света из ниоткуда, дрожит в холоде, сгибая ноги в коленях чтобы помочь встать. Хосок обходит его, также поднимает и держит, повиснув руку на своё плечо. — Потерпи немного, всё пройдёт, всё забудется. Ты сейчас заснёшь и проснёшься очень рано. Мы все будем ждать, — говорит он ласково, наклоняя голову и легонько потеревшись. — Мы все будем беречь твой сон, — Хосок последний раз за последующий день заглядывает в карие уставшие глаза, и прикрыв свои, чувствует лёгкий толчок. В следующий миг он дёргается, резко вскинув голову. Она кружится каруселью, предметы двоятся перед глазами, а всё тело будто изрезали, оставили истекать кровью. Хосок смог забрать большую часть ранений на себя, чтобы Чонгук смог уснуть спокойным сном без кошмаров и сильной боли. Это одно из правил, когда вытаскиваешь раненного новичка из временной петли. Ему нужно ещё немного времени, чтобы разобраться с сознанием Чонгука. Хосок, пошатываясь, тихо выходит из комнаты, прежде закрыв окно и укрыв одеялом Чонгука. Он прислоняется к ближайшей стене, присев, и закрыв глаза. На душе легко, словно шумные водопады о скалы разбиваются, несмотря на боль и предупреждение о плохом предчувствие от Юнги. Услышав шум из спальни, Сокджин и Юнги подрываются с кухонных стульев, спешно подходя к другу. Тот выглядит не лучшим образом: тёмные волосы растрепаны и заглажены назад, лицо бледное, болезненного сине-чёрного оттенка, вены на руках вздулись и пульсируют, а дыхание слегка загнанное. Тело притворно расслабленное, уставшее. И если никто не увидит израненное тело человеческим глазом, потому что как таковых ранений не видно, то тот, кто захочет это увидеть, кому будет дозволено, тот увидит все истекающие кровью внутренности. — Ты в порядке, Хоби? — озабоченно спросил Сокджин, облокотившись о стену. — Что принести? Лёд, воду? — В порядке, — Хосок слабо улыбнулся, слабо прищуриваясь. — Немножко воды и одиночество вместе с Юнги, если можно, — Джин кивнул, уходя обратно на кухню, а Юнги просто сел рядом, на корточки, переплетая с ним пальцы. Он знает Хосока как все свои жизни. И именно сейчас он не в порядке. Это одно из худших состояний при перемещении. — Ты справился, Хо, — ласково сказал Юнги, нежно поцеловав скулу и мочку уха. — Ты смог Чонгуку облегчить тяжёлое состояние. Горжусь тобой, — и шепчет в самое ухо, жаром опаляя: — Я люблю тебя. Всегда поражался твоему умению исцелять всех больных. — Я тоже люблю тебя, — произносит Хосок, повернувшись к парню и легонько целуя, невесомо прикоснувшись к губам. На большее, к сожалению, сил не хватает. Сокджин ждёт ещё две минуты, чтобы уложить их в свою кровать и подать стакан воды. Он лёг в кресле, зная, что на утро будет ломать кости, думал о брате, который так и не увидел его возвращения. Сонный и вялый Чимин был уложен рядом с Чонгуком, на кровати. Тёплое и размеренное дыхание успокоит его навсегда.

***

«Потерпи немного, всё пройдёт, всё забудется. Ты сейчас заснёшь и проснёшься очень рано. Мы все будем ждать… Мы все будем беречь твой сон.» Голос незнакомца, полный заботы и тепла, эхом отражающегося от расплывчатого сознания. Чонгук помнил, как чувствовал слабость и горечь в теле, помутневший разум, который надо было удерживать и пришедшую из ниоткуда помощь. Он не звал ни одной души, потому что знал, что его никто не услышит, но этот парень почувствовал неизвестно каким образом его светлую энергию, которая затаилась в самом дальнем углу души, потому что страх и боль полностью взяли вверх над всем. Чонгук не предполагает, как вёл себя снаружи. Спал ли? Брыкался или отчаянно и нечеловечески кричал, подпаливая и без того напряжённые нервы тех, кто рядом находился? Находясь внутри без способа выбраться, он чувствовал себя не лучше. Сейчас Чонгук спит глубоким сном. Ему не снится ничего, кроме белоснежной пустоты, в которой отдалённо слышатся голоса. И это нисколько не пугает, потому что он знает, что эти люди не причинят ему вреда.

*

— Я решил раскрыть вам несколько карт, чтобы вы не волновались и некоторое время не донимали вопросами ни меня, ни Чонгука, для которого сейчас покой и одиночество будет важнее чем что либо ещё, — спокойным тоном оповещает Хосок, садясь на стул так, чтобы спинка упиралась ему в согнутые локти. Он зорким ястребом глядит на усаженных в один ряд друзей, что сейчас побаиваются такого настроя друга, некогда весёлого и расслабленного. — Может быть такое, что одиночество для него будет лишь усугублять ситуацию, и рядом понадобится человек, чтобы уберечь Чонгука от самого себя же. Зная его натуру, такое тоже возможно, но я не уверен, — всё, что Хосок говорит строится на практике и сделанные выводах, но проблема в том, что он и Чонгук — совершенно разные люди, и знания передавались разными способами. Знания… Чонгуку никто ничего не рассказывал, поэтому Хосок единственный, кто сможет осведомить его обо всех тонкостях его способностей. Он глубоко выдохнул, снова продолжая. — Я понимаю что вы обеспокоены его состоянием, но вскоре это придёт в норму. Разговаривайте с ним, но не требуйте реакции или хотя бы мычания. И если он захочет уйти, хоть посреди ночи, отпустите. И не следите ни в коем случае, прошу вас. Во всяком случае, я смогу найти его и позвонить вам. Все уяснили, ребятки? Сокджин, нервно сминая кончик белой толстовки, хмурится. — Я не смогу оставить его после такого, — серьёзно говорит он, кивая на закрытую дверь со спящим братом, от которого редкие хрипы сквозь сон слышатся. Джин снова смотрит на задумчивого Хосока. — Если он снова закричит или упадёт в обморок? Мой уезд из страны снова сделал с ним что-то, что я не могу понять и помочь. Если он выбросится в окно или решит уйти насовсем, а я об этом так и не узнаю? Куда Чонгук пойдёт? — Я же не говорю вам оставлять его на совсем, — успокаивает Чон, слегка улыбнувшись, чтобы разрядить напряжённую обстановку. — Чонгук не станет делать этого. Он сейчас слаб, чтобы совершать достаточно много действий, поэтому вероятно, что он просто запропастится в одно место, где он любил быть. — У крыльца, — внезапно говорит Чимин, кивнув. — Он часто там сидел, когда я в первый раз заметил его… в таком состоянии. Писал что-то. — Возможно он сейчас станет делать это чаще, — одобрил Чон. — Так что он видел? — встревает Сокджин, ещё больше нахмурившись. — Эти крики и вопли… его будто убивали где-то. — В прошлый раз он тоже кричал и часто ворочался по постели, — поддерживает Чимин. — Будто он находится в каком-то своём мире, и это точно не сны. Его невозможно было разбудить. Нечто похожее на… транс. Хосок тяжело выдохнул, мысленно настраивая себя. Это нельзя откладывать. Но как именно им сказать? На своём примере показать, или на Чонгуке? Чонгук для них сейчас словно ядерная взрывная бомба, и такая информация о нём станет шокирующей. Вспышек гнева и слёз не удастся избежать. А его они хоть и знают, но подробности в мельчайших деталей знает только Юнги, которому нельзя было открывать для всех, что сейчас отстранённо сидит, скрестив руки на груди и пилит взглядом его кончик обуви, ничего не высказывая и не принимая участия ни в чём. Хосок выдохнул. Всё будет в порядке, они поймут. Или, если подумать и горько усмехнуться, это станет самовнушением и накручиванием, которыми Чон изредка злоупотребляет. А эти вещи уж точно не приведут к разумным ответам и необходимой помощи. — В возрасте девятнадцатилетнего парня я открыл с тебе некоторую способность, — издалека начинает он, хмуря брови и погружаясь в воспоминания. — Я был способен перемещаться во времени. Тогда я испугался, совсем не представлял что может произойти, потому что, — он усмехнулся, задорно взглянув на друзей. — Представьте, к вам подбегает сын и говорит «Мама, я побывал у динозавров!», или «Я видел твоего умершего отца.», который существовал за десять лет до рождения этого ребёнка. Дико и безумно, не правда ли? — он оглядывает парней, поёжившихся словно от холода. Снимают неприятный осадок. Хосок кивнул. — Вот и я о том же. Поэтому, я предпочёл не рассказывать родителям, потому что с самого младенчества им было достаточно взгляда в глаза, чтобы понять что со мной что-то не так. При первом возвращении, мне с трудом и огромным усилием удалось избежать истерики в одиночку. Некоторое время спустя, порывшись в книгах и в интернете, я разузнал, что эта информация заблокирована во всех регионах, и об этом просто так не лепечут. Человечество ещё не знакомо с тем, чего не выдумал человек и природа. Остальное — бред, чепуха полнейшая, её выдумывают только психи. Мужчина, который обладал этим, умер тридцать лет назад от рака, но его жена в возрасте семидесяти пяти рассказала мне о том, что тот был Стражем времени и пространства. Эти Стражи способны перемещаться во времени и проникать в сознание другим людям. Спасать их. При смерти стража силы временно передаются его супруге или детям, близким людям. Новые люди, получившие силы для перемещения, автоматически могут пускать таких же людей, подобных им самим. Хосок остановился, опустив голову. Это тяжело; выкладывать всё сразу, что он тайно хранил на протяжении нескольких лет. Сделав глоток горячего крепкого кофе, и вновь выпрямившись, парень продолжил. — Мы с Чонгуком такие же. Мы одинаковы. Только силы Стража времени переместились на меня, а Чонгук совсем недавно получил эти их, поэтому он не способен контролировать перемещения во времени. Он может заснуть в своём доме, а проснуться в совершенно другом месте и году. Вас там уже не будет существовать. Знаете почему вам не удаётся разбудить его? — он внимательно посмотрел на Чимина, кивнув ему, и говоря всем. — Его физическое тело испытывает все физические нагрузки, пока он ментально путешествует во времени. Если повредится физическое тело в настоящем времени, то Чон может застрять в том времени, где он находится в данный момент, а если пострадает ментальное, но будет ощущаться как физическое, то он вновь сможет возвратиться в настоящее. Поэтому лучше оставить его в покое, когда вы не способны разбудить его, иначе сделаете хуже. — Я хотел помочь, — тушуется Пак, опустив голову. — Если он именно из-за меня кричал этим утром? — Ты не виноват, Чимин-и, — ласково говорит Хосок, склонив голову вбок и улыбнувшись. — Ты хотел как лучше, я чувствовал. Он кричал не из-за тебя. — А из-за чего тогда? — встревает Сокджин, подскакивая. — Вам это знать не нужно, простите, — говорит Чон. — Это будет ещё большей проблемой, если вы узнаете. Чонгуку необходимо подумать одному, и будет лучше, если вы не скажете о том, что я сейчас вам рассказал. Ведите себя как обычно и не задавайте вопросов. — Мы поняли, Хосок, — ответил за всех Джин, решительно кивнув. — Но почему эти… временные силы переместились к нему? Хосок задумался, зависнув. — Я не знаю, правда. Я могу передавать эти силы кому захочу, но мы с Чонгуком даже не были знакомы лично, чтобы у меня были причины сделать это. — А для этого должны быть причины? — казалось, удивляться здесь уже нечему, но Чимин искренне удивлён. — Не обязательно, но зачастую должны быть, — отвечает Хосок легко. Чимин мысленно задаёт себе вопрос. «Я так понимаю что ответы на них также знать запрещается?», и сам же мысленно поникает, скрывая волнение и дрожь. — Тогда почему Чонгук почувствовал тебя? — озвучивает вопрос внезапно Юнги, молчавший уже более получаса. Все резко повернулись к нему в удивлении, а Мин угрюмо оглянул всех, мысленно приостанавливая поток колкостей. — Это вам тоже не нужно знать, Юнги-я, — поджав губы, отвечает Чон. Скрывать что-то от любимого человека тяжело, словно врать в лицо, улыбаясь. — Остальные вопросы касаются только нас с Чонгуком. Но сейчас для него это будет слишком тяжело слышать. А тем более принять и применять. Вот почему важно молчать сейчас. Воцаряется молчание. Жалеет ли Хосок о том, что поделился тем, что нельзя никому знать? В некотором смысле да. Но с другой стороны, в крайнем случае, когда Чонгуку понадобится помощь, они не станут сильно паниковать и смогут предпринять хоть что-то. Успокоить. Осталось рассказать обо всём самому Чонгуку и успокоить его самого. Сейчас у него намного больше вопросов, чем у друзей и родственников. Но сможет ли он открыться и довериться незнакомцу? Хосоку хочется завопить. Чонгук не доверится сейчас никому. Значит сначала нужно познакомиться без тяжёлых тем, как настоящие друзья, доверяющие друг другу, чтобы информация воспринималась не так тяжело для израненного сознания и мозга. Не стоит забыть о том, что Чонгук по-прежнему слаб. — Вы здесь устраиваете тайное собрание, даже не позвав меня, — слышится прямо за спиной. Все резко, испуганно оборачиваются. Чонгук, уставший и бледный, с огромными синяками по всему телу и лицу, одетый в обычную белую футболку и красные клетчатые штаны, повисшие на худом теле мешком. Он проходит на кухню, высыпая из банки с кофе мелкие зёрна в кружку и заливая их кипятком. — Интересно. Значит я просто пройду за кофе, и вы притворитесь что ничего не видели, — он разворачивается обратно с дрожащей рукой, проливая несколько капель на кафель. Хосок прищуривается, улавливая несколько деталей в изменении поведения. Неплохо бы быть экстрасенсом, но к сожалению, он не тот человек. — Чонгук, — резко и слишком громко окликает его брат, подозрительно щурясь. Чонгук оборачивается и вопросительно мычит. — Ты никогда не пил крепкое кофе без молока. — Я знаю, — говорит Чон едва слышно. Для самого себя слишком громко. Для остальных слишком слышно и отчётливо. — Мне вдруг показалось что оно вкуснее, — он уходит, так и не поздоровавшись с друзьями и братом. Все выпучивают глаза от удивления, оборачиваясь на не менее шокированного Сокджина. — Он будто не заметил тебя, — озвучивает за всех Чимин шепотом, удивлённо смотря на него. — Поверить не могу… — Уже началось, — сказал Хосок, посмотрев на отстранённого Юнги. Ему будто состояние Чонгука передалось. — Будьте готовы к более шокирующим вещам. Вы не против, если мы останемся у вас на некоторое время? Положительный ответ нисколько не успокоил.

***

Целый день и ночь прошли с момента, когда Чонгук последний раз видел семью. И если Сокджин являлся стопроцентным членом его семьи, то Чимин и Хосок относились к близким друзьям, которым он мог рассказать всё, чем поделится с Джином. К Юнги он относился нейтрально. Парень Хосока зажатый и иногда вспыльчивый, и парень ловит себя на мысли, что сам немногим чем отличается. Он больше склоняется к вспыльчивому. Но, очнувшись и проснувшись, когда Чон зашёл за долгожданным кофе, Юнги был подозрительно молчалив и задумчив, будто рождён не от мира сего. Чонгука, вообще, это волновать не должно. Но, если судить по собственному незначительному поведению, Мин Юнги скрывает внутренние чувства больше, чем показывает. И они невыносимо противоречивы друг другу. На улице выпал снег. Чон всегда удивлялся заснеженным полям и падающим снежинкам, каждая из которых отличается высечкой и переливающимися узорами. Эти хрупкие хрусталики могут посеять в человеке почву для раздумий, радости, грусти. Воспоминаний. Они с Джином часто бегали по двору и в лесу недалеко от дома, смеясь, пока мама искала их, скрипя снегом под ногами. Отец ничего не знал об этих играх. Носы детей тогда забавно краснели и сопли ручьём лились, но это было мелочным, ничем на фоне их счастья. Чонгук вдыхает вишнёвый вкус и запах отравляющих сигарет, смотря на заснеженные серые крыши домов и кружащиеся в красивом танце снежинок, которые осыпаются пеплом на грешную землю. Непорочные окрашиваются в красный. В чёрный, втаптываемые людьми в землю, которые кутаются в утеплённую одежду. Такое чувство, будто Чонгук пропустил начало зимы. Хотя так оно и есть. Сейчас Ноябрь, он снова не выходил из дома в Октябре, когда осенние листья покрывали землю. Вспоминая осень, вспоминается Феликс. Это не страшный сон, это будто продолжительное приключение, приправленное ужасом и запёкшейся кровью. Воспоминания о них больше не ранят, лишь заставляют сомневаться и ужасаться — выжили ли? Чонгук всей сгорающей душой надеется, что да. — Эта пора действительно красива, — тень появляется из ниоткуда, бесшумно опираясь локтями о перила балкона. Светловолосый смотрит в даль расслабленно, витая мыслями не где-то там, в своём мире, а рядом с Чонгуком. Самому не верится. — Представляешь, на небе мог бы сидеть старик лет шестидесяти и работать на заводе, чтобы простой народ наслаждался холодным морозным ветром и мокрым снегом. Справедливо ли было, чтобы люди так просто затаптывали его и превращали в помойные отходы? — он развернулся к курящему парню, прослеживая за отстранённым взглядом. Это, кажется, длится бесконечность. — А не всё равно ли тебе? — равнодушно спрашивает Чонгук, улыбнувшись. — Всё равно зима сменится весной, людям и неважно будет, что длилась она три месяца. — Почему же? Люди любят развлекаться и кутаться в снег с детьми. Они-то знают и ценят такие моменты. Зимние моменты, Рождество, каникулы. Для них это важно. — Для меня уже ничего не важно, — прошептал Чонгук, вскинув голову и улыбнувшись. Услышал ли Юнги? А если услышал, всё равно ли ему? Это забавно. Он нервно рассмеялся, выдохнув горький дым. — Тебя что, послали для того чтобы вправить мне мозги? Малыш Чонгук-и слаб, у него темнеет перед глазами и кружится голова на каждом шагу, поэтому чтобы всё наладилось, Мин Юнги должен незаметно окутать его бесполезными разговорами о зиме и, как преданный пёс, доложить всё папочке Хосоку, Сокджину, и малышу Чимину. Он с озорством взглянул с Юнги, в лёгком удивлении приподняв брови. У Чонгука и в правду неизвестная тряска по всему телу, головокружение и потемнение в глазах, но он лучше переведёт всё в шутку, нежели подавленно бросится на шею к родственникам и друзьям, выплакав все слёзы. Не дождётесь. А вот Юнги услышал всё до единого слова. Его никто никуда не посылал, но поздно ночью, валяясь в объятиях, Хосок настоятельно рекомендовал подбодрить и растрясти Чонгука, чтобы тот не иссяк как чёрный пепел. Причём здесь пепел Юнги не понял, но согласился. У него нет причин влезать в голову Чонгука, но Мин… беспокоится о нём? Наверное это так называется. Шёпот Хосока позже заставил пустить усмешку. — И, если сможешь, выпытай у него хоть что-то о самочувствии и внутренних переживаниях, Сахарок, — прошептал тогда он, поцеловав чувствительный участок около уха. Несмотря на мурашки по телу, Юнги тихо рассмеялся от очевидности, притянув парня ближе. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы угадать то, о чём бы Хосок попросил. — Почему я? — вполне очевидно спросил тогда Мин, нахмурившись. — Он терпеть меня не может, часто игнорирует и раздражается. Я для него первый враг. — Именно поэтому Чонгук вполне может что-то рассказать, — подбодрил тогда Хосок, улыбнувшись. — Ты не знаешь ничего о его жизни, потому что она тебе неинтересна, но при том ты приходишь со мной, поэтому Чонгук должен уважать тебя, потому что ты старше. Тем более, он тебе небезразличен. — Ошибаешься, — проворчал Юнги, отвернувшись от него. Ложь, но он признавать этого не собирается, смотря парню в глаза. — Если хочешь я попробую, но если он потом пошлёт вас потому что стал раздражителен из-за меня, то пеняй на себя и его родственников. — Договорились, Сахарок, — Чон легко чмокнул его в щёчку, не удержавшись и подваливая на кровать. Но день наступил, снег продолжает валить, а болезненно-бледный Чонгук молчать. На часах восемь утра. — Скорее кот, — лишь поправил Юнги, по-доброму усмехнувшись. Остальное он не комментировал, потому и так ясно, что это правда. Чонгук закатил глаза, хмуро оглядев его. — Всегда было интересно, почему люди отключаются и засыпают, когда их вырубить, — глупо ляпнул Чон, хмыкнув. — Почему же тебя не вырубили, когда ты утром в стене дыру прожигал? — Потому что им дела никакого нет, о чём я думаю, — Мин хищно оскалился и облизнул пересохшие губы, вдыхая свежий воздух. — Кажется, тебя сегодня ждут расспросы и наставления. Готов к ним? — Ни черта, — рассмеялся Чонгук, выбросив докуренный окурок с балкона. Тот разбился, распадаясь, утаптываемый ногами. — Время для написания романа. Скажи Сокджину чтобы он не волновался и не кричал, когда не увидит меня в постели, — Чон безучастно покинул территорию недосказанности и скрытых чувств, понятых лишь ими самими. Юнги поджал губы. Всё приходит не сразу, лишь нужно терпение. У Юнги его хоть отбавляй. Через час спокойного и расслабленного написания романа, Чонгук услышал пошаркивание простыней и тяжёлые мужские вздохи. Сокджин проснулся. После расследований он часто не мог долго проснуться, но сейчас как жаворонок, держится молодцом, выпивая много лимонного ободряющего чая. Джин любил лимон. Только в доме он появляется тогда, когда появляется сам брат. Запах кофе заставляет Чонгука сжимать челюсти, глядя на пустую холодную кружку и вспоминать Юнги, который снова ушёл спать. Почему его? Потому что тот блаженного прикрывал глаза, когда вдыхал запах кофе. Они все здесь чёртовы кофеманы. Чонгук ворчит под нос о том, что он слабак, не способный контролировать свои желания, даже если это пойдёт во вред, и, отложив бумагу, тихо крадётся на кухню. Он должен ускользнуть от расспрашиваний, иначе пошлёт этого человека, возьмёт блокнот и ускользнёт на улицу, к замёрзшему озеру. Каково же было лёгкое удивление, когда вместо предполагаемого Джина появится пахнущий ванилью Чимин. Тот сонно зевает, прикрывая глаза и облокачивается о стойку, дожидаясь пока закипит чайник. В кружках не кофе. Там ароматное какао с добавлением той же ванили, которую Чимин боготворит. Он, будто не замечая тени и тяжёлого дыхания напротив, заваривает две кружки напитка, оставляя их на столе, а потом приподнимает уголки губ, взглянув на взлохмаченного Чонгука, обессиленного застывшего в дверях. — Не спится? — спросил он, скрещивая руки на груди и облокачиваясь о холодильник. — Ты раньше спал до обеда, — «раньше» — до появления странных обстоятельств. — Не упускаю моментов поглядеть на природу за окном, пока люди в очередной раз не замельтешили перед глазами, — ответил Чонгук, пожав плечами. Он подошёл за какао, отхлебнув горячий напиток, теплом растекающийся по пустому желудку, на миг прикрыв глаза. Чимин прекрасен. — Тебе нужно служить у Санты изготовителем горячего какао. Наверняка он бы повысил тебя. — Боюсь я не подружусь с его капризными эльфами, — Чимин сморщил нос, надув губы. — К тому же, они будут ревновать. — Их там тысячи, неужели каждый будет ревновать друг к другу? Тогда я лично попрошу выделить тебе отдельную комнату, чтобы он по-глупости старческой не упустил такого трудолюбивого работника, — улыбнулся Чонгук, отодвигая стул и садясь на него на негнущихся ногах. Мышцы словно окаменели. — Да хоть триста комнат, — капризно фыркнул Пак. — Я не люблю зиму. Пока будешь работать, сам всё выпьешь из-за холода, сомневаюсь что там отопление работает. Хотя всё возможно. Но лучше пусть на весенние каникулы приглашает, там хоть потеплее будет. — Какой ты капризный оказывается, Чимин, — притворно-противно сморщился Чон. Именно такие разговоры ни о чём нужны Чонгуку, чтобы забыть о неприятном наваждении после долгого сна. Они говорят обо всем, что только пропустили при его игнорировании, лишь больше укрепляя итак тесную связь между друг другом. Парни и не замечают, как постепенно прибавляется и сонный Сокджин, мгновенно смеша и подхватывая новую тему разговора. Внезапная идея приготовить румяную пиццу кажется всем удачной, поэтому вскоре ароматный и аппетитный запах разносится по квартире. Несмотря на то, что у Чона совершенно нет аппетита, он из благодарности к стараниям брата съел два вкусных и сочных кусочка. Словно и забыл, что не заметил брата утром. Но после продолжительного времени доброго утра, Чонгук заметил, что ни Юнги, ни Хосок не присоединились к их беседе и завтраку. Это заставило его напрячься и зависнуть на пару минут, изредка кивая на какие-то пролетевшие фразы. Он всё искал причины не появления этих двух. Он до такой степени стал им противен? Или для Чонгука лучшее предложение — это собраться и уйти, чтобы не мозолить глаза всем присутствующим? Сокджин, продолжая разговор с Чимином о возможном семейном походе в кино, косо и часто озирается на застывшего брата. — Чонгук-и, — окликнул его настороженный Джин, жестом притормаживая Пака остановить не заканчивающийся поток слов. — Что такое? — Где Хосок и Юнги? — в лоб задал вопрос парень, нахмурив брови. Сокджин поджал губы. Как сказать Чонгуку о том, что Хосок не спал всё ночь, обдумывая детали серьёзного разговора и давно ждёт его, пока Юнги нервно курил на балконе, что он не делал на протяжении долгих двух месяцев? Хосок часто сомневался, стоит ли так рано рассказывать парню об его предназначении и способностях. Он сомневался, что Чонгук станет задавать вопросы о странном появлении в его «сне», потому что Чонгук не из таких людей. Он сомневается до сих пор, но утренняя поддержка Джина смогла окончательно убедить его и найти скрытые плюсы. И минусы, без них не обойдёшься. Прокуренные лёгкие Мин Юнги не стоят его драгоценных нервов. А сейчас они просто летят к чёрту. И лёгкие, и нервы. — Они спят, сони-засони, — недовольно и ворчливо ответил брат, нахмурившись. Как же врать неприятно. Особенно родному брату. — Проказники. Я будил их, но они напрочь отказались вставать даже под предлогом того, что через час их ждёт наивкуснейшая пицца. Поэтому, думаю только ты в силах разбудить их своим оглушительным криком, братик, — Джин редко называет его братиком. От этого неимоверно смешно, что не укрывается от двух пар глаз. — Хорошо-хорошо, если вы так этого хотите. Предупреждаю, я могу взорваться и убить их хорошее настроение к чертям, — прыснув от смеха проговорил Чонгук, поднимаясь со стула. А Джин и Чимин облегчённо выдохнули. Чонгука удалось хоть немного рассмешить, даже тот пошутил и без осложнений уговорить зайти в комнату. Осталось дело за Хосоком, только неизвестно, с какими последствиями оно обернётся для парня. Чонгук не испытывал ничего, когда шёл в комнату. Он просто шёл туда, потому что его попросили разбудить сонную парочку, и внутренне смеётся, надеясь на то, что не застанет их в запрещённых позах и выражениях, мало ли что им в голову могло взбрести. Чон открывает поскрипывающие двери, приподнимая брови. Хосок не спит, а Юнги вообще в комнате не наблюдается. Чон сидит на прохладном полу возле кровати, скрестив ноги в позе лотоса. Он одет в обычную чёрную футболку и широкие ярко-зелёные штаны. Настроение у Хосока то что надо. Он отвлёкся от разглядывания линолеума, оборачиваясь на тихий шум пришедшего. — Ты пришёл, — радостно оповестил Хосок, улыбнувшись. — Как Джину удалось уговорить тебя на контакт с людьми? — Джин сказал что тебя с Юнги надо разбудить, — нахмурился Чонгук, ближе подходя к другу, но не настолько, чтобы давать согласие на мнимое доверие. — Я так понимаю, что дело не в этом. А где сам Юнги? — при проходе в комнату он сразу заметил, что этого шумного водоворота нет. С утра этот парень шумнее некуда, когда приходит переночевать. — На балконе, курит, — сообщил Хосок, кивком головы указав на силуэт парня, сидящего в углу и устремив взгляд на стену. Снова в никуда. Как же это знакомо. — Он не станет подслушивать. Если бы хотел, то нашёл место поскромнее, да и разрешения не спрашивал, — он и так не спрашивал, ранним утром закутавшись в толстовку, которую любезно дал ему Джин, и ушёл на балкон с новой пачкой купленных сигарет. Какая кнопка Хосок не знает, а это немаловажная деталь юнгиевого внезапного курения. — Здесь нечего подслушивать, — равнодушно сказал Чонгук, подходя к кровати, где давно оставлял блокнот. — Иди поешь, брат вкусно готовит. Я пойду прогуляюсь. Приду поздно, — предупредил он, разворачиваясь ко входу. Спокойствие, Чон Хосок, только спокойствие. Чонгук не притворяется равнодушным, не хочет его дразнить, просто Чонгку сложно сейчас кому-то открыться. Вдох-выдох. Он просто пытается ускользнуть подальше от суровой реальности, с каждым шагом настигающей его, разочаровывая и вынося мозги. Останови его, пока не поздно. — Чонгук-а, — хрипловато позвал он, открывая ореховые глаза. Чонгук останавливает руку, поджимая губы и сгибая пальцы, чтобы насильно отлепить их от ручки. Нужно было быть быстрее. Теперь придётся терпеть этот настороженный тон, будто он слабый ребёнок, не способный позаботиться о себе. О физическом здоровье речи и подавно нет, а ментальное пострадавшее и израненное, как его болезненная худоба, синяки и слишком бледная кожа с мелкими крапинками. — Думаю, мне сейчас бесполезно противоречить и вообще что-либо говорить, — равнодушно отвечает он, отбрасывая драгоценный блокнот на пол и подходя к другу. — Это не так, Гук-и. Ты должен говорить и противоречить, если сам этого захочешь, — мягко, но утвердительно строго произносит Чон, улыбнувшись. — Мне твоё мнение также важно, как и существование. Но сейчас ты должен послушать меня очень внимательно, как друга и наставника, а не как бесполезного и дурашливого человека. — Я не… — начал Чон, пискнув. Чонгук никогда не воспринимал Хосока настолько отвратительно, насколько он выразился, и Хосок это прекрасно понимает. — Знаю-знаю, — поспешил успокоить его друг. — Просто выражение, чтобы ты настроился на нужный лад./ — Не очень-то помогло. Я вообще не могу представить что здесь происходит и что ты собираешься вытворять, — пробормотал Чонгук, закатив глаза. — Я против мозгоправов. — Тебе лучше присесть. Я не хочу пугать тебя, Чонгук, но чтобы ты понял о чём я говорю, придётся вспомнить прошлые разы твоих снов, — Чон вмиг насторожился, окаменев. Ему не послышалось? — Мне снится многое, Хосок-а, — уклончиво отметил Чон, по указанию присев. Голова кругом идёт от настроя, и без того состояние квашенного и поджаренного зомби. — Хочешь я расскажу о прекрасных лебедях, которые снились мне лет пять назад, или о приключениях в пустынной пещере с огромными змеями и ящерами? Тогда было так страшно умирать, — он поёжился, вспоминая клацающие клыки коричневого змея возле собственной шеи, его горячее сжигающее дыхание и налитые ядом суженные янтарные глаза. — А сейчас нет. Даже во снах при смерти я чудесным образом оживаю, — как и в прошлых двух разах, которые вовсе не сны. Но об этом история умалчивается. — Тебя устроит такой ответ, хён? Я могу идти? — он с искрящейся надеждой взглянул на парня, даже подаваясь немного вперёд. — Не можешь, — строго сказал самый милый и добрый хён, разом превращаясь в злого и неумолимого. — Это обычные сны, Гук-а, которые снятся всем-всем людям. Но я говорю о тех снах, м-м-м, — он на миг задумался, придумывая как бы понятнее объяснить это парню. — События, происходящие в странных обстоятельствах, ты называешь снами. Но это вовсе не сны, Чонгук. Это способность, которая позволяет перемещаться тебе во времени. Если говорить простым языком, насколько это возможно, ты засыпаешь дома, в две тысячи двадцатом году с родными и знакомыми местностями. А просыпаешься в совершенно другом времени, это может быть год назад, пятнадцать лет назад, сорок восемь и больше. Когда ты ещё не родился и не родился кто-то из твоих знакомых. Чонгук сглатывает вязкую слюну, поджимая губы и опуская голову. В ушах раздаются мнимые ядерные взрывающиеся бомбы, крики людей, погрязшие в горе, крови и жестокости. В ушах застыл первый собственный крик на войне и прибывшая помощь. Помощь в виде Феликса и Гелатеи в крайне сложный переломный момент. Пули, проникающие сквозь ослабевшее тело. Чон осмысленно и умоляюще взглянул в глаза наблюдающего за реакцией Хосока. — Я знаю, что ты понял о чём я утверждаю, — пронизывающим голосом сказал Хосок, смотря в глаза другу, что никак не может утаить ложь от него, которым преподносит другим. Но Хосок это понимает. Он сам был не лучше. — Когда мне было девятнадцать, я впервые переместился в другое время. Я лёг с рассветом, как всегда изучая написанные конспекты. Тогда утро выдалось обыкновенным: солнце грело, прячась за тучами, мама готовила завтрак, папа за обе щёки уплетал его, а взрослый вымотанный Хосок-и посапывал в подушку, мечтая о ещё нескольких часах сна. Родители тогда не подозревали, что я не проснусь ещё два дня, — он остановился, и затем, немного подождав чтобы Чонгук задумался, продолжил. — Я переместился в Триасовый период, начавшийся двести пятьдесят миллионов лет назад и заканчивающийся двести два миллиона лет назад. Знаешь, это время было довольно опасным: динозавры и ящеры, разных видов и размеров были голодными и дикими, растения оплетали местность, не давая ступить, а вечное рычание над ухом не раз заставляло меня сжаться и расплакаться от страха. Я никогда не представлял себе что-то ужаснее этого. Если по человеческим меркам я провёл там три дня, то во времени, в котором я застрял, прошла неделя. Но получилось в точности да наоборот. Я не представлял как выбраться оттуда. Звал, кричал, плакал, убегал, но ничего не происходило. Пока я однажды не заснул под подавленным деревом, где спал обычно. Ночью я не чувствовал ничего: ни горения, ни холода, просто пустота и горечь обиды на мир. И, открыв глаза утром, я проснулся в своём доме. Чонгук шокировано переваривал полученную информацию, разинув рот. Как Хосок смог защититься от этих тварей без оружия? В такие древние времена только палка, на конце которой был привязан камень можно было соорудить. Чем он питался? Жуками и убитыми мелкими ящерицами, птицами? Их всегда можно было поджарить на костре. Но как он смог убежать, когда случайно не выдержал и громко вскрикнул, привлекая семью динозавров? Как смог обработать возможные глубокие раны? А заражение, которое повлечёт за собой смерть? Как он смог уберечь самого себя, когда животный страх расползается по телу? — Я смог справиться, Чонгук, — громкий голос возвращает его обратно, в комнату, и Чон глядит с некоторым восхищением и уважением. — Ледниковый период, Северная война, обычные скитания в неизвестно какое время и эпоху, много травм и страха за собственную жизнь, — перечислил парень, склонив голову. — Перемещений столько, сколько не сосчитать. — Но как ты узнал что именно нужно делать после этого? — более заинтересованно спросил Чонгук. Сейчас ему эта информация должна пригодиться больше всего, несмотря на то, что Чон по-прежнему хочет выйти из комнаты и из дома в целом. — Я жил как обычный студент, — ответил Хосок, пожав плечами. — Учился, гулял с друзьями, дрался и спорил. Но никто не догадывался, что я могу перемещаться во времени. Это было только моим секретом. Моим, больше никем нетронутый. Чистое драгоценное золото. Но когда мои перемещения участились, я порылся в книгах и в интернете, и приехал по указанному адресу, который удалось добыть довольно нелегко, потому что эта информация строго засекречена. Это был обычный старческий домик со многими удобствами для жизни. Там проживали мужчина лет шестидесяти, который умер тридцать лет назад от рака. Он был добрый и отзывчивый, много чего рассказывал и часто подбадривал. Я почувствовал себя действительно защищённым, — Чон с облегчением выдохнул, будто сбрасывая тяжёлый груз с плеч. — И женщина, его жена в возрасте семидесяти пяти. И именно она рассказала мне о том, что её муж был Стражем времени и пространства. Чонгук неожиданно прыснул от смеха. — Чего? Я вроде тоже пишу фантастические рассказы и боевики, но такое чувство будто ты пережил это вместо меня, — нелепо улыбнувшись, ответил он. — Ты точно правдивую историю мне рассказываешь? — Твои перемещения и раны, голоса в голове тем вечером тому подтверждение. Хочешь верь, хочешь нет, но когда наступит сложный момент, ты разом вспомнишь всё то, что я тебе рассказывал, — серьёзно ответил Хосок, недовольно поведя носом. — Эти стражи способны перемещаться во времени и проникать в сознание другим людям. Спасать их. При смерти стража силы временно передаются его супруге или детям, близким людям. Не важно, по родству или крови, или по доверенности дружеской. Новые люди, получившие силы для перемещения, автоматически могут пускать таких же людей, подобных им самим в своё сознание и подсознание. Парень сощурил глаза. — То есть… Хочешь сказать, что ты можешь вторгнуться в моё сознание и разорвать всех этих тварей, как сделал в прошлый раз? — Да, — подтвердил Хосок, кивнув. — Как и ты. Есть несколько правил и подразделений. Он прокашлялся, величественно вздёрнув подбородок и подняв один указательный палец. — Есть определённые связи для Стражей. Для ментальной связи с новичком, не контролирующего своё перемещение по времени, нужно прикосновение к вискам, запястьям, шее, или взгляд в глаза, не закрывая их. Для профессиональных могут понадобиться только открытые глаза. Это подействовало в прошлый раз. В этой комнате ты — новичок, а я — профессионал. Мы различаемся, но мы также схожи, и достаточно сильны, чтобы прийти на помощь друг другу, — он поднимает второй палец, заявляя. — Когда кто-то вытаскивает новичка или брата или сестру из временной петли, то забираешь часть ранений на себя. То есть, часть ранений переходит на спасателя. Временная петля — это бесконечное сознание. Только у каждого оно выстраивается по-своему. У тебя, Чонгук — это твои личности, заточённые в зеркалах. Но об этом позже, — он отмахнулся, поднимая третий палец и загибая. — Важная информация, которую ты также должен запомнить. Твоё физическое тело испытывает все физические нагрузки, пока ты ментально путешествует во времени. Если повредится физическое тело в настоящем времени, то ты можешь застрять в том времени, где находишься в данный момент, а если пострадает ментальное, но будет ощущаться как физическое, то ты вновь сможешь возвратиться в настоящее. Чонгук хлопал ресницами, не успевая ничего уяснять. Он лишь открывал и закрывал рот обратно, как немая рыба. В это с трудом верится. А Хосок тем временем продолжал. — Понимаешь, Чонгук-а, — слегка растерянно добавил он, притихнув и вздохнув. — Законы применения силы строятся на практике и сделанных выводах, но проблема в том, что… Мы совершенно разные люди, и знания передавались разными способами. И если мне в своё время помогли, то тебе никто ничего не рассказал, потому что люди понятия не имеют что такое вообще существует в природе. Поэтому, я прошу тебя, — он осторожно взял оледеневшие ладошки парня в свои, чуть сжав их. — Доверься мне, Гук-и. Я не обижу и не буду кричать. Постараюсь. Мы связаны ментальной силой, а это важнее многих сил на свете, понимаешь? Чонгук неуверенно кивнул. — Как… мы с Джином? — предположил он, попытавшись подобрать пример с доверенного человека, смущённо улыбнувшись. — Да! Точно, как братья. Только мы будем братьями секретно, хорошо? — он попытался улыбнуться, глядя на нервно дёргающийся глаз Чонгука, который тот и не замечал. — Я попробую, хён, правда попробую довериться, — с трудом отвечает Чон, замолкая. Хосок притянул младшего к себе, прижимая ближе и поглаживая по мягким волосам, успокаивая. Чонгук и перестал дышать вовсе, отвыкший от ласки, но не сопротивляющийся. Проходит несколько долгих и молчаливых минут, прежде чем Чонгук вновь заговаривает. — Хосок-а… А почему я не могу контролировать своё перемещение, как ты? — задумчиво спросил парень, несмело обнимая друга за талию. — И почему это перешло именно ко мне? — Ты неопытен. К тому же, это случилось относительно недавно. Силы сами переместились к тебе потому, что нашли кровного родственника. Это вроде что-то типа неразрывной цепи перемещения от одного человека к другому по-наследству. — Но кто же тогда мой родственник? — оживился Чонгук, вспыхивая. — Где он? И почему я не знаю его? Почему нас разделили? — Я не знаю, Гук-и, — извиняющимся тоном отвечает друг, поджимая губы. Расстраивать Чонгука, на которого итак навалилось слишком много информации за день, совсем не хочется. — Прости. Я не могу видеть прошлое и будущее, поэтому не смогу помочь тебе в этом вопросе. Только Джин, но сомневаюсь, что он должен что-то знать об этом. Воцаряется тишина. Она обволакивает знакомыми объятиями, грудью поворачиваясь к доверенным лицам. Это успокаивает и нервирует одновременно, но рядом с теплом человека, которому ты не небезразличен даже как друг, тишина не будет напряжённой и затянутой. — Я могу передавать силы, которые мне передал тот дедушка кому захочу, — тихо сказал Хосок, нарушая тишину. Чонгук изогнул губы в трубочке по букве «О», вздыхая. — Но для этого я должен знать, что дума человека светлая, несмотря на мрак, который он показывает. Для этого не обязательно должны быть причины, но зачастую они присутствуют. — Моя душа достойна, чтобы я смог быть Стражем времени и пространства? — произносить это крайне странно и необычно. Он ещё не свыкнулся, многое недопонимал, но Чонгук уверен, что Хосок поможет справиться ему со всеми возникшими трудностями. — Несомненно, — положительная в ответ улыбка сметает все затаившиеся сомнения, уступая место светлым чувствам. Они непривычны, ведь только раньше Чимин их мог собственноручно собирать по крупицам. Хосок задумчиво продолжил. — Твоё перемещение зачастую происходит во сне, но позже ты сможешь контролировать это при пробуждении, обещаю. Ты должен набраться терпения, Гук-а. Обещаешь хёну, что будешь стараться практиковаться? — В чём? — немного устало и шокировано спросил Чонгук. — Я научу тебя применять волны, которые помогли нам в прошлый раз спастись, — улыбнулся Чон. — Это серьёзное задание, и чтобы уйти от твоих чудовищ и чудовищ в принципе, понадобится много силы воли и усердия. — Я смогу их победить навсегда? — с надеждой тихо спрашивает парень, прикрыв глаза. Он поверить не может. Те, кто оставил огромные шрамы на его теле и душе, могут быть удушены и при духовной смерти. — Навсегда, Чонгук. — Когда ты расскажешь мне о них, Хосок-хён? — взволнованно спросил Чонгук, поёрзав на месте. Это так волнительно, что агрессия подступает к горлу. — Завтра, Чонгук-а. А сейчас постарайся уснуть. Я спасу тебя от всех чудовищных кошмаров. Засыпая вместе дневным сном после сложного разговора, который вымотал все силы и чувства, Чонгук тихо и сонно, зевая спрашивал и уточнял некоторые детали. — Почему я почувствовал тебя тогда, находясь в зеркальном лабиринте? — Твои внутренние крики сыграли немаловажную роль, играя по моим ушным перепонкам. И ещё… Потому что я чувствую появление меток, Чонгук. Ты меченый. Все меченные чувствуют друг друга. С недавнего времени у Чонгука на плече правой руки, что тянутся до самых кончиков пальцев, чёрно-синие вены, словно лозы чёрной розы расползаются. Они не жгут, но дичайший холод и ледяное лёгкое покалывание причиняют. В ушах Чонгука собственный немой крик и объятия Хосока, горячими ладонями по спине поглаживающие, пытающиеся успокоить, сказать что всё хорошо, что всё в порядке. Ничего не в порядке. Уже ничего не будет в порядке. Мин Юнги, усыпляемый разговором Чонгука и Хосока, впервые почувствовал укол ревности. Засыпая, он думал лишь о грозовых тучах, заслоняющих яркое солнце. Спустя некоторое время он спросонья почувствовал нежный поцелуй возле щеки, такой знакомый аромат и тёплые прикосновения. И грозовые тучи вмиг рассеялись, позволяя яркому солнцу вновь руководить.

***

Когда солнце всходит — восходят и чувства, и искренность, потому что пока другие спят, можно ненадолго забыться и побыть собой. Это чувство светлое, прозрачно-тонкое и хрупкое, которое разрушить для человека — словно обязательное условие для существования. Их нужно втаптывать медленно, с наслаждением ощущая разрывающиеся частицы, горечью наполняя. Их нужно сжечь, оставляя лишь бесполезные сгоревшие угли. Нежно-голубая или светло-розовая незабудка раскрывает свои лепестки после долгой зимы. Но сейчас она укрыта плотным морозным одеялом, освещаемая золотистыми лучами солнца и обдуваемая воздухом с проносящейся метелью. Значит ли это то, что зима укрывает чувства, чтобы уберечь организм от возможных моральных травм? Вполне, думается Хосоку. Он Юнги представляет замёрзшей фиолетовой лилией, такой же хрупкой, как и он сам. Это что-то вроде ритуала. Вставать в любое время суток, вдыхать юнгиев запах и тепло, уходить на балкон, чтобы проветрить голову утренним морозным ветром и ждать. Ждать чего? Медленно ползущих нежных рук по широкой спине, ключицам, обвивающих крепкий торс и нос, утыкающийся куда-то ниже шеи, потому что Сахарок слишком низкий и желанный для разума и собственного тела. — Задумывался о том, что скажешь Джину этим утром? — низким тембром от сна спросил парень, холодной щекой прижимаясь к спине, на которой расцветает звездопад родинок. Потрясающе. Обвести бы их своим кончиком носа, расцеловать и прижиматься вечно, чтобы навсегда. Он размеренно дышит, покрывая мелкими поцелуями спину. Соскучился внезапно. Захотелось. — Мне не нужно думать об этом, — медленно сказал Хосок, неподвижным взглядом уставясь на перила. Только бы мурашки не пошли. — Сокджин взрослый молодой человек, должен понимать что мне сейчас Чонгук нужнее будет, чтобы обучить его некоторым деталям. — Он не мясо, чтобы делить его друг с другом, — недовольно фыркнул Мин, отстранившись и сразу поежившись. В одной футболке и штанах здесь становится холодно. Оно обогнул Хосока, облокачиваясь о перила и изогнув бровь. — Но в таком случае, Джин жадина. И ревнивый собственник. — Он не виделся с Чонгуком около месяца, — Чон поджал губы. — Они всё-таки братья. «Вы тоже», — остаётся витать приведением в воздухе. Это не нужно произносить, чтобы понять. — Иди ко мне, — устало прошептал Хосок, притягивая Юнги за талию. Тот хихикнул, притягивая его в поцелуй. Чистая, непорочная любовь. О негаданном брате никто не узнает. Там, где-то в цветущем потрясающем саду, далеко-далеко, хрупкая замёрзшая фиолетовая лилия будет освещена первыми лучами солнца.

*

— Не пытайся сделать что-то невозможное, чтобы оправдать его ожидания от всех крестьянских девушек, — задумчиво проговаривает Чонгук, зевая. — Не унижайся перед ним. Ни в коем случае. Перед написанием новой главы или продолжением того, на чём он остановился в прошлый раз, важно проговорить некоторые правила, чтобы чувства девушки и последующие поступки парня не были наигранными и противоречивыми тем, что было в начале. Но собственное настроение подводит уже не первый час. В голову лезут непрошеные мысли, место которым, там, вчера. Почему тот мужчина, который помог Хосоку, не мог нагрубить ему? Вряд ли к нему первый раз приходят с этими проблемами. Но тогда, получается, остальные врали, чтобы ощутить себя особенными? Не всем светиться хотелось. Но если и так, то почему Хосок, спустя столько времени не написал научную статью у того же Сокджина, или любого научного исследователя, который увлекался бы потусторонней силой и магией? С Джином они и не незнакомцы, а статья бы наверняка полюбилась бы зрителям. Тогда его стали бы приглашать на телевидение, и деньги бы мешками посыпались. Они бы сделали всё, чтобы Хосок продемонстрировал отталкивающую волну. Но возможность того, что Хосока бы отвезли в психбольницу, подумав что это всё его галлюцинации и фантастический бред, довольно высока. В мире много не понимающих и неверующих людей. Или ещё хуже: городской цирк. Организаторы подумали бы, что Хосок рад выставлять себя напоказ. Но что бы он чувствовал, выходя на сцену и перед началом выступления заглядывая в глаза зрителям? Что бы они выражали? Радость, восхищение, или раздражение и брезгливость? Проклинал бы себя Хосок в гримёрке за совершённые действия, выдирая клочки волос? Чонгук мотает головой, поджимая губы. Мужчина, с огромным и значительным влиянием в городе, с полным кошельком денег мог купить его, как бесчувственную игрушку, заставляя выполнять далеко не невинные вещи. Хосок подвергался бы шантажу, Чонгук уверен. Для таких богатеев чувства не важны, им лишь бы выгоду себе присвоить и выбросить. Только Хосока с его даром не выбросить. Он ценен, как самый драгоценный камень. Картинки невольно представляются в голове, заставляя лицо исказится и сморщится. Чонгук не хочет такого будущего не для себя, не для Хосока. Существуют ли ещё Стражи? Насколько их много, в каком городе и стране они проживают? Бедно или богато? Берегут ли они то, что дала им природа? Чонгук застыл, приподняв бровь. А природа ли дала? Ворох разнообразных мыслей проникает в сознание Чонгука подобно постепенно растущему снежному кому. Оно накатывается, скапливается, и застревает там, чтобы однажды сгоряча высказать. Или, как в большинстве случаев делает Чон, подавить их в себе, будто их никогда и не существовало. Сон с того вечера пришёл достаточно быстро. Оба были вымотаны произошедшим, поэтому чтобы устраивать истерики и разглагольствовать с громкими возгласами не было ни сил, ни желания. Слышится короткий негромкий стук в закрытую дверь. Чонгук приподнимает голову, выглядывая из-за согнутых колен. Хосок выглядит бодрым и полным рвением к последующим действиям. Теперь Чон напрягся и насторожился, хмурясь и с огромным усилием воли останавливая разворачивающийся сюжет рассказа. — В полседьмого утра принято пить кофе и наслаждаться покоем, пока не послышался топот ног соседей, — оптимистично проговорил Хосок, останавливаясь в дверях. Чонгук пожимает плечами и кивает головой, разрешая парню войти. Хосок уважает чужое личное пространство. — Но твоё утреннее время проходит с бесконечными листами бумаги. Даже не представляю, как ты способен размышлять на настолько глубокие темы в такое время. Хосок присаживается на кровать рядом с Чонгуком, плечом облокачиваясь о стену и разглядывая его потрёпанный профиль. Чонгук не придёт в норму, как физически, так и морально, пока к нему насильно не придут на помощь. Хосок это давно уже понял. — Когда просыпаешься достаточно давно даже для раннего времени, то легко, — хмыкает Чонгук, улыбнувшись. — Я нужен Джину? — Он спит. Но ты нужен мне. — Зачем? — щурится Чон. Ему не нравится, что в последнее время все за него цепляются, будто за спасительную нить, хотя на самом деле он ничего не знает. Ощущать это непривычно и волнующе. — Если я скажу сейчас, ты испугаешься и откажешься. Поэтому говорю так: мы едем ко мне, а остальные побудут здесь, чтобы не мешаться под ногами и не нервировать, — вкрадчиво заявил Хосок, хитро прищуриваясь. — А возражения не принимаются, потому что это тебе во благо пойдёт. Помнишь я упоминал про волны? — Да, — ответил Чонгук, нахмурившись. — Что научишь меня. Только не говори что это произойдёт сегодня, этим вечером… Мы же… совсем недавно только ситуацию прояснили, а я… я ни к чему ещё не готов, Хосок, — он отвёл взгляд, стушевавшись. Вся уверенность и стабильное состояние вмиг испарились. И Хосок это прекрасно заметил. — Сомневаюсь, что из этого выйдет что-то пригодное для использования. А защита… о какой защите здесь речь? — Ну чего ты, — промямлил Чон, беря ладошки парня в свои. Чонгук позволяет трогать только их, не считая объятий. — Ты же знаешь теперь, что даже если у тебя что-то не получится, я смогу защитить тебя. Тем более, когда у меня будет такой смыслительный ученик, всё обернётся хорошо. Мы обойдёмся без поджогов, хорошо? — он улыбнулся, нагибаясь, чтобы с озорством взглянуть на парня. Чонгук хмыкнул, вновь нацепляя маску некого безразличия и принятия ситуации, и поднимает голову. — Специально вместо твоей квартиры подожгу цветок. Им понадобится огонёк и тепло. — Договорились, — смеётся Хосок, внутренне ликуя, что друг не стал сильно противиться. Может ему есть какое-нибудь дело до практики? Волей-неволей, но он стал частью Стражей. Теперь Хосок не один. Через час они были на месте. Юнги он заранее предупредил об уезде, что причин для волнения нет и вернутся они следующим утром. Вот только целыми ли, это уже другой вопрос. Хосок надеется что целыми. А Чонгук просто думает о том, что рад был бы посидеть на заснеженной лавочке или покурить на балконе, чтобы успокоить взбунтовавшиеся нервы вместе с подрагивающими пальцами. Если нервничать, то ничего не выйдет. Хосок может пораниться, над собой Чонгуку нет необходимости зацикливаться. Квартира Хосока довольно уютная и просторная. Она выполнена в минималистическом стиле, в основном в серых оттенках разной тональности, плавно переходящие на пастельно бежевый и светло-голубой. В ней несколько комнат: гостиная, через перегородку совмещённая с кухней, спальня с большой кроватью, ванная, и просторный балкон. Отдельная комната, в которой расположен лишь деревянный столик с цветущей розой, отведена под тренировки. Чонгук с некоторым восхищением оглядывает комнаты, попивая предложенное кофе с корицей. — Мне нет смысла переезжать от Джина, но твоя квартира выглядит намного уютнее и живее, нежели наша, — делится впечатлением Чон, восхищённо приоткрывая рот. Здесь жизнь кипит, не останавливаясь. — Жизнь с Юнги наверняка замечательна. — Так и есть, — улыбнулся Хосок, приостанавливаясь около комнаты для тренировок. — Готов? — Думаю да. Кофе с корицей успокаивает, ты знал это? — подавляя волнение, говорит Чонгук, откладывая недопитый напиток и поднимаясь со стула. — Самое главное правило — контролировать всё, — громко начинает Хосок, прикрывая дверь комнаты, чтобы в случае чего не задеть лишнюю мебель. — Контролировать нагрев температуры, силу, с которой ты будешь выбрасывать волну, дыхание и пульс, чтобы не задохнуться и не потерять сознание от мощи. Если упустишь хоть одну из деталей, то ты замешкаешься и не сможешь исправить ошибку. Это очень важные правила, Чонгук, их отбрасывать не стоит. Хосок облокачивается о стенку, заглядывая в глаза растерянного парня. Приходится выдавить улыбку, чтобы Чон совсем не переволновался. — Для начала изучим мелкие вспышки, идёт? А потом я арендую помещение побольше, чтобы потренироваться испытывать силу при беге. Потом и поборемся с тобой, — он подходит к Чонгуку, разминая тело и затёкшую шею. — Если ты тогда не успеешь исчезнуть, — тихо проговаривает он, поджимая губы. — Что если я упаду и не смогу подняться? — задаёт вопрос Чонгук, нерешительно становясь рядом. — Выровняешь дыхание, с гордостью вскинешь голову и крикнешь врагу «Я сильнее тебя! Я добился слишком многого, чтобы позволить тебе сломать меня! Ты — ничтожество, которое пользуется чувствами людей!» Поверь, это даст тебе некоторое время собраться и попытать удачу выиграть, — Хосок подмигнул парню, останавливаясь у него за спиной. — Закрой глаза, — Чон оглядывает его мрачным взглядом, повинуется, подрагивающими веками прикрывая глаза. — Ты сейчас находишься в лабиринтах собственной души, и внешние факторы для тебя не существуют. Ты сможешь, давай, я верю в тебя, — Чонгук тяжело вздыхает и расслабляется, по-максимуму отключаясь от внешнего мира. — Слушай мой голос… — шепчет Хосок, прикасаясь и медленными движениями, начиная с боков, оплетая позвоночник спины, добираясь до голой шеи кончиками пальцев. Чонгуку казалось, как посторонний шум и голоса за окном стихли, концентрируясь лишь на хосоковом. — Со всей силы напряги руки и медленно сожми кулаки. Ты должен почувствовать размеренное сердцебиение, напряжение мышц, и… тепло, медленно собирающееся в грудной клетке. Оно повсюду окружает, течёт по венам вместе с кровью, оберегает. Ты в безопасности рядом с ним. Чонгук зажмуривает веки сильнее, чтобы что-то почувствовать, но ощущаются собственные трясущиеся от напряжения мышцы и усилившаяся головная боль. Так должно быть, вероятно, и от этого не страшно. Он затаивает дыхание, ощущая постукивание сердца. Не такой эффект ожидает Хосок, Чон знает. Он руками продолжает нежно поглаживать вздымающиеся плечи, наверняка проклиная самого себя, что взялся за него. А Чонгук проклинает самого себя, что поверил в то, должен справиться. Что дал надежду всем окружающим и с треском провалился. Он не способный ни на что человек, который усложняет жизнь окружающим, переводя продукты, деньги и нервы. У Джина нервы не каменные, а в поездках он и вовсе забывает о брате, отдаваясь расследованиям. Чонгук же не самый бесценный человек, чтобы думать о нём вечно. Знает ли Джин о том, в какую пропасть Чон попал? А осознаёт ли сам Чонгук, во что вляпался? Из этой глубины не выбраться. Точно не живым. Челюсти сжимаются, напрягая и заостряя скулы. Глаза наполняются ненавистью и безмолвной мольбой. Он человек, который своим бессмысленным существованием продолжает мозолить глаза дорогим людям. Так может вскрыться? Провести ведь лезвием по венам на запястье просто, слегка надавить и застыть, когда поймёшь что делаешь всё правильно. А потом улыбнуться от мыслей своих. По голой груди и спине, скрытой футболкой, молниеносно пробегают колючие мурашки, тут же исчезая, а на кончиках пальцев словно пепел серый собирается, только вынутый из горящей печи. Как же он ненавидит себя за чёртову слабость. Дыхание распирает, душит и выбивает из лёгких, но оно остаётся ровным, как прежде. Чонгук зажимает челюсти и резко поднимает руки, взмахивая их друг против друга. Белоснежная волна сносит стоящую тумбу вместе с цветком и вазой. Она с характерным грохотом разбивается, а волна растворяется дымом, не долетев два сантиметра до стены, чтобы пустить трещины. Рука застывшего Хосока следом отпечатывается на левой лопатке, словно ожог. Горячо. И в груди горячо-холодно, всё смешано и непонятно. Только сейчас пульс начал повышаться. Какой же Чонгук слабый. Он убеждает себя в том, что это всего лишь страх перед неизвестностью, но каждый день, смотря на себя в зеркало, он видит не себя. Он видит другого Чонгука, из того лабиринта, что переваливался из стороны в стороны, свернувшись в клубок. Он поражён собственным страхом и трусостью, но временно затих. Сейчас Чон больше напоминает разъярённого дракона, дышащего огнём. Только это внутри притаилось, а снаружи всё тихо и мирно, совсем по-другому. По спине пробегают тысячи мурашек, пока Хосок вновь прислоняет горячие руки к лопаткам. Слишком горячие, так, чтобы прогнуться спиной вперёд, избежать прикосновения. Это не то возбуждение, чтобы пылать от желания, а то, от которого укрыться надо, загибаясь в припадке. Но Чон стоит, точно вкопанный, борется с жаром, от которого убежать хочется. — Что ты ощутил в тот момент, Чонгук? — твёрдо спрашивает Хосок, обходя, и смотря на застывшего друга, замороженного. Он точно копается в себе, думается Хосоку. Слишком глубоко, что может повредить и так неокрепшую душу и обернуться разрушением комнаты. Хосоку не жалко, он специально это комнату отделил, чтобы разрушать в порыве эмоций и перестраивать вновь, он беспокоится за Чонгука, для которого эмоции — собственный враг, которые он привык скрывать. Вспоминается давняя фраза друга из первого путешествия. Чонгук тогда не знал, кто он. Страх продолжал сжирать его. «Не обязательно много знать, чтобы уметь защищать себя. Чонгук, выключи чувства. Представь, что ты бесчувственный робот, делающий всё по механизму. И твоя цель — защитить Сокджина. Представь, что он в опасности, и тебе нужно стрелять в людей ради него. Закрой глаза». «Когда услышишь мой голос, стреляй, не задумываясь. Понял?» На глаза наворачиваются слёзы от проходивших воспоминаний, а пульсация на венах усиливается. Горечь. Поданная рука помощи. «Я Ли Феликс. Мы сможем выбраться, если ты соберёшься и доверишься мне». Чонгук прикрывает глаза, мигом проходясь языком по искусанным в кровь губам. «Ты выстрелил мне в лодыжку». Он обязательно разберётся в собственных чувствах. Но что делать, когда один тогда говорил одно, а сейчас ему твердят другое? Холод в сердце или пожар? Или… снаружи холод, а внутри пожар? — Ненависть к себе, — тихо рычит парень, прикусывая губу изнутри. Головная боль усиливается, раздрабливая голову подобно стальному молоту. Без свежего воздуха он задохнётся. — Это неважно, Хосок, — исправляется. К чёрту всё. — Я курить. Это не самый лучший вариант, звучит как оправдание. Курить совсем не хочется. Хочется вывалиться на дорогу мешком, и слушать предсмертные гудки машин прямо над ухом, но не умирать, нет. Жизнь в обыденное время полна красок, но не в этот раз. Там лишь мрак ночной, да гулкое сердцебиение в тишине. Так жизнь ощущается. Слишком разнообразно. — Я не смог совладать сам с собой. Ты такой слабак, Чонгук. Кого же ты защитишь, если самого себя защитить не в состоянии? — вымотано произносит парень, вздыхая. Всё идёт не так, не по инструкции. Так, будто судьба сказала «Да, у тебя появился шанс всё исправить и свыкнуться с новым перевёрнутым миром!», но вслед добавила «Но ты по-прежнему слабым остаёшься, не думаю что тебе под силу справиться». Судьба совсем как человек, если пофантазировать. У неё также есть чувства, мнение и непрекращающийся шёпот. Хосок не приходит. Он смиренно ждёт и изредка наблюдает, как сжатые кулаки парня трут раскрасневшееся от холода лицо, как пальцы пробираются сквозь спутанные комки волос и как часто замирает тело, будто прислушиваясь или наоборот, отстраняясь от всего. Чонгук не растерян, но его гложет что-то неимоверно, что он не решается рассказать. Это превращается в неконтролируемую агрессию. Так может тогда стоит снять спортзал намного раньше, чем планировалось? Это поможет выпустить излишние мысли и растратить скопившуюся злость. Но Чонгук её же и контролирует. Хосок такими темпами с него глаз спускать не будет, чтобы обезопасить. Так может Юнги был прав? Может его предчувствие его не подвело и это происходит сейчас? Чонгук возвращается через пять минут, простояв на холоде всего пятнадцать. Он удивительно спокоен и даже старается непринуждённо улыбнуться. Сокджин бы поверил, но не Хосок. Но и Хосок притворится, что тоже отдохнул и не замечает изменений. — Продолжаем? — изогнув бровь и подходя к прежнему месту спрашивает Чонгук. Ничего ведь не изменилось? — Не бойся разрушить мне стену, — говорит Хосок, вставая и подходя к парню. Ничего не изменилось.

***

Глухой лёгкий топот поднимающихся ног разносится по всей площади подъезда, распугивая некоторых не спавших людей в пять утра. Они решили не тянуть времени и возвратиться как можно скорее, чтобы при том ожидаемый результат их устраивал. И он устраивает. Самоконтроль в таких обстоятельствах, тем более новичку, достаточно сложно даётся так быстро усвоить. Тем более импульсивному человеку. — Мы сможем весело провести время, да и ты отвлечешься от мыслей в голове. Не вижу весомых причин пропускать этот вечер, — умоляющим и твёрдым тоном говорит Хосок, закрывая за собой дверь на ключ и начиная снимать верхнюю одежду. — Тем более это планировалось давно, а ты тогда и слушать не захотел. — Теперь понимаю почему, — вполголоса недовольно бурчит Чонгук, останавливаясь в коридоре и дожидаясь пока друг разденется. Мелкие снежинки подтаивают, а холодные мокрые волосы прилипают к лицу. — Поедание попкорна и кино это конечно замечательное событие для радости, но не тогда, когда перед этим вы с Юнги поможете нам с Джином докупить бытовые вещи. Все же с ног валиться будут, да и чтобы вечером вам по этой слякоти ночью топать… — он выгибает бровь и весело хмыкает. — Это не лучший вариант. Я-то переживу. — Передавали не такой уж и сильный дождь, чтобы утопиться в грязи, — препирается Чон. — Это же Сеул, чего удивляться то? Разве что Джин из солнечного и тёплого после Египта забвения не отошёл, а мы с Юнги привыкшие. К тому же, семейный поход за покупками и в кино — это не здорово? Закупимся новогодними гирляндами… — Новый год через месяц, Хоби, — хмурится Чонгук, следуя на кухню чтобы поставить чайник и начать распаковывать давно купленные сладости. — Разве плохо ощутить эту атмосферу? — тягучим соблазняющим голосом спрашивает парень, склоняя голову вбок. — Нет, но если пустить Юнги и Джина в отдел с новогодними украшениями, то пиши пропало. Поэтому я готов согласиться на мучительный важный выход в супермаркет, если мы сначала завезём всё домой, а потом помчимся в кино на какой-нибудь блокбастер, — высказывает Чонгук, опираясь бедром о дверцу холодильника. — Но с условием, что мы не зайдём в новогодний отдел. Тебя же тоже никто не вытащит потом. — Да и ты такой же, что уж скрывать то, — усмехается Хосок, хохотнув. Семейный поход за границы домов это шанс растормошить неразговорчивых братьев. В присутствии друг друга атмосфера накаляется, хотя раньше о таком они могли только шутить. Если оба упёртые бараны и партизаны, которые хоть при избиении и слова не выскажут, не предадут самих себя, то возможная надежда поможет воссоединить братскую крепкую связь. Хосок и Чимин собственными глазами были свидетелями, как оба скучали друг по другу, метались, лишь бы увидится воочию, а сейчас один игнорирует и делает вид что того вовсе не существует и изредка отвечает на фразы, другой же старается не напирать и действовать осторожно, зная вспыльчивость брата. Тем более с условием того, что в нём происходят изменения. Изменить их обоих кажется непосильной задачей. Чимин предпринимал попытки подействовать на них, но получается лишь хорошо взаимодействовать с братьями по-отдельности. Но то, что Чонгук в последнее время соглашается на вещи, на которые не согласился бы раньше, удивляет. — И почему вечер, а не день? — слабо вздыхает Чонгук, заливая кипятком чай в двух кружках. — Что ни поход куда-либо, так ночь. А возвращаемся всегда ранним утром. Спать-то, хоть и не здоровым сном, когда? — Когда состаримся, — пытается шутить Хосок, улыбнувшись. — А если серьёзно, то сон всем нужен. Вон, те трое спят давно, а мы пришли только что после тренировки. Чонгук в ответ лишь кивнул, поджимая губы. Промолчав некоторое время и попив согревающий напиток, Хосок решается нарушить тишину в надежде что друг не станет убегать и разрушать самого себя из-за заданного вопроса ещё больше. — Ты вообще как, нормально себя чувствуешь после сегодняшнего? — Превосходно, — спустя некоторое время паузы отвечает Чонгук, заглядывая в глаза. Ему правда легче, но лишь на крупицу мнимого облегчения. Он отчасти не солгал, и Хосоку нагло врать не пришлось, всё равно зная что тот поймёт. Пока они относят в зал овсяное печенье с кусочками шоколада, и банановые пирожные с превосходным нежным кремом, по дому начинает бродить сонный Юнги, потирая опухшие глаза. Признаться честно, когда Чонгук видит его утром, то умиляется и пищит, потому что Юнги в таком состоянии сложно отличим от милого котёнка. Вскоре он приходит в комнату, ворча что-то про плохой и глупый сон, где он заблудился ночью в лесу и встретил дикую белку, как сумасшедший гонялся за ней. Чонгук и Хосок тогда прыснули от смеха, потому что в тот момент светловолосый надулся ещё больше и отсел на другой конец дивана, забрав себе всю оставшуюся часть пледа. Втроём они наслаждались просмотром детективного фильма про расследования загадочных убийств, пока к ним не присоединился всё ещё сонный Чимин, еле разлепляющий глаза и способный держать их открытыми. — Вы, наверное, хотите разбудить Джина и увидеть его разозлённым, — произносит Чимин, зевая и присаживаясь на край дивана. Он подминает под себя ноги и облокачивается на плечо не сопротивляющегося Чонгука, который оказался теплее, чем Пак думал, потому что по комнате гулял хорошо ощутимый сквозняк. — Убавьте громкость. И вообще, во сколько вы успели приехать? Оба молчаливо переглядываются. — В пять, — первым отвечает Чонгук, косым взглядом прослеживая за эмоциями друга. Тот лишь качает головой, мол, мне всё равно, но это слишком рано, и вы опять не спали, и вовсе закрывает глаза, причмокивая губами. — Значит вы наверняка успели проникнуться сюжетом и уловить суть, — отвечает Чимин. Ему на Чонгука облокачиваться комфортно. — Все эти фильмы и сериалы одинаковы. Все живут спокойно, работают, а потом кого-то убивает или кто-то пропадает. Начинаются расследования, нахождение улик, выяснение отношений главных героев и их семей. В итоге убийцу поймают и посадят, вот нам и хэппи энд. Ничего удивительного, — кратко поясняет парень. На фоне слышаться крики девушки и смех маньяка. В комнате резко отключается свет и слышится замыкание. Светлые искры из коридора падают на пол, потухая. Смех мужчины до сих пор продолжается, он бросается едкими фразами и смеётся над заплаканной беззащитной девушкой, а все молчат, пребывая в шоке. — Забавно получилось, правда? — усмехается Юнги, разваливаясь на диване и расставляя локти в стороны. Все оборачиваются на него с сердитыми лицами. — Не хватало нам ещё и пугаться из-за замыкания проводки, — хмыкает Чонгук, вставая и беря свой телефон, лежащий на тумбе. — Всё равно это странно, у нас замыкание происходит достаточно редко. Пойду за Джином, я ведь балбес у вас, а электричестве не разбираюсь. Вскоре слышится смачный матерок и громкий топот ног. Сокджин идёт осматривать сгоревшую электропроводку и звонит мастерам, чтобы в ближайшее время подъехали и починили эту оплошность. Поход в кино отложился ещё на два часа, зато бодрый и недовольный Джин подбадривал их мрачными шутками.

*

«Чонгук-и, тебе с сыром или с карамелью?» «Да тресни ты ему хорошенько уже, пока он сам тебе голову не продырявил! Злости на него не хватает, честное слово!» «Если у меня появится собака, то назову её Микки. Уверяю, ей понравятся новые цветные заколочки.» «Чимин-а, а ну-ка верни тележку, я не закончил!.. Сам потом нести будешь эти огромные пакеты, ещё и на улице оставлю, а мы уедем!» «Хосок-а, погляди какие, мы тебе вместо твоего пса заколем, правда симпатичные? Хеллоу Китти и цветочки со звёздочками из моды никогда не выйдут.» «Никто не будет против если мы отлучимся ненадолго…» «Чимин, ты привёл меня сюда для того чтобы обняться и сказать вот это? А шепнуть на ухо?» «Я так рад что ты сегодня смог раскрыться и позабыть о тяжёлом состоянии.» Чонгук заторможено моргает, расфокусированным взглядом наблюдая за восходящей белой луной в тёмной ночи. Его вялость и усталость дала знать о себе только в два часа ночи. Это было ожидаемо: Чон был малоподвижен, почти не выходил из дома и не разговаривал, но сегодня не то чтобы эмоции, обстоятельства сложились так, и чтобы не портить настроение и приятный вечер друзьям и брату, пришлось постараться выудить запрятанную сущность, которая засела в уголке давным-давно. Целый день он пробыл вдали от дома, в центре оживлённого города и наигранно радовался, что всё прекрасно, что он рад видеть всех окружающих. Фраза Чимина дала пробоину в сознании, залезая глубоко-глубоко, под самую корку. Он не сказал ничего особенного, но это заставило осознать, что Чимин жаждет и ждёт возвращения прежнего Чонгука, который не погружён целиком в книги и собственный ворох мыслей. Но Чонгук предполагает, что это затянется на долгое время. «Главное что ты не отчаиваешься и хочешь возвратиться», — сказал бы Хосок. Но проблема в том, что Чонгук понятия не имеет, как выбираться. Картинки зеркального лабиринта настигают его во снах, представляя это мигающим фиолетово-голубым светом и собственным помятым отражением в зеркале. Сзади подкрадываются безликие чёрные лапы, хватая за спину и сплетая их на груди, надавливая. То утягивая за собой, ругая и пугая, словно незнакомый дяденька мальчика на тёмной улице. Чонгук был точно таким же, хватал маму за подол пальто или строгой юбки, испуганно сжимал кулачки и жался к её боку. Он всегда знал, что мама не обидит, что она защитит от всех чудовищ на свете. Чонгуку есть кого защищать, и он уверен, они защитят его в ответ. Только спать по-прежнему страшно, поэтому он часто ступает босыми ступнями на холодный пол, вдыхает ночной воздух на балконе или на улице, прогуливается вдоль безлюдных улочек и нюхает растущие цветы. И пишет. Это позволяет выплеснуть эмоции и мысли, которые он не способен выразить, разговаривая с человеком. Когда слушать внутренние голоса надоедает, он решает потренироваться. Всё равно не заснёт, да и смысла не видит. До рассвета два часа. Медитация — это эффективный способ добиться более качественной работы сознания: способности глубоко расслабляться или, напротив, лучше концентрироваться на поставленной задаче. Чонгук раньше скептически относился к этому, но сейчас, пребывая в более сложной ситуации, призадумался, почему, собственно говоря, он не испробовал это раньше? «Если захочешь остаться наедине», — с этими словами Хосок перед сном вручил ему ключи от их с Юнги квартиры, и ушёл спать, пожелав ему приятных сновидений. Чонгук не знает был ли Юнги против, но он догадывается, что сначала он напрочь отказался и взбунтовался, но позже согласился, понимая положение Чонгука и его недоверие к людям. И это его удивляет. Хосок настолько доверяет ему, что вручил ключи от жилища, зная, что Чонгук не устроит погром, не выкрадет вещи или деньги. Он полностью уверен в нём. Это тешит его самолюбие. Налив себе кофе и устроившись в комнате, как сквозь гуляющими призраками ощущается вложенная бескорыстная забота и тёплая атмосфера, Чонгук несколько мгновений тушуется и разглядывает вид из окон. Начинает светлеть. Скоро снова начнётся жизнь. Лучи восходящего солнца кажутся неживыми, словно искусственными и бледными, и погода города не играет стоящей роли. Он садится в удобную и излюбленную позу лотоса, выпрямляет не сильно горбатую спину и прикрывает глаза. Темнота не пугает его, там, за закрытыми глазами, но на подкорке части сознания слышится его смех. Глубокий, издевающийся, кричащий «Ты до сих пор думаешь что я убит? Что убита твоя одна из главных скрываемых личностей? Ты глуп, глуп, как маленький мальчик!» Он делает несколько вдохов и выдохов, про себя считает до четырёх и выравнивает дыхание. Подрагивающие в бесконтрольных судорогах мышцы скрыты. Он фокусирует внимание на тёплом паре, возникающий в верхней губе и ноздрях, когда через них проходит воздух. Как грудь вздымается в вздохах. Чонгук отбрасывает всё свои посторонние переживания и мысли, концентрируясь на бьющемся сердце и постепенно расслабляющихся мышцах. Где-то на висках бьётся пульс. Дышать на миг дышать становится легче, свободнее, будто без сковывающих цепей, но он полагает, что это лишь наваждение. Наваждение, которое рассеется, когда Чонгук откроет глаза. Ветер за приоткрытым окном тихо завывает. Чонгук стал любить прохладу или холод: это будто позволяет ему выныривать из своего мрачного состояния и замерзать, трястись от холода, когда на кончиках пальцев покалывание собирается. Он вдруг подумал, что если бы не поданная Хосоком информация и непредвиденные обстоятельства с путешествиями во времени, то счастье рождалось бы в его руках. Ведь у него есть всё — любимое увлечение, семья и друзья, готовые поддержать и уберечь в любой момент, родной дом и с лёгкостью отпущенное прошлое. Только Жизнь и без Времени считала, что жизнь Чонгука безрадостная, безмятежная и всё ещё закулисная, где по-прежнему скрывался настоящий Чон Чонгук. Но в его жизни появились законы и связи Стражей Времени, и теперь Чонгук обязан свыкнуться и стараться развиваться хотя бы для собственной безопасности, чтобы не подвести Хосока и опустить важное для него их значение. Потому что он свыкнулся и принял себя новым. Чонгук не переживает. Он обязательно займётся тренировками, соберётся и не даст самому себе окончательно распасться в унынии. Прежде всего, он нужен Хосоку. Чонгук наблюдает за своими ощущениями, возвращает внимание к теплу на кончиках пальцев и причиняющий холод с покалыванием на плече правой руки. С чего бы? Ярость под контролем, её, буквально, и вовсе на данный момент нет. Всё испаряется, течёт по венам вместе с кровью, приближаясь к заветной точке. Чонгук открывает глаза и опускает взгляд вниз, наблюдая как белоснежная лёгкая дымка, словно туман тягучей змеёй расползается по периметру комнату, медленно взмывая вверх. Она успокаивающей прохладой ощущается, словно литры выплаканных слёз и выброшенных красочных эмоций. Это часть его, часть внутреннего состояния и тех проклятых клонов, над которыми Чонгук постоянно задумывается. Исчезли ли? Испугались? Хосок знатно оттолкнул их, вот только куда, в какое пространство? Есть ли там выход, Чонгук сомневается, наверняка есть, ведь эмоции хоть и сдерживаемы, скрытны, но на достаточно длинный промежуток времени хранилище, куда они скапливаются, будет заполнено. Чонгук не хочет испытывать это — беспробудную злость, когда убийство родных людей не станет преградой одержимой сущности. Ведь где-то будет запрятан маленький Гуки, который не смог справиться. Который совершил ошибку. Только ошибки в этом мире совершать опасно — особенно в том, когда повторяющиеся эпизоды перед глазами, когда одно движение пальцами — и ты в том мире, в мире где все живы. Только потом вопрос возникает — иллюзия или реальность? Это не прощупать, не ощутить и не спросить. В мелочах всё дело — в резкости движения, тембре и тоне голоса, во взгляде, точно зеркало для души. И душа эта израненная будет. Перед глазами сидит Хосок в обычной белой футболке и чёрных порванных около бёдер коленей джинсах. Сверху накинут светло-розовый кардиган. Его полы остаются лежать на прозрачно-розовом трёхместном диване. Хосоковы тёмно-каштановые отросшие волосы копной спадают с наклоненного вниз лица. Он сидит с прямой спиной, скрещивая руки в замок и свесив его промеж раздвинутых коленей. Черная мрачная тень спадает на лицо, словно занавесив эмоции и внутренний мир парня, являя лишь внешний. Комната, у которой нет границ. Пространство. Сколько времени прошло? Минуты? Секунды? Часы, находясь в одиночестве, тикают медленно, поскрипывая. Когда-то их захочется разбить, лишь бы не слушать звуки двигающихся стрелок, раскрошить молотком и выплеснуть ярость. Только Хосок этот не настоящий, от него тоска и утрата исходит. Это одна из его сторон, так? Чонгук предполагает что да, ведь не может же быть всё так просто. Белая дымка медленно движется вместе с Чонгуком вперёд, словно хищный зверь, не останавливаемый никем. Контролирует ли это Хосок, который находится в их с Сокджином доме? Что произойдёт с Чоном, узнав что тот приоткрыл занавес, задержавшись буквально на секунду? Чонгук увидел лишние подробности его жизни, о которых он и без своих способностей знает. — Хоби… ты в порядке? — совсем тихо спросил Чонгук, осторожно переступая тонкую, почти незаметную невооружённым взглядом грань между полом комнаты и хосоковым сознанием. Дымка, словно верный сопровождаемый, следует за ним. — Да, Чонгук-и, — твердит парень, скомканно перебирая вылезшую ниточку из краев футболки. — Да-да. Не пойти меня неправильно. Я решил навестить тебя, потому что Джин-и оказался занят, а мой Сахарок в плохом настроении и вспыхивает из-за каждой мелочи и лишнего слова. Не хочу расстраивать их обоих окончательно. — Почему ты не зашёл через дверь? Ты раньше каждый раз при встрече говорил мне, что не можешь пройти мимо одного серого кота, который тебя на входе ежедневно встречает, — Чонгук неподвижно стоит, прищуриваясь, с неким беспокойством оглядывая мимику и движения друга. Хосок прозвал кота Блэк. Его хозяйка живёт в том же подъезде что и Хосок, только при знакомстве с новой соседкой при переезде этот милый голубоглазый пушистик сразу наметил глаз и из-за каждого угла, не заходя больше чем на несколько кварталов Блэк поджидает его, чтобы потереться об ноги и помурлыкать. — Юнги не ревновал? Вдруг я найду тебя избитым около дома. — Юнги бы не сделал этого, — Хосок вяло пожимает плечами и встаёт, подтягиваясь стрункой. Хосок будто выдохся. А Чонгук понять не может, что именно в нём смущает. Может, тёмная родинка на краю верхней губы, которая только придаёт Хосоку милости, серёжки на ушах в нескольких местах, или не искрящиеся красноватые глаза. Во внешности изменений нет, тогда что же? У Чонгука определённо паранойя. — Возможно, — выговаривает Чон, прикрыв глаза. Почему чувство, что стало на несколько градусов холоднее и так мрачно, будто это и не комната друга вовсе? Паранойя. Поспать он не сможет, значит прогулка наедине с собой станет хорошим поводом выйти, если по дороге он не упадёт из-за слабости где-то около сквера, где голодающие синицы с радостью превратят его в свой корм. — Здесь становится душно. Я пойду, а ты позвони Юнги чтобы приехал и забрал, если своим ходом не захочешь добираться. Я тоже скоро дома буду. Джин наверняка нотации зачитает… Чонгук, разворачиваясь с мелькающим странным наваждением, выходит из границ открытого сознания, горячо чувствуя на спине прожигающий взгляд. Надо валить. Надо валить. С чего бы такой страх перед другом, парень причины не находит, но это не важно, когда ухмылка и смех вновь приветствует его, разносясь по голове. Прижать бы прямо сейчас руки к ушам, чтобы заткнуть их, но Чонгук упрямо следует до двери, чтобы не оправдываться внезапному искажению и восприятию. — Хотел поговорить с тобой на счёт одного эксперимента, — вновь подаёт голос Хосок, c улыбкой и замиранием сердца наблюдая как перебарывает себя парень. Он всё чувствует, каждую дёрнувшуюся морщинку, всё напряжение и противоречие двух сторон в Чонгуке. Забавно наблюдать за тем, как маленький беззащитный парень хочет показаться смелым. Улыбка так и не сползает с лица. — Ты уже арендовал спортзал для этого? — надломано спрашивает Чон, сглотнув. Страх парализует конечности, начиная с покалывающих пальцев ног. — Он нам сейчас без надобности. Тут больше дело направлено на мощность сил, а не на психосоматику. Я испробовал все способы, чтобы заточить тогда неконтролируемую силу, и этот метод показался мне одним из самых действенных. Это если не считать собственного сознания и внутренних перемещений. Здесь я имею в виду именно внешнюю среду. Чонгук вздыхает и подходит к нему ближе на несколько шагов, всё ещё оставаясь на некотором расстоянии. Тренировка в одиночестве кажется ему более действенной на данный момент. Не чтобы победить самого себя или внутренних демонов, а чтобы привыкнуть к новым ощущениям и прислушиваться к ним, ведь в любой момент шестое чувство, привычное покалывание на пальцах или плече может предупредить его об опасности. Но сейчас эти чувства приумолкнули, а Чонгук продолжает себя убеждать, смотря в глаза родного человека, что это паранойя. — Только не бойся и помни, что я всегда рядом, — предупреждает Хосок успокаивающим голосом, улыбнувшись. Чонгук кивает, будто доверяет. — И не убегай. Клаустрофобия считается самым распространённым патологическим страхом. Страх не иметь выхода и быть закрытым в маленьком пространстве ощущается намного страшнее и глубже, чем показывают на экранах монитора или кинотеатра. Это заполняющее и распирающее от страха и дыхания чувство внутри, от дрожи в конечностях и судорожно бегающим рукам по стенам закрытого пространства. От дрожи в груди, будто от сильнейшего мороза. Это чувство приводит к довольно тяжелой панической атаке. Возможен ли тот вариант, что из-за недостатка внимания и плохого обращённого поведения в их сторону с братом у Чонгука могла бы развиться клаустрофобия? Возможен. Вот только Чонгук сам ныряет в эту пропасть, не подталкиваемый умершим отцом, Джином или кем-то ещё. Он не считает это проблемой или развивающимся страхом в закрытых помещениях, ведь с одной стороны он и хочет находится один. Значит всё в порядке. По крайней мере, должно быть. Хосок сжимает кулаки, с лёгкостью каждую секунду поднимая взгляд на растерянного и смирно стоящего Чонгука. Светло-голубые толстые стены выстраиваются у него на глазах, гнущиеся и податливые, но одновременно неразрушимые, словно железо. Пластик ведь расплавить можно. Он с металлическим звуком по частицам собирается из сознания Хосока в реальность, пугая парня. Чонгук и шага ступить не успевает; делая шаг назад, он опускает взгляд вниз и со страхом наблюдает, как нижние стенки поднимают его на пять сантиметров вверх, ползя дальше, выше над головой. Хосок заточает друга в квадратный купол, отливающим голубым со сверкающим бликом и подходит к парню. Силуэт его расплывчатый и смутный, почти не видим человеческому глазу, скрытый за толстыми слоями магического купола. Не разрушим. Хосок преодолевает расстояние в два небольших шага и ухмыляется, c неизменным задорным блеском в глазах. — Уверен, Хосок рассказывал тебе о нём, — обращается парень, легонько постучав по наружной стенке с глухим звоном и состроив торжественно-загадочное выражение лица. — Это даже не что-то между прочным толстым пластиком или поликарбонатом. Это и не железо. Думаю, оно очень прочное, подвластно нашей силе, согласен? Сверхъестественное и нерушимое. Чонгук с минуту молчит. Воздух кажется здесь упругим и спёртым, а вдыхать с каждой минутой всё тяжелее. Удушья нет; он не представляет чьи руки всё время сплетаются вокруг шеи. Чтобы задушить? Притормозить? Этот вопрос остаётся без ответа. Но Чонгук точно знает — это не его Хосок, который заботливо прижимал к себе после нападения. Это что-то страшнее его. Как со страхом справиться? Как не дать обидеть себя вновь, зная что он может быть сильнее страха и этой безымянной тени друга? — Ты не ведаешь что творишь, Хосок, — сдержанно говорит Чонгук, подходя вплотную к стенкам и пристально смотря в глаза лже-друга. Теперь он точно в этой теории уверен. — Я могу выйти отсюда даже за тремя сотнями слоёв. Я могу, и ты также это прекрасно знаешь. Только вопрос не в этом. Вопрос в том, хочешь ли ты того, чтобы я вновь возвратился? «Что ты ощутил в тот момент, Чонгук?» — Бесстрашие, — тихо проговаривает Чонгук вслух. Никто не услышит. Это часть его верующей в себя личности. Наконец-то она смогла посетить его в подходящий момент. — Спокойствие и тепло. Присутствие семьи. Вы моя опора для продолжения жизни, как жаль, что я отвергаю вас. Но по другому не могу, — уже шепчет, прикрывая веки и стараясь выровнять сбившееся от недостатка кислорода дыхание. — Я хочу, чтобы ты остался здесь навеки, Чонгук-и, чтобы прекратил соваться туда, где все совершённые действия окажутся против тебя. Ты слишком непослушен, это нехорошо, — хмурится парень, пригрозив пальцем. На его искажённом лице появляется коварная полуулыбка полуухмылка. — А что мы делаем с непослушными мальчиками? Чонгук сжимает челюсти и губы, не отводя взгляда. — Готовность действовать и не бояться трудностей на пути. Клон ухмыляется. Кровожадный блеск крови в его глазах сверкает и искрится. Он желает выхода наружу. — Наказываем. Чонгук взрывается в буквальном смысле. Он мгновенно наполняется электроэнергией, словно током, от переполняющей тело ненависти к клону. Он заставил переступить через собственную и так малую гордость, забояться, дать избить себя, словно дворовую шавку, замарать руки о грязную кровь и исчезнуть в трусливом страхе. Это клон должен бояться Чонгука, а не наоборот. Только его выпускаемая энергия и сила по-прежнему не контролируемы в порыве эмоций. Сделав резкий порыв назад, раньше несвойственный ему, и выгнувшись спиной, одновременно сгибая обе руки в локтях и крепко сжимая кулаки, где уже обильно собрались частички синеватого свечения, Чон, не закрывая глаз и смотря в лицо врагу, резко выгибается в обратную сторону, и выпрямляет руки, соединив ладони и тем самым выпуская сильную волну с характерным глухим лязгом. Сильный поток ударяет по прочному материалу, что тот трескается пополам. Чонгук не смог с первого раза, так разве это не проигрыш? Нет, ни в коем случае, ведь пока Чонгук жив и способен действовать, он никогда не проиграет. Откинувшись назад, парень с ноги выбивает стены с трещинами. Они разлетаются на успевшего отскочить клона и дымятся в холодном пару. Клон с рассерженным лицом наблюдает, как Чонгук смехотворно вздёргивает бровь и ухмыляется, скрещивая руки на груди. Как же хочется его прикончить. Но с малой силой клон не способен на более громадные угрозы, он слишком мало питается эмоциями грешных душ. — Я больше не тот пугливый мальчик с израненным сердцем. Ты не сможешь повлиять на меня и заточить мою личность в себе. Они всегда догадаются, кто подделка, — твёрдым властным голосом говорит Чонгук, улыбаясь. Внутри он ликует от победы, но показывать это запрещено, расслабляться пока рано. Кто знает, что можно ожидать от взбунтовавшегося клона. — В тот раз Хосок прогнал тебя, а в этот раз ты в страхе убежишь от моих рук. Чонгук резко подаётся корпусом вперёд и, припечатав став материальным призрачное тело к стене, сжимает шею в сильной хватке. Клон и глазом не повёл, но внутри чувство разжигающимся пламенем злости душу выгрызает. — Я теперь не тот Чонгук-и, кого ты можешь избить бесследно. Я никогда никому не лгал, но в эти разы сильно грешил. И грешил с тем, что испугался такой трусливой тени как ты, — с злостью выплёвывает Чонгук, бесстрашно смотря в пылающие глаза копии. — Ты не посмеешь тронуть их. — Я посмею сделать всё, о чём ты только подумаешь, — хрипло смеётся клон, ухмыляясь. — А мы ведь даже и не познакомились, сразу войну устроили. Мы знаем чего оба стоим, так почему-же не знать друг друга в лицо? — он обидчиво, словно маленький ребёнок надувает губы. — Неужели тебе не интересно? — Достаточно просто Безымянный, чтобы поиграть с тобой в догонялки на совершённые грехи, — Чон облизывает сухие губы и внезапно улыбается, сильнее надавливая на горло. Кажется, словно и эффекта от удушения никакого нет, но это не так. Чонгук же самого себя чувствует; это на нём также отражается. — Посмотрим, у кого их больше наберётся, так что валяй. — С самого появления на свет сознания у меня не было имени. Но мне нравится Тэмин. Значение моего имени — великий, возвышенный, красивый, человек. Под стать мне, правда? — он ухмыляется, облизнув губы. Чонгук сильнее сжимает горло и фыркает. — Звучит довольно-таки загадочно, не так ли? И похотливо. Представь, как ты будешь стон… Чонгук рычит, будто не по-своему, со всей силы зажимает хватку на горле, позволяя сине-красным жгучим следам от пальцев появиться. — Похоть не по моей части. Обратись к своим друзьям с этой просьбой, Тэмин, — раздражённо процеживает сквозь сжатые зубы Чон, почти вплотную приблизившись к лицу клона. — Держи свои чудесные замыслы при себе. Тэмин выглядит совсем как прежний Чонгук, отличаясь только по одежде, цвету волос и тону кожи, об более бледный. В вечном неизменном наряде: не слишком обтягивающая мышцы рубашка, брюки и заострённые элегантные туфли. И всё чёрное. Волосы уложены на правую сторону, но зачастую он руками разделяет их поровну посередине. Это постоянно напоминает Тэмину о том, что все обращают внимания на оболочку. Снаружи идеальный, элегантный джентльмен, а внутри прогнившая похотливая душа. Только зеркальный лабиринт в сознании — это душа, чувства и эмоции. Со временем корни волос начинают окрашиваться в красно-чёрный, как подобает отражению в зеркале. Клон с более глубокими и тёмными искрами в глазах, более кровожадный и жаждущий слёз и боли. Он — главный всех колонов, и власть ему присвоена не с появления в зеркальном лабиринте в сознании, а со временем. Тэмин по натуре тёмной стороне Чонгука похотливый, желающий страсти и требующий подчинения, поэтому власть над Чонгуком — это самое лучшее награждение для него за всю жизнь. Именно этого он и добивается. Чтобы Чонгук играл роль марионетки, а Тэмин — главного кукловода над любимой и остальными куклами в потрясающей коллекции. И принять облик Хосока, одного из тех людей, кем дорожит Чонгук, было лучшим решением для развлечения и игрой над чувствами, хоть она и получилось недооценённой и недоделанной. Чонгук отходит от клона, вздыхая. Злость взяла вверх над телом и разумом, но во благо самого обладателя этими чувствами. Сказать что ему понравилось было бы вернее и искреннее, чем сказать то, что он бы не хотел попробовать это снова. Теперь у клона есть имя. Разве это что-то изменило? Чон полагает что да. У Тэмина появилась частичка материального тела — что это означает? Каким способом он этого добился и для чего? Спросить у Хосока об этом кажется важным, но он боится, что друг не позволит ему задавать вопросов из-за неконтролируемого дёрганного поведения Чонгука. Чонгук своим мыслям и внутреннему голосу теперь доверять боится. — Исчезни с глаз моих, пока я не придушил тебя, — бросил Чон устало, выходя из комнаты. С чего он вообще взял, что клон станет повиноваться? Ни с чего. Тэмин за спиной нервно усмехнулся и рассмеялся. Ничего лучше зрелища нет, чем наблюдать, как Чонгук пытается убежать от реальности и смириться. — Это только начало… — шепчет клон, ухмыляясь. Через несколько минут входная дверь закрывается и слышится щелчок закрываемого замка. Тэмин несколько мгновений пропитывается остатками чонгукового недавнего присутствия с сладостными нотками горечи и страха, а позже исчезает, уносясь в родной лабиринт. Чонгук последней фразы не услышал. Это только начало. Начало кошмаров.

***

Несколько часов назад…