VII
25 марта 2021 г., 13:26
Несколько часов назад…
Все не были удивлены, когда, встав с постели утром, не обнаружили Чонгука в кровати. Но один Хосок знал, чем он занимается. Только волнение всё равно захлёстывало его нервы, и он часто выходил на балкон — единственное место, где можно побыть одному, без лишних обсуждающих голосов, подбодряющих, когда голова итак заполняется многочисленными мыслями. Он волнуется. Чонгук может не справиться с эмоциями, потому что во время применения магии они обостряются в тысячи раз. Он может переборщить и разрушить не только комнату или дом, он может разрушить самого себя изнутри. И те загадочные клоны, от которых он спас Чонгука. Чонгук слишком молод и неуправляем; хоть и Хосок не считает себя семидесятилетним дедом, всё-таки он старше и опытнее, и может контролировать себя. Что если Чонгук решил попробовать совладать с силой? От этого не страшно, скорее похвально, что Чонгук сам захотел обуздать эту магию. Не обуздаешь её — она обуздает тебя. Только предчувствие плохого не унимается. Оно может быть ошибочным, но Хосок привык целиком доверять им.
— Я начинаю волноваться за тебя, — Чимин с тихим шумом закрывающихся дверей подходит к другу, нерешительно погладив плечо, давая знать своём присутствии, если Хосок не услышал его, пребывая в пространстве. Он весь промёрз. Несмотря на девять часов утра, на улице темно и холодно, а снегопад крупными хлопьями продолжает валить со вчерашнего дня. — Ты стоишь здесь уже сорок минут. Просто вышел и никому ничего не сказал. Я не стал ничего говорить, все мы знали куда ты пойдёшь.
Хосок в следующий миг чувствует тепло на спине. Обернувшись на заледеневшую неподвижную спину, он увидел их любимый мягкий плед, и согревающую улыбку друга. Это даже лучше, чем тешиться собственным никчёмным успокоением и в итоге злится на беспомощность, что он особенно делает последние сутки и всё то время, когда узнал о способностях Чонгука.
— Все когда-то хотят остаться наедине, — просто отвечает Хосок, мрачно приподняв уголки губ в подобии улыбки. — Спасибо, Чимин-и. Без тебя я бы забылся.
— Я знаю что ты думаешь о нём, — вздохнув, Чимин становится рядом, и укрываясь маленьким кусочком пледа на двоих. Так теплее. — И я тоже. Все мы. Даже не представляю как дальнейшие события повлияют на него, — Пак поджимает губы и говорит чуть тише. — Он может измениться до неузнаваемости, и самое страшное то, что я не могу изменить его судьбу. Это так больно понимать.
— Ты можешь быть рядом, — тихо говорит Хосок, с сожалением взглянув на него. — Отвлечь его от угнетающих мыслей и расслабить тело и душу.
— Предлагаешь затащить его в постель? — недоуменно переспрашивает Чимин, разинув рот. — Наши отношения не перешли на другой уровень, и кроме редких поцелуев мы далеко не заходим. Я не хочу причинить ему боль, не хочу давить и настаивать, пока он сам этого не захочет, а если учитывать его состояние в это время, то Чонгуку просто нужен рядом человек, который будет беречь его сон.
— Чимин-а, — тихо вздохнув Хосок, улыбнувшись. — Прекрати. Не ровняйся на парней твоего возраста, вам с Чонгуком надо ещё немного времени, чтобы привыкнуть к эмоциональным всплескам друг друга. Ты бы не сделал этого даже если бы я убедил тебя. Я не стану этого делать, потому что никто не достоин такого отношения к себе. И знаешь, — он призадумался на секунду, продолжив. — Я очень рад, что у тебя настолько близкие с ним отношения. Не отходи от него далеко даже при грубых словах, договорились?
Чимин выглядит таким же уставшим, как и Хосок. Все морально вымотаны в этом доме, далеко друг от друга не отходят, чтобы вдруг оказать срочную помощь. Они не делились болью друг с другом, не рассказывали о своих проблемах, но единая цепь — Чонгук, то что сейчас становится важнее всего. Чонгук слишком опасен и одновременно слаб, не способен сосредоточиться и дать отпор пугающим мыслям, и это только тревожит. Хосок имеет способность наблюдать издалека, но это не действенно, словно совсем ничего. Из прихожей доносится усталый тихий стон, и закрывание тяжёлой входной двери, и Хосока внезапно сгибает пополам от боли в сердце, словно множество сильных ударов в поджелудочную железу и рёбра.
А Чимин-то так и не ответил.
— Твою мать, — судорожно выдыхает Чон, с помутнением в глазах сваливаясь на пол. Ноги внезапно ослабели, что держать тяжёлое тело не способны, а сердце бьётся слишком быстро для здорового человека. Голова трещит со звоном. Он дрожащими руками находит поданную руку растерянного друга, кричащий голос которого он вообще не слышит и легонько сжимает её. Хосок вдохнуть не может, его дрожью прошибает, и вовсе не от холода. От ударов, прилетающих каждую секунду. — Ч-Чимин… Ч-чонгук внизу. Ид-и к н-нему, п-прошу.
Хосок закашливается, пытаясь нормально и глубоко вдохнуть, но лёгкие воздух сдавливает. Перед глазами размытым пейзажем проносятся картинки. Сильная голубоватая волна, сжимающийся от страха Чонгук, и ещё один парень, похожий на него. Чонгук кричит, а в следующую секунду Хосок чувствует хватку на шее. Лёгкие горят от недостатка кислорода, будто он находится под глубокой толщей воды. Здесь счёт идёт на минуты и секунды. Сколько человек может продержаться без воздуха? Три минуты? Пять? Девять? Потом у человека начинаются конвульсии, чуть позже наступает смерть.
— Скорее, — шепчет Хосок, прикрывая глаза и ложась на холодный балконный пол. Снежинка приземляется на горящий нос, а дёрганные конвульсии с задыхающимися лёгкими, требующие каплю спасительного воздуха, продолжаются.
Чимин последний раз оглядывается на полуживого Хосока и бежит в коридор. Впереди чёрная тень о стену опирается, усердно пытается снять ботинок и пошатывается, словно от опьянения. Чимин добегает до прихожей и внезапно тормозит, с шоком уставившись на огромные синяки на пол-лица друга, на бледные дрожащие руки и ноги, и кривоватую улыбку с нездоровым блеском в глазах.
— Ты ещё здесь, — с весёлыми нотками здоровается Чонгук, рассмеявшись. — Я думал ты уйдёшь после тех случаев, когда я так сильно раздражал тебя, посылал и пинал во сне… Ты же помнишь это, да? И Феликса, и Шиюна, и Бан Чана, их всех. О, мисс Гелатея тоже была потрясающей женщиной с боевым характером, прям как у тебя, Минни. Ты бы поладил с Нэбомом и Сони, они любят играть с новыми людьми. Я играл с ними в Рыцаря и Принцессу, а Гелатея часто отвлекалась на нас. Так много врать приходилось, — Чонгук надломано улыбается, и не выдержав, падает на пол на голени. Он переваливается на бок и резко дёргается, хватаясь за него от пронзившей боли. — Чёрт, что он там делает… почему я лишь часть боли чувствую, Чимин-и?
«Смотря невинным взглядом, ты кажешься самым настоящим дьяволом, способным убить и раскрошить на кусочки,» — вспоминается давняя сказанная фраза Чонгука, когда они в обыденное время лежали в постели и смеялись от глупого ночного телешоу. Чимин сейчас реагировать не способен от шока.
— Что ты принял? Какие таблетки? Пиво, наркотики? — громко спрашивает Чимин, подбегая к парню и поднимая того на ноги. Чонгук пошатывается и обнимает его за шею, жарким дыханием опаляя, от которого у Чимина внизу живота тягучий узел формируется. Пак сжимает зубы и старается дышать ровнее, а Чонгук смущённо хихикает. — Я повторяю ещё раз. Что ты принял? Тебя кто-то избил?
— Ты настолько плохого обо мне мнения, Чимин-а… Ну что я по-твоему сделать должен был? Был один парень, мы с ним чуток подрались, но я всё равно выиграл. Скажи же, что ты не рад? — Чон обиженно надувает губы и сморщивает лицо, цокнув. — Значит я всё сделал зря. Надо было дать себя убить.
У Чонгука перед глазами и в воспоминаниях не совсем то, что произошло несколько часов назад. Он помнит и клона своего, и имя, и драку, и толстые стенки комнаты, удушающие его. Вот только… идя по тёмной улице, освещённой жёлтым светом фонарей, захотелось петь и танцевать. Энергия, переполняющая его изнутри, сводила конечности и болью в сердце. Чонгук тогда и не понимал что происходит, а когда добрался до дома, пробило на слова, которыми он по-минимуму пользовался. Только слова о путешествиях во времени и клоне. А Чонгуку просто больно-весело из-за этого.
— Я хочу посмотреть на звёзды с Феликсом и с тобой, Чимин. Он хоть и стал мне другом, но не настолько близким, как ты, — плаксиво и тягуче произносит Чон, вздыхая. Как же он устал от всего этого бреда в голове. Здоровый разум так часто напоминает о том, что он пугает дорогих ему людей. Что он нужен ему здоровым и способным нормально реагировать. Чонгук пока не способен себя контролировать.
— Я отведу тебя на улицу позже, Гук-а, а сейчас нам нужно к Хосоку, — сдержанно говорит Чимин, подталкивая за спину сопротивляющегося друга. — Ты не знаешь, случайно, что с ним?
— А что это с ним? — задумчиво произносит парень, вскинув бровь. — Хочу увидеть Хосока, — и неожиданно срывается на бег, хныча, словно ребёнок и нелепыми движениями тела выпутываясь из кольца рук друга.
Чонгука шестое чувство и притягивающая тёплая энергия ведёт. Разум будто пеленой покрыт непроглядной, но он слепо доверяет чувствам и движениям тела. Он не знает куда идти, почти не ориентируясь в собственном посветлевшем доме. Чон испуганно вскрикивает, видя друга, у которого грудная клетка едва-едва вздымается и глаза закатаны и открыты, обнажая склер с немного видимой части тёмной радужки. Он подлетает к Хосоку, в первую очередь проверяя пульс.
— Его нет, — неверяще шепчет Чонгук, выпучив глаза. Он виноват в том, что болтал с Чимином, и из-за этого не смог почувствовать ухудшающееся состояние друга и прийти на помощь. Они ведь чувствуют друг друга! Он виноват с том, что Хосок не хочет просыпаться. — Почему, чёрт побери, ты не просыпаешься? — на глаза наворачиваются слёзы. Так ужасно понимать и ощущать, что ты не смог быть рядом в последнюю секунду. Она так важна, как глоток воздуха, доступ к которому у Хосока перекрыт. И то, что Чонгук ведёт себя как отшельник, скрывается от всех, загружаясь проблемами и заботами о самом себе, только ранит всех остальных. Чонгук не может по-другому. Это слишком опасно и рискованно. — Что ты сделал с ним, Тэмин? — кричит он, сжимая рубашку Хосока в руках. — Что ты сделал, тварь! Я просил тебя об этом? — отчаянно пытается привести друга в чувства, легонько стучит слабыми кулаками по груди, но всё бесполезно.
Хосок ничего не чувствует.
— Ты не должен умереть из-за меня, Хоби, — всхлипнув, надломано произносит Чонгук, прижав голову к груди. — Я не должен был ходить туда один, не должен был бить по Тэмину слишком сильно. Почему я ничего не чувствую?
Звонкий смех клонов в голове, за спиной и в пространстве слышится. Чонгук всхлипывает и всхлипывает беспомощно, зажимая тёплую рубашку Хосока в кулаках и плачет с закрытыми глазами. Не чувствует голубоватое тепло с собственной кожи. Она исцеляет, лечит и греет, как самый светлый луч и оберегает от угрозы. Только проявляется она слишком редко, на грани смерти. Часть этой энергии оберегает Стража, потому что он оберегает Время. Вот, что почувствовал Чонгук, прикасаясь горячими ладонями с исцеляющим светом к груди друга. Тот глаз не открывал, лишь тихо невнятно промычал и дёрнулся, испугавшись чего-то.
— Я здесь, здесь, Хоби, я с тобой, — с искренним счастьем прошептал Чонгук, нежно проводя кончиками светящихся пальцев по груди. Она пропитывается светом, а Хосок отходит, выбрасывая боль Чонгука. Именно чонгукова боль, которую он не почувствовал, была в Хосоке. Из-за неё он был на грани смерти, но это был лишь кошмарный сон для всех. — Ты цел…
Для всех, кроме Хосока.
— Всё хорошо, Чонгук-а, хорошо, — усталым и хриплым голосом шепчет Чон, улыбнувшись. Перед глазами туманная пелена, он почти не видит черты лица друга, но он рад, что сердце вновь бьется размеренно. Как живое и здоровое. — Я в порядке.
Холодный ветер обдувает разгоряченную кожу обоих, слишком усталых и настороженных из-за поведения друг друга, но, подставив плечо, они вдвоём спасают друг друга вновь и вновь, потому что не только теперь долг связывает их, но и крепкие семейные узы. От этого понимая мурашки оплетают кожу. Настоящая семья. Они неторопливо выходят с балкона и укладываются в кровати, чтобы поспать часок-другой, отдохнуть и вновь зажить, обдумывая произошедшее. Здесь есть о чём думать.
Тэмин, не выходящий из освещаемой утренним ярким солнцем тени, усмехается.
— Ваши беды для меня одно развлечение. Чонгук-а, мимо вас они не пройдут бесследно, доверься мне. И подчинись, пока не поздно. Пока я не разрушил тебя и всю твою семью, — бархатистым голосом ведает Тэмин, скрещивая руки на груди и опираясь бедром о стену. Одно развлечение, стоящее множества страданий в жизни. Потрясающе красиво и мелодично, словно неторопливая игра на пианино. Игра на чувствах.
***
«Расследование в Египте успешно завершено. Ждите следующих указаний и наслаждайтесь отпуском, Ким Сокджин». Какого чёрта он должен делать работу за других? Он не обязан тратить своё время на ненужный хлам в работе, чтобы получить «Спасибо» от коллег и дальнейшее наплевательское отношение. К чёрту всё. Лучше позаботиться о семье, в которой не всё ладно. От него польза будет там, нежели в отделе в отпускное время или за работающим сутками компьютере дома. Джин пишет извинения, оправдываясь на занятость и отправляет документ коллеге, что не должен был начинать. Его дело раскопки, а не набирание и отправка фактов. Слабый короткий стук заставляет сердце Джина трепетать. Он так рад, что друзья не забывают кормить его, когда засиживается слишком долго, укрывать пледом и делать какао, иногда развлекая его лёгкими разговорами. Джин ценит это так, как не ценил раньше, а сейчас время изменчивое и непредсказуемое. Он хочет обсудить с братом одну важную для их жизни деталь. — Джин, ты занят? — нерешительный голос тих, извиняющийся, словно помешавший важным делам. Разноцветная макушка высовывается из двери и Чонгук проходит в комнату, переваливаясь с бока на бок. — Не против, если я побуду здесь некоторое время? — Я освободился вовремя, уже закончил. Поздновато ты встал, — он оглядывается на встроенные часы на экране компьютера и присвистывает. — Три часа. Ты мой заспанный совёнок, — он улыбается и с теплом глядит с брата. Какой же он крохотный и слабый, на самом деле. И слабый не в том смысле, что не способен обеспечивать свою безопасность или эмоционально уравновешенный уровень, а в том, что в свои двадцать с лишним не желает далеко, больше чем на несколько комнат и кварталов, отдаляться от брата. — Давненько я тебя таки милым не видел. — Хочешь стану грозным и разнесу тут всё к чертям, — проворчал Чонгук, садясь на кровать и подтягивая кусочек пледа, висящего у него на плечах и тянущегося следом с другой комнаты. — Я так давно не проводил с тобой время, Джин-и… Полежи со мной, пока не отделался работой. Джин вмиг подскакивает и вваливает брата на кровать, целуя куда-то в шею счастливо. Он так давно не прикасался к Чонгуку, там давно не слышал тихого недовольного бубнежа или радостного голоса. Джин так давно не чувствовал присутствия Чонгука в своей тоскливой душе. Брат смеётся и переворачивает их на бок, обнимая за прыгающий живот и дует в пупок сквозь огромную толстовку, отчего Джин запрокидывает голову и безрезультатно пытается отпихнуть от себя Чонгука, потому что безумно щекотно и мило. Старший брат подтягивает к себе исхудавшее тело и сжимает, чтобы перестал брыкаться и полежал. Минутная слабость и игривость, ничего более, а тем более запретного и переходящего границы. Чонгук тихо забавно хмыкает. — Что это вообще было? — усмехнувшись, спрашивает Джин, прижимая холодное тело брата к себе. Плохие мысли разом покидают заполненную голову, но как жаль, что в скором времени к ним придётся вернуться. А пока только Чонгук, братская нежная любовь и тёплый плед на двоих. — Захотел развеселить тебя, мрачнее тучи сидишь здесь один. И уже больше четырёх часов, — Чон сморщивается и снова утыкается в ключицу, вдыхая родной запах. — И спросить кое о чём. Если ты не накричишь и не скажешь «Это тебя не касается и может ранить». После таких слов больше не жди от меня кофе по утрам, — он поднимает взгляд и невинно натягивает улыбку на лицо. Натягивает, словно за нитки. — Ответишь же? — Значит что-то серьёзное, — тихо отвечает Джин, недолго смотря сначала на пустую соседнюю стену, а потом уже на брата. — Что случилось? — Я встретил нашего дедушку, — резко выдал Чон, поджав губы. Ему непросто делиться рассказами из путешествий, он делает это при брате впервые, и эмоции от него будут совершенно неожиданными. Джин шокировано выпучил глаза и приоткрыл рот неверяще, нахмурившись. — Он бал сдержан и курил трубку, когда я заметил его в толпе. Там, где я находился… я не понимаю почему он тоже оказался там. Там расстреливали людей, Джин-и, принуждали повиновению, когда толпа шла против военных. Но ему словно было всё равно. Он не делал совершенно ничего. Он был военным, Джин, какого чёрта он не остановил их? Чонгук по отношению к брату поступил ужасно. Мало того что он не рассказал об этом раньше, ещё и бесстыдно смел глядеть в глаза брата, зная, что он в своё время лишился самого родного человека. Опоры. Но он был жив, и для Джина это могли бы быть новые силы, новая мотивация жизни, а не всё то, что сейчас с ним происходит. А собственно что происходит с ним? Чонгук не знает ничего из его жизни, ни одних мыслей. Это пугает и заставляет по-новому ощутить чувство вины, которое будет сжирать его по ночам, когда бессонница вновь одолеет его. — Он был добрым человеком, — говорит Джин после минутного молчания и задумчивости. Чонгук с сожалением и извинением в глазах слушает. — Он не хотел делать всё ради себя одного. Но то, что он видел массовый расстрел… возможно, тогда понял, что нужно оберегать жизнь. Дедушка всегда ценил в первую очередь чувства, а не справедливость. Ведь чувства не солгут. Я не думаю что тогда родились мы, потому что за всю свою жизнь я не припомню, чтобы он курил трубок. Он не хотел отравлять нас дымом, — Чон на это лишь мысленно усмехается. — Но странно, что эти ваши… Времена, или то, что управляет перемещением, выбросило тебя туда. Может оно хотело намекнуть тебе и заставить вспомнить что-то? Или почувствовать то, что чувствовал он? Доен не обесценивал насилие и жестокость, он был мудрым и хотел, чтобы мир процветал ради будущего наших детей. Может он делал выводы с тех историй, которые рассказывали ему люди там, где ты был? Он думал и поэтому не заметил тебя. — Чувства людей слишком разнообразны, но именно в той ситуации они были едины. Наверное, поэтому он не стал ничего делать, потому что понимал, что с каждым восстанием чувства всё более обостряются и будут продвигать их. Доен понимал, что против власти всё равно не пойти, и не делал ничего, чтобы сберечь будущих внуков и детей, — раздумчиво сказал Чонгук, опустив голову. Он молчал минуту, чтобы привести ворох мыслей в порядок. — Прости меня, Джин-и, что не сказал раньше. Я был таким подонком со всеми вами. Я искренне сожалею о том, что причинил вам столько проблем. Я становлюсь тем, кем становиться не желаю, и это не зависит от моего выбора. Джин крепче прижимает его к себе, тихо смеётся и заботливо целует в макушку. Так, как не делал это отец. — Ты не обязан ни перед кем оправдываться. Мы все понимаем что ты часто задумчив и будто совсем не свой, но поверь, мы поможем в любой ситуации, какая бы она ни была. Сколько бы ты на нас не кричал, ты навсегда останешься тем Чонгук-и, которого я знал с самого рождения. Которого знали Хосок и Юнги при знакомстве. И ничего не изменится до тех пор, пока ты будешь собой, — Джин ещё раз крепко обнимает его, а Чонгук всхлипывает и обнимает в ответ. Ни смотря ни на что, они продолжат любить друг друга. — Оставайся с нами, Гук-и, не теряй себя никогда. Мы же твоя семья, которая отгонит тебя от всех твоих проблем, забыл? — Джин лукаво смотрит на смущающегося брата и чмокает его в нос, совсем как в детстве. — Нет, Джин-и, это навечно, — тихо произносит Чонгук, улыбнувшись. — Как я рад, что у меня есть вы. Не пропадайте никогда. «Никогда. Никогда. Никогда», — как мантру повторяет, чтобы в голове засело. Чонгук дремлет в крепких и надёжных объятиях, и так легко, будто сбросил половину лишнего груза. Хотя так оно и есть. Дышать стало легче. Вскоре и задремывает Джин, потому что тепло в сердце — то, что важно почувствовать каждому.***
Свет луны освещает просторную ванную комнату, облачённую в белоснежные плиты. С самим собой наедине оставаться теперь страшно, когда дверь закрыта, и за ней не слышно тихих бесшумных, как они думают, шагов, слушающих, в порядке ли он, цел, или в очередной раз заносит сжатый кулак над поверхностью плит, на коже которого уже выступили тёмные кровавые капли, стекающие вдоль по руке. Он в ванне не плачет. Отражение в зеркале напоминает о всех личностях, о Тэмине, страх для которого — наивкуснейшая сладость. Чонгук его не боится, но Тэмин внушает, что он слабый. Возможно, так и есть. Возможно, Чонгук и в правду сошёл с ума, разглядывая бледную кожу с многочисленными чёрно-синими синяками, мешки под глазами и впалое тело. Кто-то о таком мечтает. Чонгуку на своё тело всегда было всё равно, раньше он стремился стать красивым и с здоровым телом, но сейчас, оглядываясь назад, он и представлять себе не мог, что борьба и перемещение, кто бы мог подумать, мать его, во времени, окажут на теле противоположный эффект. Не так всё должно закончиться. Чонгук отворачивается о зеркала и перешагивает холодный бортик белой ванны, дрожит. Ветер из приоткрытой форточки обдувает худощавое тело. Джин ворчал бы, что он заболеет, но Чонгуку сейчас всё равно. Ему настолько всё равно на происходящее сейчас. Важна лишь горячая температура воды, лёгкий запах шоколада и холод. В груди холод непроходимый. Он совсем не понимает себя, чего хочет добиться. — Видел себя, Чонгук-и, во что ты превратился? Мешок костей, которые перемалывать да переламывать, — усмехается голос, пробираясь в душу. Тэмин сегодня в хорошем расположении духа, значит, синяков сегодня не жди. Ни моральных, ни физических, к которым Чонгук уже стал привыкать. Без него, словно этого зеркального лабиринта и вымышленного мира не существует. Наполовину вымышленного, оно лишь подстроено под лабиринт. — Нежишься в ванной, пока твои друзья и брат спят. Не боишься непредвиденных последствий? — Ты предсказуем, чтобы сейчас тебя бояться, — устало выговаривает Чонгук, откидывая голову со взмокшими прядями на ботик. Тело постепенно согревается, а свежий воздух не даёт задохнуться. — Решил мне мозг выжрать под утро? — Ещё бы, четыре часа-то, — Тэмин внезапно появляется, выходя из тени угла и ухмыляется, видя обнажённое тело. Сердце начинает гулко биться. Он олицетворяет похоть, но то, что Чонгука взять нельзя, лишь сильнее отравляет душу и разум. — Они истерят вечно, их нытьё слушать скучно и надоедливо. Так хоть выбешу тебя, получу волну, которая только подкормит, и все останутся счастливы. Довольно-таки простой план, но сколько в нём пользы то. Чонгук лишь без слов кивает. — Последнее время меня интересует то, — Чонгук задумчиво хмурится, и не обращая внимания на жадный взгляд клона, сильнее расслабляется. Тэмин облизывает пересохшие губы. — почему в тот раз я смог прикоснуться к тебе. До этого ты чаще душил меня, — он легонько усмехается, припоминая следы на шее, продолжая. — но когда я прижал тебя к стенке, то смог испугать. И дело здесь не в стене и не в чувствах. Ты стал слишком ощутим и виден для меня, — он направляет свой взгляд на клона, вскинув бровь. — Поделись секретом, как тебе удалось этому научиться? — Здесь и секрета никого нет, Чонгук-и, ты просто не смог додуматься, — Тэмин подходит к ванне, присаживаясь на бортик, наплевав на промокающие брюки. Он опускает руку в горячую воду, тихо хмыкнув от обжигающей кожу температуры и медленно водит в стороны, создавая волны. Чонгук тихо усмехается. — Я стал чаще наведываться к тебе, чаще шептать многими голосами клонов и тем самым подпитываться твоими силами. В основном эти силы идут на укрепление разума, моё влияние на тебя и способность убеждать, но когда я почувствовал твоё лёгкое удушье, удивился. Уже вернувшись обратно, я понял, что когда живу в лабиринте, моя оболочка не такая прочная. Я просто становлюсь прежним. Но когда открываю порталы и перемещаюсь в мир людей, то становлюсь более чувствительным и ощутимым. — Значит всё-таки мы все связаны, — тихо выговаривает Чонгук, нехотя признавая. — Не все. Я по-прежнему не могу повлиять на твоих друзей, — с сожалением вздыхает Тэмин. Вода его, как ни странно, успокаивает. — Но знаешь, мне и тебя будет достаточно. — И чтобы убедить меня, ты пришёл сюда на дружескую беседу, — хмыкает Чонгук, бесстрашно глядя в глаза клона. Самого себя, но такого другого, что не верится. — Повторяю, мне просто стало скучно. Хочешь убей меня прямо сейчас, всё равно я бессмертен. Но мне хотелось бы на время отбросить эту вражду и посмотреть на тебя настоящего. — Настоящего? — удивляется Чон, вскинув бровь. — И каков же я, настоящий? Слабый и беспомощный? — Не совсем, — морщится Тэмин. — Более расслабленный и беззащитный. Ну, знаешь, без всяких этих едких слов и блистающей магии. Как обычный человек. — Я больше никогда не стану обычным человеком, — неразборчиво шепчет Чонгук, разглядывая бледную кожу клона. Его тело сейчас такое. — Ты мне нравишься больше таким, спокойным и немного похотливым, чем похожим на зверя, — закончив фразу, он уже успел проклясть себя тысячу раз что сказал это. — Неужели? — усмехнулся Тэмин, озорно взглянув на парня. — Чонгук-и решил подружиться со мной и наделать комплиментов чтобы я перестал пожирать душу? Чтобы я стал добрее? — Чтобы ты оставался прежним и не терял себя, — на грани слышимости шепчет Чонгук, пристально взглянув в глаза клона. Они смотрят друг на друга и понимают, что ненависть поубавилась. Тэмин улыбается той улыбкой, которая ещё не присутствовала в его жизни. Она не добрая, нет. Она понимающая, такая же, в какой ситуации оказался Чонгук. Хреновая и усмехающаяся. Негаданный тихий стук в дверь. Ничего не происходит. Чонгук не стесняется своей наготы перед клоном, а Тэмин по-прежнему продолжает пожирать его голодным взглядом. — Мне пора уходить, видимо. Твой женишок пришёл проведать, справился ли ты со своими страхами, — случайно коснувшись чужого горячего пальца, из-за чего сердце только голоднее начало биться, произносит Тэмин, вставая и засовывая руки в карманы. — Сгинь здесь в сомнениях, Чонгук-и, и пусть тебе приснится кошмар. Они учат жизни. Хоть бояться нас не будешь, — он подмигивает и исчезает, ослепляя секундной вспышкой. Чонгук вздыхает, опуская голову. — Заходи уже, Чимин. Чимин нерешительно входит и сразу хмурится, не опуская глаз ниже уровня подбородка друга. — Ты решил принять ванну в четыре часа? — удивлённо и растерянно спрашивает, склонив голову. — Зачем спрашивать то, что уже очевидно? — пессимистично хмыкает Чонгук, просверливая друга тяжёлым взглядом. — Я не хотел пугать тебя или утруждать вопросами в такое раннее время, но когда я встал и не нашёл тебя в квартире, то испугался. — Когда вы уже перестанете считать меня ребёнком? — Чонгук резко садится, расплёскивая несколько крупных капель воды за борт и складывает сжатые руки на коленях. — «Куда же Чонгук пропал? Вдруг он опять заснёт и не проснётся ещё несколько суток?», «Он поел или опять забыл из-за книги?», «Находитесь рядом с ним, чтобы он не натворил глупостей!», «Он в опасности! Он укололся иглой, боже, сейчас его тени сожрут!», «Чонгук, не бойся, ты изменяешься, поэтому на всех рычишь и отталкиваешь, но мы понимаешь тебя, чёрт подери!», «Ты же сильный, Гук-и.» Конечно, я так быстрее поверю в себя и смогу справиться с ними, когда вы преследуете буквально по пятам и каждый раз внушаете, что я беспомощный и слабый! — он бушующими молниями стреляет в Чимина, поджимая губы. Он не жалеет о своих словах, но за наполняющимися слезами глазами друга смотреть бесконечно больно, сердце от этого дрожит, а руки успокоить тянутся. Только в этот раз слабость и горячая вода слишком манящая, а тело мешком валится обратно. Чонгук сжимает кулаки, мысленно просит Тэмина пробить ему голову и сжать горло, трахею до хруста. До поломанных трещин. Чимин не виноват в этом, как и остальные, они рядом были, оберегали и охраняли. Спасали. Тошнота утренним недоеденным завтраком подкатывает к горлу. Чонгук встаёт с дна ванной, пока Чимин так и стоит на месте, отрешённо глядя на плитки и не сдвигаясь с места. Чонгук сглатывает горький ком и медленно подходит, едва ощутимыми движениями рук оплетая стройную талию, и шею второй рукой, нежно притягивая к себе. Пак не реагирует и не дышит вовсе, повинуется. Чонгук утыкается к шею и обнимает спину, целуя в область ключиц. Там тепло и спокойно стало в миг. Вот бы и Чимину эту навеянную тоску рассеять. — Прости за всё сказанное сейчас, Мочи, — шепчет Чонгук, крепче прижимая к себе. — Я несу полную чепуху, которая лишь вредит вам всем. Ты слишком сильно помогал мне, чтобы так грязно и несправедливо отзываться о твоих поступках. Ты дорог мне, Чимин, я… я не хочу потерять тебя из-за того, что не контролирую свою речь, — на глаза навернулись слёзы и Чонгук всхлипнул, отстранившись и беря лицо Чимина в своё. У него в глазах серость и безжизненность появилась, но он криво улыбнулся и кивнул. Чонгук стискивает зубы. — Чимин, пожалуйста. Не строй таких улыбок при мне, прошу. Умоляю тебя, Чимин, услышь меня. Я люблю тебя, Мочи, твою мать, услышь меня, малыш. У Чонгука внутри северная буря в огне завывает, а слабость на задний план откладывается. — Прошу тебя, Мочи, я не хотел расстраивать тебя. Это не я! Не я управляю собой, Чимин, это Тэмин и его клоны. Моё сознание рушится под его властью, из которого меня когда-то спас Хосок, помнишь? — Чонгук сжимает талию друга в надежде достучаться до него, но Пак выглядит отрешённо, как Чонгук всё время. Точно не слушает. — Я снова всё испортил своими словами, да? Чёртова правда во цвете собственной лжи. Это было временное спасение… Я так благодарен тебе за всё проведённое со мной время, Чимин, — он вздыхает и сжимает веки до больной черноты. Вот какого было Чимину, когда он не мог разбудить его. — Чёрт! Чонгук отскакивает от Чимина, сделав резкий взмах рукой от себя. Волна соприкасается с плитками с грохотом и они трескаются. Внутри виден бетон. Разрушено семь плиток и пол нижнего участка стены. — Чёрт подери! — шёпотом шипит Чонгук, прижимая горячие руки к себе, обжигая себя и участок кожи, там, где сердце бешено бьётся. Пусть так, чтобы никого не ранить. — Ненавижу себя. Он обходит застывшего друга, впопыхах одевает ботинки и куртку, забыв про шарф и толстовку, и, открыв портал, перемещается, сжав кулаки до покраснения. Он и не заметил, как перенёсся на другую часть земли.***
Летними лучами каньон освещён, согревающие редкую бледную зелень, массивные горы и камни. Пыль клочьями осыпается под ногами и над головами туристов и разнообразных проходящих людей, бесшумно скатывается вниз, уносимая тёплым ветром, ласкающим медовую кожу. Ложе каньона продолжает углубляться по сей день. Мощные потоки мчатся по ущелью с огромной скоростью, унося с собой море тонны песка и глины. Набирающий силу рассвет и неизбежно приходящие с ним тени заостряют неоднородность пейзажа. Лучи восходят и заходят каждый день, не зацикливаясь на посещаемости людей. Это место существует вечно, не подчиняющееся законам природы. И название ему — Великий Каньон, штат Аризона, расположенный в США. Чонгук не бывал в США, никогда не посещал каньоны, не слышал отсюда гула ветра и крики пролетающих птиц. Он и не мечтал об этом. Не задумывался о том, цветущие ли здесь растения, скудно или величаво потрясающе. Всё-таки, величаво потрясающе. Природа здесь дикая, неизведанная и не тронутая человеком. Так вот, каково было животным при засухе — довольно сложный период для выживания, когда песок ежесекундно заполняет нос и лёгкие, а жара согревает и убивает от духоты одновременно. Но если зверям нужно было найти ещё прохладную воду, чтобы не умереть от жажды и продолжить многолетний род, то Чонгуку временно нравится, когда он задыхается. Когда он здесь один, способен дышать по собственной воле и без одурманенного разума наблюдать за парящими перистыми облаками. Когда белый и голубой цвет — цвет неба, а не волн и ванных плит. Не фиолетового лабиринта с отблесками голубого. Издалека, с вида высоких скал произрастает ель, жёлтая сосна и пихта. Запахи душистых деревьев отсюда не ощущаются, но Чонгук уверен, что будь он поближе, то обязательно вдохнул полную грудь и пропитался исцеляющей энергией. Бездна заполнена причудливыми формами рельефа, созданными ветрами и скальными очертаниями, напоминающими людей и животных. Каменные террасы изрезаны бурыми, красными и жёлтыми пластами горных пород. Восходящее солнце прекрасно, а воздух пыльный, но так хочется его вдыхать. Он не хочет спрыгивать. Не здесь, не сегодня, не в эту минуту. Не таким способом. Чонгук подходит к самому краю, и свесив ноги, усевшись, улыбнулся. Такая тишина давно не посещала его затуманенный разум. Но он его освобождать не намерен, потому что, если не сейчас, то мысли потом обрушатся, словно песчаная лавина, и сделают лишь хуже. В тысячи раз, потому что теперь Чонгук способен ранить не только словами. Почему Чимин ничего не ответил? Почему застыл на словах, будто не знал всей истины и прикидывался, что это никогда не сможет ранить его? Чимин всегда был солнцем для него, светил вечно и непроглядно, унося проблемы за собой. Но мрак непредсказуем: он может явиться тогда, когда очень плохо, когда хочется рвать и кричать и в итоге лишь добивает, уничтожая человека. Он может появиться совсем внезапно, неожиданно пугающе, и если стойкий человек сможет выдержать и откинуть эти мысли на потом, притвориться что ничего и не произошло, а потом страдать глубокой тёмной ночью, когда никто не наблюдает своим зорким осуждающим взглядом, то слабый человек сожмётся и не вытерпит, разрушится по крупицам в том же самом месте. Под осуждающий и мерзкий смех тварей. Для каждого мрак свой, но что значит, когда этим мраком управляешь? Существо может превратить этот мрак в свет, или же, добавить ещё большей порции, приправить похотью, истерическим смехом и свихнувшейся психикой. Тогда никто не поймёт, никто не осудит, потому что это существо — судья, решающий вынести приговор для каждого. Казнить или помиловать. Пощадить или разрушить. Для каждого, кто даже не вылез из тени своей трусливой. Чимин мог поступить иначе. Мог подойти, успокоить и обнять изрядно нервничающего друга, сказать сладкие слова любви и отчасти исцелить прогнившую душу, но что он мог сделать, если мрак накрыл неожиданно? Он не слаб. Он силён, но фраза застала врасплох, и кроме как застыть, забыться и укрыться темнотой, словно защитным куполом, ничего не оставалось. Не может быть сильным вечно, как и остальные, он не робот и не маг. Чимин не Чонгук, который неосознанно передаёт часть боли Хосоку, даже не хотя этого. Не хотя причинять ещё большую боль, он внезапно раздал её и отчасти исцелился сам. Но обезумел ещё больше. Чимин тот, кто эту боль собирает и бережно хранит под замками. Чимина уже самого от этой боли беречь нужно и защищать под замками. И Чонгук больше всего на эту роль подходит, только неконтролируемость мешает, рушит всё, не видя границ. Из-за этого рушатся их бережно построенные отношения. Это ранит их обоих. Почему Чонгук самолично всё в пепел превращает? — Чёрт подери эти Стражей Времени! — он резко подаётся корпусом вперёд так, что ещё секунда — и вниз полетит, мозги размажет по скалам, но лишь выпрямляет руки и сильным голубоватым холодным потоком выстреливает в скалы с громким грохотом. Мощный поток врезается, обрушивая камни, летящие вниз и разбивающиеся в ущелье. — Никто не заслуживает такой жизни! Никто! Когда ранишь всех, страдаешь сам, а в итоге только вред всем причиняешь! Что ты за человек такой? — кричит, разрывая глотку охрипшим голосом и руками облокачивается о каменную поверхность скал. Не безопаснее, но легче. — Ты человек вообще? Эгоист, слышишь! Грёбаный эгоист ты, Чон Чонгук! Чонгук не так много прожил, чтобы обретать себя на такое количество боли. Не так много, чтобы ненавидеть себя ещё больше. — Не забывай, что ты ещё и ранил Джина до этого. До встречи со мной, до Стражей Времени. Ты ранил его вечным игнорированием и криками, — доносится издалека тихим голосом, громкость которого прибавляется с каждой прошедшей секундой. — Ты по сей день ранишь Чимина отказом… — Я признался ему, — жалобно всхлипывает Чонгук, вглядываясь в многочисленные трещины и осыпающиеся пески размытым взглядом. Признался. Признался. Признался. — Я думал облегчу этим ему жизнь и себе. — И ты опять не вовремя, Чонгук-и. Сначала, по романтическому сюжету сказки идут слова «Я люблю тебя», а потом признание что бегал триста дней и ночей за глупой девушкой, а не «Вы мне все не нужны, оставьте меня в покое». Чимин теперь не воспримет тебя как друга, не говоря уже о парне, с которым можно строить любовные отношения. «Ты снова всё испортил, Чонгук». — Прекрати донимать меня ради своей выгоды и положения в лабиринте. Мы договаривались на дружбу, Тэмин, какого чёрта ты творишь? Хочешь чтоб я прыгнул? — Чон сжимает руками землю, не оборачиваясь на тень сзади, ногтями скребёт по твёрдой поверхности, вновь нагревая её. — Хочешь чтобы сгинул в этой пропасти? — А что если хочу? Допустим, я хочу чтоб ты прыгнул. Давай, тебя никто не останавливает. Ни твой Чимин-и, которому ты всегда разбиваешь сердце. Ни Сокджин, родной брат, который воспитывал тебя с самого детства из-за слабости матери прикоснуться к вам и не получить очередных ударов от мужа. Ни Хосоку, который окунул тебя в омут Стражей Времени и сделал тем, кем ты являешься сейчас. Ни Юнги, который тебя сначала возненавидел, а потом проникся, потому что ты сходишь с ума из-за сумасшедшего разума и вишнёвых сигарет на балконе. Они не остановят тебя, малыш. Ты никому не нужен, потому что все спасают и жалеют тебя, словно искусанного громадными псами полумёртвого щенка. Сначала я думал что ты исправился и заслуживаешь уважения, Чонгук. Что ты Чон Чонгук — Страж времени и пространства. «Они не остановят тебя, малыш». Не нужен. Он в действительности никому не нужен. Слабый Чон Чонгук, которому нужна помощь и подставленное крыло, чтобы уберечь себя от ран. Не нужен единственной семье. -… Но ты просто маленький беззащитный Чонгук-и, не способный защитить себя. Он задерживает дыхание и пытается не начинать отсчёт до десяти. Только не числа, только не эти чёртовы числа. Только не время до его смерти. Чонгук не хочет умирать. Не здесь, не сегодня, не… По спине градом осыпаются мурашки. Ничтожен. — Так кто же из нас проиграл и завладел разумом? Чонгук зажмуривает глаза и ногтями впивается в ладоши. Змеиный холодный шёпот проникает в сердце, замораживает. Кусочки сердца обваливаются. Тепло уже не согреет. Оно вовсе не наступит. — Ты в действительности поверил в то, что мы станем друзьями? То что я, твой прогнивший отравляющий червь, оставит в покое хотевший жить и умеющий размышлять разум? Поверил в то, что я откажусь от такой сладости? … в эту минуту. Чонгук встаёт без опоры под ногами и, открыв глаза в этот же момент, летит вниз. Перед глазами размытые лица его семьи, которые не догадаются о пропаже. Которые посмеются и скажут «Он вновь не справился. Бесполезно тратить на него время.» А Время, сволочь эдакая такая, она повторного шанса редко когда даёт. Худое тело ветром не подхватывается. Супергерой с красным плащом из сказки не спасает его. Хосок не почувствует его. А сердца будто вовсе нет. Удары не ощущаются, грудная клетка не дрожит, а разум чистейшей туманной пеленой перекрыт. Потому что Чон Чонгук — Страж Времени, который трусливо спрыгнул с обрыва каньона, поджав сгорающие крылья. Который не выдержал. Вместо сердца пустое гниющее место. Тэмин усмехается и, уловив капли взлетающих кристальных солоноватых капель и отчаяние, исчезает. Чонгук восстановиться пока не способен.*
Снег укрывает дороги чёрно-белым грязным покрывалом. Машины и троллейбусы безжалостно размазывают его, создавая мокроватые волны, взмывающие вверх. Будто зима, будто весна. Для Чонгука времена года стерлись в одну полосу. Вчера было лето, а завтра будет осень. Странно то, что при перемещении не только время суток и события меняются, но и времена года. Странно ещё то, что Чонгуку каждый раз не стирают память — тогда было бы не только жаль, с одной стороны, но и хорошо. Здесь зима продолжается около месяца. Ночью всегда было загадочно и красиво. Там своя история, свои приоритеты и страхи. Не ты их — так они тебя. Это закономерность. Тени существуют не только злые и привередливые в еде и эмоциях, но и в выборе человека. Каждый проходящий может быть кем угодно — пьяницей, привередой, капризулей; у кого-либо могут быть суицидальные наклонности или развивающаяся депрессия. Кто-то недавно потерял мать или любимого родственника. Кого-то из них покинул парень. Кого-то покинула девушка. Но теням, мыслям и личностям, выползающих из каждого угла это неважно, они бьют и не жалеют, только самодовольно смеются. Иногда к этому смеху привыкаешь. Он становится спутником жизни, ты без него — ничто. Ничто без боли. Ничто без мыслей. А люди подождут, им всё равно даже на мнение индивидуальной личности. Всё равно, всё равно… Чонгук убеждает себя, что ему тоже всё равно. — Поиграешь со мной, Гук-и? Мы так давно не играли. Наш цирк всё остановиться на месте не может, но ты — гость, которого все с нетерпением дожидаются. Гость, которому позволительно всё, — тягуче сладко, произносит писклявый голос, сквозь которого явно слышится улыбка и отрывистый нервный смех. Улыбка на редчайшее предложение, от которого отказываться — грех. Он слышит преследующий голос уже на протяжении всего пути. Кто-то неизвестный, больно напоминающий клоуна с испорченной психикой, жизнь которому жестоко изуродовали и бросили выживать. «Привет, я Грегори! Меня совсем недавно приняли, и кто-то нашептал, что я должен рассказать тебе мои сны. Кто-то очень злой, он так сильно злится когда его указания не выполняют. Он лично наносит мне грим. Тебе нравится мой грим, Чонгук?» Грегори идёт по пятам, часто спотыкается, будто неуклюже, уродливо и хрипло смеётся, и лепечет о цирке, о зеркалах, окружающих их гримёрку, о новых участниках цирка, об их крепкой дружбе и старых зрителях, подолгу дожидающиеся совместного выступления всех членов. Все участники там друзья. — В конце всех нас ожидает потрясающее шоу. Это так волнительно! Возвращается Он и рассказывает нам о характере людей. Он бывает разный: добрый, злой, вредный, непредсказуемый, нерешительный, взрывной. Да ты и сам-то знаешь, это так, для наглядности, — клоун вновь издаёт смешок, и, шаркая носками костюма, немного ближе подбегает к Чонгуку, пытаясь заглянуть за плечо заинтересованным взглядом. — Ты вредина, Гук-и. Чего прячешься? — От тебя воняет кровью, — брезгливо отвечает парень, стараясь не оборачиваться. В глаза заглядывать запрещено. Куда угодно, но только не в глаза. Чонгук уверен, там глубокие края неизведанные, устрашающие и поглощающие навсегда. Буквально. — От тебя воняет человечиной, но я же нос не морщу! Надо тебя обмыть, — задорно говорит Грегори, слегка поморщившись. — А! Точно! В самом конце, когда в зале потухает свет, Он разрешает нам отгрызать конечности зрителей. Это самая лучшая награда для цирка, самая сладкая и ценная монета, — он кровожадно облизнулся. — Слышать их крики и слащавое «Помогите!» так весело! А тебе было бы весело? Клоун Грегори выглядит не самым лучшим образом: длинные тёмно-зелёные волосы, разделённые кривым пробором посередине и зачёсаны наверх. Кончики повисают безжизненно. Пряди спутаны с клочками пыли и снега, ошмётками тёмной капающей на асфальт крови и разрушившегося дерева, белый грим на лице испачкался и потрескался крупными трещинами с добавлением тонких бровей-палочек, красного надувного шара на носу, и не зашитых крупных глубоких ран, кровь из которых хлещет и пачкает костюм. Большой синий шёлковый переливающийся под светом фонарей бант в крупный белый горошек повязан на его шее, свободный большой цветастый костюм с разноцветными треугольниками различной формы болтается и раздувается ветром, как и не закатанные рукава на руках. Растягивающиеся резинки обхватывают ноги чуть выше стопы и ниже щиколоток. Но Чонгук не видел его внешности. Лишь раз, когда в переулке тот выбежал и сказал безобидное, по словам клоуна, «Бу!». Тогда это было в полумраке. Чон испуганно отскочил и по инерции выпустил часть магии, от которой клоун поёжился и рассмеялся со словами «Не дерись! Я пока безобидный». Это «Пока» его не успокоило. Чонгук тогда, пересилив подрагивающие ноги, пошёл по зимней дороге, уткнувшись в воротник. Он чувствует этот отвратительный запах — запах мороза, прогнившего гноя и солёного желтоватого подгоревшего попкорна. Прямо за спиной звонко лопается красный шарик. Подпрыгнув от испуга, Чон больше опускает голову, моля проклятые руки загореться синим и переместить его в любое место. Лишь бы подальше от этого. А Грегори только смеётся. — Ты боишься шумов, как так можно? Наши зрители любят шум. Давай я покажу что такое настоящий шум? Будет так весело, — клоун радостно подпрыгивает и вдруг исчезает, примолкнув. Чонгук сделал вдох-выдох и зажмурился, остановившись. Его трясёт, и неизвестно от чего — от холода ли, или от клоуна, неизвестно откуда вылезшего. Затишье перед той самой бурей. Чонгук оглядывается одними глазами и ступает один шаг. — Мне нравится кровь, Гук-и! Она такая горячая и сладкая, — сверху, над уровнем неба раздаётся смех и звук лопнувшего шарика. Наверняка красного. Наверняка их множество, настолько много… Что они отражаются в ушах. Чонгука придавливает к заснеженной дороге волна жидкой, как вода чёрно-красной крови. Он челюстью и грудной клеткой ударяется и шипит, уткнувшись в комки носом. Колени продолжает тянуть. Тело трясёт от горячей и обжигающей температуры крови, совсем не той, когда ванну принимал. Та на несколько градусов холодней кажется. Парень пропитался этой липкой жидкостью, словно противной слизью накаченной. Чон кашляет, сплёвывает горькие сгустки, вставшие поперёк горла и пытается подняться на тянущих мышцах. Ноги дрожат, держать не способны, а звон затмевает шум скрипящего снега и остающихся следов. Снег ещё больше холодит, ещё больше морозит и дрожишь от холода сильнее. Он вскидывает голову наверх, а в ушах снова смех раздаётся, от которого он укрыться не может. Чонгук обнимает себя за мокрое и хлюпающее тело, переступает собственный силуэт, отпечатанный на замаравшемся снегу. Идёт дальше, забыв про испорченный телефон и наушники, про кровь и чёртового клоуна, следа от которого не осталось. Будто Чонгуку почудилось. Он доходит до квартиры, оставляя стекающие разводы крови и стучится дрожащей рукой. Смыть всё это кажется наилучшей идеей за весь остаток вечера. А как смывать это будут прохожие и квартиранты — это не его проблемы. Никто свидетелем не был, лишь тени и насмехающиеся голоса, от которых не перестаёт голова болеть ежедневно. Голос родного брата ведь успокоит? — Просто кошмарный сон, ничего более, — тихо выговаривает он, прикрыв свинцовые веки. Идея спрыгнуть с того каньона ещё раз не кажется бредом. На часах час с лишним ночи. — Боже, Чонгук, я так беспокоился за тебя! — встретивший его брат притягивает в крепкие объятия, сжимая и укачивая. — Ты снова ушёл без предупреждения. Хосок хотел уехать сегодня домой, но из-за твоей пропажи задержится ещё на ночь. Он места себе не находил, — Джин отстраняется и хмуро оглядывает брата. Для Джина Чонгук выглядит так, каким и уходил: зимняя чёрная куртка, чёрная толстая толстовка и порванные в коленях тёмные джинсы. Только мелкие ветки от дерева в волосах спутались, да пыль осела, которую брат заботливо отряхнул. Для Чонгука он сам, с ног до головы облит литрами горячей дымящейся крови, и окружён отвратным запахом металла, от которого горло сдавливает в тошнотворных позывах. — Ты вымотан. Я не буду спрашивать где ты был, лучше иди в душ и ложись спать. Я оставлю к комнате ночник, — тихо говорит Джин, улыбнувшись и отходя от брата. — Ты… Т-ты ничего не видишь? — дрожащим охрипшим голосом шепчет Чонгук, неверяще посмотрев на родственника. Ему не могло всё показаться. Он не сможет справиться с кошмарами в одиночку. Точно не в этот раз. Точно не тогда, когда Чонгук способен заснуть и не проснуться по-настоящему. — Ты устал и запутался в деревьях, как полагаю. Не стоит устраивать из этого трагедию, пустяки, — он легко взмахивает рукой и подталкивает за спину шокированного, не способным вымолвить хоть слово парня по направлению к ванной комнате. — Не будь долго. Я не лягу пока не услышу, что ты заснул, хорошо? — Сокджин обеспокоенно оглядывает растерянного Чонгука и вздыхает. — Я понимаю, но ты должен отдохнуть и поспать. Сегодня я остерегаю твой сон. «Если бы это помогло бы, Джин-и…» Чонгук, ощущая смываемую холодной водой кровь и смотрящий себе под ноги, прошептал, прикрыв глаза: — У меня галлюцинации, которые никто не видит. Никто… Кому же мне теперь доверять? Кому, когда я сам для себя лжец? По раскрасневшимся щекам скатываются хрустальные слёзы, полные огня и горечи.
