Интроверт, путешествующий во времени и приоткрывающий недра души

— Сокджин-а… — загадочным эхом разносится вдали, чистым звоном, словно шум с помехами радиоволн и монстров, захотевших поиграть. Чтобы повеселиться глупой игрой. Насытится. Мягкие трещащие искры костра разлетаются внутри камина, вспыхивая и потухая с характерным треском тлеющих брёвен. Палящее и приятное тепло греет кожу сквозь белоснежный мягкий плед, даруя то, что парню так сильно не хватает. Обжигает, заставляя стискивать зубы, но это приятно, потому что не холодно. Потому что свист ледяной морозящей бури утихает на время. Вторая половинка должна поджидать его где-то там, за заветным тёмным поворотом, который осветится ярко и тепло, когда Джин настигнет его. Она подарит ему самую лучшую из всех улыбок, расскажет о семье, интересах и заветных мечтах, к которым решительно стремится. О хобби, домашних любимцах, излюбленном чае. А может она предпочитает кофе? О ванильном или шоколадном торте, о ночных прогулках или неожиданном вдохновении. О звёздах, галактиках и вселенных, что так прекрасны в ночи и любыми ею. — Сокджин-а… Всё то, о чём думает Ким Сокджин должно сбыться. Жизнь без родной отдушины и чего-то маленького, хрупкого, словно прозрачное стёклышко, тяжела. О горящей любви и её плодов. Но сейчас, наверное, времена плохие. Тёплого света огня не было, а мечты о сокровенной девушке посещают его редко, потому что семья для него в данный момент — всё. Мнение изменчивое, но пока всё не наладится, Джин и шага не ступит из дома. Потому что за шагом следуют другие, а сдерживаемые эмоции за закрытыми дверьми разлетятся молниями. И он может предугадать, кто первый метнёт ими. — Сокджин-а… Холод ледяных рук ему страшен. Ощущать, как прикосновения тёплых рук, словно к безжизненным, не дают ответного тепла. Здесь нет магии и чудес, это температура тела человека, когда они заболевают, согреваются или мёрзнут. Когда умирают. Это естественный процесс. Но во сне, при тёплой комнатной температуре слышать протяжные тихие стоны из соседней комнаты становится нервирующем чувством. Нервирующем беспокойным за чужую жизнь. Для Джина становится чётким понятием то, что у Чонгука появились проблемы со сном ещё заведомо до его приезда. Он часто поднимается во сне, чтобы невесомо поднести палец к носу и проверить дыхание, как делают взволнованные мамы с годовалыми младенцами. Также это может быть излишняя паранойя, но Джину выбирать не приходится. — Не дай Чонгуку узнать правду, которая ранит сильнее осколков. Это станет решающей точкой. Это неясное будущее, и правда вскоре вскроется, но он не готов, пока сам не придёт ко мне в руки. Это больное место, скрытое кровавыми бинтами. Не дай ему сгинуть… Джин спросонья приоткрывает один глаз, приподнимаясь на слабых подрагивающих локтях. Мутным зрением улавливает изумрудного цвета сияние поблёскивающего в свете луны тумана. В комнате ощущается недавнее присутствие знакомого, но такого далёкого и загадочного человека и оставшееся чувство защищённости и безопасности. За стеной судорожные стоны стихают. Чонгук оставшуюся ночь дышит размеренно. Был ли это сон?

*

Утро добрым никогда не бывает — так думает Юнги, открыв глаза и не заставив возлюбленного в постели. Она в миг стала пуста и холодна, как тогда, когда Мин каждую ночь возвращался домой. Тогда жить не хотелось, но он насильно впихивал в себя счастье, неизвестно откуда взятое. Наверное, он играл роль вампира, высасывающего из жизни людей эмоции. Правда, всем своим существом Юнги напоминает больше шипящего и агрессивного при всех кота, нежели бессмертного вампира. Только и кот этот непростой; он рассудителен и важен в жизни одного человека, словно воздух. Юнги раздражается, сильнее закутываясь в тёплое одеяло, сохранившее естественный запах парня, и перекатывается на другой бок, прикрыв глаза. Зачем ждать кого-то, когда все бросают? Эти мысли мимолётно посещали его голову до тех пор, пока заветный лучик не осветил тёмное пространство. — Утро сегодня необычайно спокойное, — зевнув, разлохмаченный Хосок появляется в дверях, медленно семеня в уже освещённую холодным светом комнату. На часах девять утра. — Это подозрительно пугающе, если учитывать недавние обстоятельства. Хосок напоминает ангела в демоническом облике. Утром он сонливый и спокойный, часто медлителен, но это только на руку. Юнги слишком соскучился по нему. Для каждого из них миг ценен, словно последняя частичка сгорающего пламени любви. Для Юнги эти миги стали ещё ценнее; страх, бегающий по позвоночнику спины не прекращается ни на секунду. Он загадочный и пугающий, но Мин чаще игнорирует его, чтобы не паниковать лишний раз, не пугать Хосока и всех остальных. — Это всё не просто так, я не верю в это, — хмурится Юнги, устремив задумчивый взгляд на парня. Хосок останавливается, вскинув бровь. — Ты не считаешь это странным? У Чонгука не пойми что происходит каждый день, и о половине мы даже не догадываемся. И ты тоже, Хоби. То что у Чонгука появились способности управлять Временем, это не значит то, что он всё тебе рассказывает и приоткрывает сознание. Да, ты можешь войти туда и повлиять на Гука, но это мало что изменит. Сознание не подсознание, они отличаются друг от друга, помнишь? — Помню, — Чон поджимает губы, сгорбившись. — Мне так страшно за него. Чонгук ещё многое не узнал, но если он и не расскажет, то как я смогу уберечь его? — Хосок смотрит опечалено, так, словно всё разом навалилось на него, а помощь вот она, рядом, вот только от помощи этой парень отказывается, чтобы справится самостоятельно. Юнги бы настаивал и упрямился, но ему это незачем, потому что Хосок — тот, кто сможет справится один, которому лишь присутствие рядом с энергичным человеком нужно для поддержки. Юнги для Хосока батарейка. Без батарейки он разрядится, и освещение со временем станет ослабевать всё больше и больше. И тепло угаснет. — Вы так или иначе связаны, независимо от того, скрывает Чонгук боль или нет, — успокаивающим тихим голосом проговаривает Юнги, улыбнувшись. — Иди сюда, — он неторопливо расставляет руки, призывно приглашая. Хосок ныряет между ними, ложась головой на грудь и оживлённо подкрадываясь руками под футболку, оглаживая нежную кожу спины. Носом он щекочет парню грудь и горячим дыханием невольно обдувает соски, от реакции которых выступают крупные мурашки. Цель не возбудить, цель дать понять, что мы будем согреты друг другом в холодные времена. — Не бойся, Хоби. Мы же команда и поможем друг другу. — Если ты не будешь лениться, — бурчит парень, пряча улыбку. — Ты должен тренироваться усерднее, чтобы помочь мне, когда я окажусь в сознании людей. Если что-то пойдёт не так и я не могу контролировать это. Поможем друг другу, Юнни? — Терпеть не могу это прозвище, — с отвращением произнёс Юнги, сморщив нос. Хосок с удивлением приподнялся, вопросительно заглядывая куда-то на лоб парня. — Мать меня так называла, когда в последний раз в жизни ударила меня. Больше я не позволял себя трогать. Она тогда подсела на сильное действие наркотиков и будто свихнулась с катушек. Это прозвище… ассоциируется с тем, что я должен повиноваться каждому и не перечить, — на секунду голос Юнги сломался и осип совсем, а он тяжело сглотнул. Хосок пожалел, что несколько секунд назад придумал новое прозвище. — Ты свободный в действиях человек, малыш. Я полностью под твоей властью. Прости меня. Давай построим новые счастливые воспоминания? — нерешительно предлагает Хосок, приподнимаясь на локтях и приближаясь совсем близко к губам парня. Юнги поджимает губы и старательно сдерживает неожиданные слёзы. Память о матери больна, словно надоедливая больная колючка, не хотевшая отцепляться спустя много лет. — Новые счастливые воспоминания, потому что люблю тебя, Юнги, и никогда не сделаю больно. Никогда. Я не позволю чтобы ты поддался чьему-либо контролю. Я оберегу тебя от всех проблем, потому ты заслуживаешь этого, потому что ты — самый светлый человек, которого я знаю. Обещаешь мне, что мы не бросим друг друга? Хосок в двух сантиметрах от губ, а сердце Юнги выпрыгивает из грудной клетки, грозясь разорваться. Вся горечь вмиг уходит, а осадок спадает. Потому что он нужен Хосоку словно воздух, как и Хосок ему. И прозвище роли не играет, потому что Юнни не Юнги. — Я обещаю, — всхлипывает Юнги, подаваясь вперед и прижимаясь к губам парня. Хосок сразу берёт инициативу на себя и втягивает его в глубокий поцелуй, нависая сверху. Сердца у обоих бьются в одном ритме.

*

— Я не хочу чтобы это продолжалось. Не хочу, не хочу, не хочу. Мне не нужно знать этого, чтобы быть в опасности. Чтобы быть в безопасности, — торопливо проговаривает Чонгук, откидывая голову и облокачиваясь о холодную стену спиной, на которой расходятся блестящие узоры инея. Волосы насквозь промокли от снега, что валится, не останавливаясь. — Я в безопасности всё равно не буду. Перед глазами тёмно-красное небо с проблесками чёрного. Там гром бушует, сверкает, будто злость и недовольство вымещает, заставляя дрожать от страха и холода. Холод чувствуется всем телом и душой, обездвиживая. И не сказать, что насильно, потому что, возможно, Чонгуку это было необходимо. Метка на плече холодит, будто проткнутой иглой, как и кончики пальцев. Вены на руках вздуваются от напряжения. Голова раскалывается. Черная безликая блуждающая тень порою улыбается кровожадно, пасть резко вылезает из темноты, с щелчком замыкается возле кончика носа Чонгука, а кривые пальцы играются с прядями, перебирают тонкие волосинки, оставляя стекающую липку смолу. «Кто в этом мире всех сильней? Лишь он, лишь он дарует счастье. Тот, кто равновесие разрушает, кто качели эти раскачивает и в водоворот закручивает. Чонгук… мы идём гулять. Я научу тебя убивать. Кровью насыщаться, водой отравленной наслаждаться и ядом лёгкие питать. Ядом… самым вкусным, коим пою тебя я.» «Коим напоим тебя мы…» — слышится после фразы единогласным эхом. Чонгук зажмуривает веки и кричит беззвучно, прям в душе, чтобы и звука снаружи не издать, сгибается, потому что пасть с белоснежными зубами без предупреждения смыкается на метке, прокусывая кожу насквозь. Она трескается и лопается под напором, горит, словно острым лезвием ножа по нежной коже режут и шершавым языком проходятся. — Я научу тебя убивать, — еле слышно проговаривает Чонгук, дрожа. Слезинки скатываются по щекам. Только не слёзы. Всё что угодно, но только не слёзы. — Я научу тебя убивать… Снежная метель завывает в ушах, свистит как пурга. Безразмерная футболка пропиталась водой, а кожа под тонкими свободными штанами онемела. Буря и метель — два в одном, а чёрные когти и смола, вылезающие и ползущие по стенам, оплетают балкон и уголок, куда он забился. Всё началось с курения. Только не вишнёвые — вкус казался горьким и противным, не таким как раньше, будто прогнившим. А потом настигла резкая темнота и головной удар в правое полушарие, но только внутри. Снаружи вдалеке продолжали петь синицы. На балконе, кроме самого Чонгука и медленно падающих хлопьев, никого не было. Он ввалился куда-то на пол, согнувшись от боли и потемнения в глазах. А потом светлое небо окрасилось в красный. Он дома один. Он помнил, что был один. Дышать становится труднее, будто воздух стремительно заканчивается. — Убивать себя кажется намного заманчивее, потому что так ты поймёшь, что живёшь. А теперь медленно умираешь, — усмехается Чонгук, играясь с дымком на пальцах. Смеха нет. Дым вздымается к небу, раздуваемый лёгким ветром, а в ушах вместе смеха звон. Но улыбок нет, чёрных теней нет. Лишь… — Тогда это казалось нереальным, а сейчас кажется, что сходишь с ума. Явь это, или сон, уже неважно, когда ты преследуешь меня. Потому что знаешь что я вижу. …Тэмин. Чонгука больше не трясёт. Вмиг всё переменилось, и вот он сидит, как ни в чём не бывало, и разговаривает сам с собой, как другим кажется. — Тебе всё кажется что ты один, но это бред, иначе ты бы свихнулся. Я лишь контролирую, чтобы ты не выбросился с окна, — равнодушно поясняет он, стоя по противоположную сторону от парня и устремив на него злорадный взгляд. — Тебе наплевать на меня, Тэмин, не прикидывайся хоть ты, — усмехается Чонгук, выпустив окурок из заледеневших пальцев. — Ты это я, а я себя уже не понимаю. А доверять тебе… Делать мне нечего. Тогда точно безумцем стану. «Мне не наплевать на тебя, Чонгук-и.» — Мне кажется заманчивым не то, что мы видим реальные галлюцинации, а то, что ты сидишь здесь почти обнажённый и мокрый. Я-то не чувствую, но ты заболеешь. Чонгук сидит здесь уже второй час, мечется чтобы не сигануть с балкона, потому что внезапные тени и сверху налетают. Раньше это было только в зеркальном лабиринте, но сейчас это может произойти и в метро, когда он ездит в центр, и на улице, когда переходит дорогу. Он это не контролирует. Однажды Чонгук загнулся от боли в спине прямо на дороге и никто, никто из жителей ему не помог. Но Тэмин там был, усмехался и говорил что он так и не научился воспринимать боль как должное, как единое целое с организмом. Чонгук тогда просто не обратил внимания, но позже почувствовал, как, чёрт возьми, всё ещё его клон тащит его же тело в зеркальный лабиринт чтобы вылечить. А потом Чонгук проснулся на кровати с затянувшимися, будто после тренировки, мышцами. И боль исчезла вовсе. Почему Хосок не пришёл, Чон знать не желает. — Ты серьёзно? — Чон выпускает смешок, не прикрывая белоснежную улыбку. Такую, какую он не способен убирать из-за собственного смехотворства. — Решил позаботиться обо мне спустя столько времени переубеждений? Что на тебя вообще нашло? — Я не хочу чтобы ты был слабым, так игры быстро закончатся. Ты упрямый, Чонгук-и, и на переубеждения не поведёшься, пока сам не поймёшь, что для тебя это будет значить. Пока все не посчитают тебя безумцем, — негромко говорит Тэмин, вертя в руках воздух, подчиняющийся ему, словно собачка. Так забавно выглядит, будто он чудак какой-то. — Поздно. Для них уже со мной что-то не так. Мне наплевать на себя, наплевать на эти чёртовы галлюцинации, главное чтобы я никого не поранил, — повторяет чуть тише, больше убеждая себя, чем кого-либо. — И вообще, — Чонгук вздыхает, запуская пальцы в мокрые волосы и разлохмачивает их сильнее. — Почему я продолжаю высказываться тебе? Ты и так всё знаешь. — Потому что кроме меня тебе никто не поверит. Горячие ладони ложатся на ледяные плечи. Чонгук от неожиданности вздрагивает, оборачиваясь назад и в немом вопросе приподнимает брови. — Нарисовался здесь, герой-спаситель, — усмехается Чон, отворачиваясь и вглядываясь в перистое красное небо. — Проблемы? — коротко интересуется Юнги, присаживаясь рядом на грязный пол балкона. — Никто не заметил как ты встал. — А ты как думаешь? — безэмоционально спрашивает Чонгук, кидая на него усталый взгляд. Чон и не спал. Он насильно принимает снотворное, чтобы заснуть, потому что ползучие руки из-под кровати оплетают его тело в сонный паралич. Потому что обезумевший Тэмин не ведает что творит, проводя наэлектризованными пальцами по эрогенным местам. По шее и спине, которые покрываются мурашками. Чонгук тогда не выдерживает и слабо стонет в зажатую зубами руку, выгибается, пока клон покрывает засосами-синяками его тело и пресс. Тэмин не остановится, пока не увидит закатанных глаз и судорог экстаза. Он — похоть, и мольбы Чонгука для него нежный звон колокольчиков. А Чонгуку мерзко от самого себя, потому что Чимин лишь слышит тихие всхлипы за стеной, будто Чонгуку кошмар снится. Ему больно. Чтобы закрыть глаза в темноте и не бегать взглядом требуется много усилий, которых у Чонгука в данное время с дефицитом. И молится, чтобы Тэмин сегодня не заявился. Но он продолжает потом вслух вспоминать затуманенные действия Чонгука, лежащего под Тэмином. — Думаю ты устал, — лишь выговаривает Юнги, садясь в позу лотоса. — Конечно он устал, не спать-то столько времени и слышать вечное клацанье и свист возле ушей. Ощущать мои пальцы на шее, задыхаться, но не произносить ни слова, потому что я не позволю. А подсознание всё-таки не даёт обуздать. Упрямый кролик, — слащавым голос поёт Тэмин, улыбнувшись. Свежие воспоминания горят на подкорке, словно бумага на огне. Он чувствует сковывающие цепи на его теле, даже если Чонгук спиной сидит, невысказанные фразы и эмоции, которые хочется выплеснуть. И раздавить с хлюпающим звуком, облизывая пальцы. Сладость. — Тебе кажется, — пропустив между ушей слова клона, сказал Чонгук, пожав плечами. Юнги не видит и не слышит ничего из того, что может Чонгук. Это даже настоящее спасение и боль, непонимание одновременно. — Или же у тебя паранойя. — Ты не можешь постоянно утверждать то, что ты в порядке, Чонгук, — Мин стискивает зубы, чтобы не выразить раздражение и жалось, не накинуться на него от злости. — Мы все видим, что ты меняешься. И я не Джин, Джин не знает что с тобой, но-мы то с Хосоком не слепые. Мы не знаем как помочь, потому что ты скрываешь то, что с тобой происходит. У тебя не то чтобы в голове, но и перед глазами может происходить то, что мы никогда не увидим, — Юнги оборачивается и смотрит на парня обеспокоенно и слегка нервно, потому что терпение раз не у всех, то у него точно заканчивается. — Ты прав, угадал, — без интереса утверждает Чонгук. — Я изменяюсь. Но вам это знать ни к чему. Я просто… Сейчас Чонгук по-настоящему стал тем, кем был в начале, когда ему было невыносимо страшно. Когда первый раз изменил его подчистую для самого себя. Чонгук ощущает, что по утрам, и зачастую каждый час, его тело выталкивает кто-то, будто неожиданный толчок вперёд, выталкивают сущность, дух, и потом приходится пару минут приходить в себя, чтобы выровнять дыхание и притвориться что ничего не произошло. Он знает что должен предупредить кого-то, чтобы они не сходили с ума от волнения. И если не Хосок и не Джин, то Юнги предельно ясно передаст его чувства и мнение до того, как Чонгук вновь покинет их. А Чон уверен, это произойдёт незамедлительно через несколько часов. Он вздыхает, опуская голову. Как сложно принять и понять это. Чонгук вновь вскидывает голову, встречаясь взглядом с ждущем Юнги. — Я… Я скоро должен уйти вновь, Юнги. Снова должен переместиться неизвестно куда. Я до сих пор и не научился это контролировать, — усмехается от горечи. Как же предсказуемо. — Если я пропаду следующим утром или через несколько часов, побереги их. Хосок не должен пойти следом, а я знаю, что мы связаны и он сможет вычислить куда меня перенесло. Он не сможет туда попасть, я уверен, — интуиция говорит ему это. Он доверяет ей. — Мне кажется для него там будет опасно. Джин… Он снова будет волноваться. Я так его люблю, очень сильно. Всех вас. Я так обесцениваю вас, что утопиться в объятиях смерти хочется. — Я помогу с этим, — смеётся Тэмин, разглядывая напряжённого знакомого Чонгука, от которого веет опасностью. Тэмину Юнги не нравится. Очень не нравится. — Заткнись, — тихо бросает Чонгук себе под нос, кидая на Тэмина раздражённый взгляд. «Всё для тебя, крольчонок.» — слышится в ответ. Юнги недоуменно следит за другом, хмурится и не понимает. Чонгук продолжает, поднимая голову. — Не дай им разойтись друг от друга, прошу. Вы — всё что от меня осталось. Просто… Ощущение, будто это вновь произойдёт. Я не хотел чтобы вы проклинали себя в этом, что не уследили и не попрощались. Я хочу вернуться, но не знаю как долго это продлится. В прошлые разы на это уходило несколько дней и приблизительно неделя. Но в этот раз, в связи с обретением некоторого контроля и понятием ситуации, Время может сыграть со мной злую шутку. Не знаю как это отразится на нас всех, но ничего хорошего. Просто… Оставайтесь самим собой. Прошу вас. Если я не смогу вернуться… Чёрт, — Чонгук резко хватается на голову, и сгибается, смеясь. Ему смешно от самого себя. Он снова убеждает всех подстраиваться под него. — Какой же я ничтожно слабый. Ты слышал, Тэмин? Этого ты добивался? Чонгук оборачивается, но клона, а тот улыбается кровожадно и кивает. — Я же говорил что без меня ты не справишься, — отзывается Тэмин, склонив голову. — Твой друг уже видит как ты сходишь с катушек. — Мне всё равно кто такой Тэмин, Гук-и, — Юнги берёт ладошки парня в свои, согревая заледеневшие пальцы. — Мне всё равно, ясно? Ты мне стал важен, как семья. Дорог по-настоящему, как Хосок и Джин. Я не позволю тебе потерять себя. Я предупрежу всех, передам каждое слово, эмоцию, потому что ты важен для нас. Мы найдём способ контролировать это, мы не потеряем тебя там. Ты будешь охраняем, даже не видя нас. Мы будем рядом, слышишь? Ничего не бойся. Чонгук смотрит растерянно, а глаза то на мокром месте, потому что Юнги важные и значимые слова говорит. Юнги, а не кто-то другой. Чонгук понимает, что Мин Юнги — не ледышка. Юнги один из них. Чон кивает, соглашаясь. Конечно, бояться он не станет, пока не пропадёт. — Ты тоже необычен, да? — как-то отчаянно и печально произносит Чонгук, склонив голову. — Я похож на вас, только несколько отличаюсь. Но это не нужно знать, чтобы понять, в безопасности ты или нет. Рядом с семьёй ты всегда будешь в безопасности. За спиной Мин Юнги чёрные электрические искрящиеся щупальца с текущей смолой и красно-чёрный гром. Но Юнги светлее их всех. — Спасибо вам, — шепчет Чонгук, приближаясь и складывая голову на острое плечо. Мин нежно поглаживает его по волосам. В безопасности. — Я не пропаду. Не пропаду… «Тот, кто равновесие разрушает, кто качели эти раскачивает и в водоворот закручивает.» Снег продолжает бесшумно валить, попадая на обнимающихся парней. Они наслаждаются моментом сближения и раскрытием личностей друг друга. Между ними происходит что-то новое, более родное, нежели раньше. И, безусловно, это радует.

*

«Никогда не хотел признавать, что обыденность въестся под кожу, что она сожрёт до стертости. Моя жизнь скучна, а ведь и прожил-то мало, чтобы жаловаться. Ничего не меняется: работа, сон… Кажется, что это никогда не закончится. А как же любовь? Что изменилось? Вот что: знакомство с Чон Чонгуком пустило разноцветные краски в однотонную серость, и всё начало налаживаться. Из печального исхода следует то, что к началу самостоятельной жизни пришлось приспособиться. Наши отношения с просто «Лучшие друзья» перешли на новый уровень. Уровень «Нечто хрупкое и любимое». Только словом «Полноценная пара» это охарактеризовать нельзя. Утренние поцелуи, объятия, завтрак и время, разделённое на двоих. Чонгук никогда не жалел о содеянном. Но однажды всё начало изменяться, вновь покрываться серостью и красноватым оттенком. Чонгук стал отстраненным, а я ничем не могу помочь, чтобы не ранить ещё больше. Я больше не могу повлиять на него… И это больно, потому что Мочи и Джей-Кей были неразлучны с самого знакомства. Стали мысли сокрыты тьмой, чтобы уберечь. Но уберечь ли?» Чимин прикусывает губу, через чистое оконное стекло смотря на блестящую вдали ночную луну. «Это не я! Не я управляю собой, Чимин, это Тэмин и его клоны. Моё сознание рушится под его властью, из которого меня когда-то спас Хосок, помнишь?» Он помнит судорожные крики и слёзы. Помнит бегающие зрачки под закрытыми веками и тяжёлые хрипы. Слова. Слёзы и мольбы. Он помнит собственные слова: «Кому он это произносит?..» Чимин был в отчаянии, ему было важно, чтобы Чонгук проснулся. Важнее всего на свете. Чтобы сказал хоть-что-то. Но если соединить недавнюю фразу и давнишнюю, то тот самый Тэмин управляет Чонгуком. Что он не властен не подчиняться ему. Что Чонгук ослаб. Но… он изначально не был слабым. Точно не тогда, когда они с Джином высвободились из плена семьи. Чонгук тогда, по рассказал Джина, был молодцом. Сейчас Чонгуку очень плохо и печально, и Чимин понятия не имеет, почему он стонет по ночам. От отчаяния? От боли? От страсти? От безысходности? Чимин не знает что происходит. Сейчас друг не пытается отнекиваться и оправдываться, он как должное принимает слова и фразы, и Чимин не знает, что он тогда думает. Звучит это странно и безумно, будто кто-то другой вкалывает эти фразы, как рассасывающийся наркотик, насильно заставляет чувствовать, когда того не хочется. День за днём проходит как одно смазанное пятно, сливаясь в единую кучу месяцев и перемен. Все перебрались в квартиру Джина и Гука ни с того ни с сего, чтобы быть как можно ближе, чтобы уберечь и прийти на помощь. Но когда приходить, если Чонгук заперся внутри и улыбается, говорит что-то невнятное, сам смеётся и странно оборачивается, пока глаза блестят в преддверии чего-то. Чего? И… Кого? Чонгук притворяется что с ним всё хорошо, часто отрицает и уходит, когда не может подобрать нужных слов. Никто в эту ложь больше не верит. Чимин был уверен что Тэмин ему мерещится, но сейчас он ни в чём не уверен. Тэмин может стоять прямо за спиной. Отчего-то уверенность, что даже если бы этот Тэмин стоял за спиной и заносил нож над его мышцами спины с наслаждающимся лицом, то Чонгук бы обязательно остановил его. Прошлый Чонгук. А новый? Сделает ли он всё, как раньше, чтобы его Мочи остался в живых? Чтобы Джей-Кей вновь зажил, как раньше, вот только Чимин теперь нисколько не уверен, изменился ли Чонгук. Всё наоборот — в худшую сторону, более отстранённую ото всех. Чтобы понять и принять себя. Чтобы повиноваться. Чимин слышит судорожные быстрые вздохи и выдохи. Он пару минут лежит, не решаясь вставать с постели, чтобы не причинить дискомфорта другому человеку, не нарушать его личное пространство, но лишь сильнее убеждается, что чем больше он ждёт, растягивает время — тем сильнее становится хуже. Пак тихо, лисьими шагами, ступает в другую комнату. Светлый слепящий свет от ночника проникает в тёмную неосвещённую комнату, отражая тени стоящих по периметру предметов. Чонгук даже не щурится, не поворачивается, видя друга в дверном проёме; сидит с выпрямленной спиной, перебирая кусок ткани в подрагивающих пальцах. — Такого никогда не случалось. Ты видел такое, не так ли? Не думаю что мало людей попадало в твои руки, наоборот, множество и больше. Какие они были, Тэмин-а? Злые иль добрые? Подчинялись ли тебе? — шёпотом спрашивает Чонгук у кого-то, устремляя взгляд напротив. Там нет и тени. В темноте не видать, что он выражает, поэтому крайне сложно определить, в каком состоянии парень находится. — Или ты также ждал? Чимин проходит дальше, вглубь, а Чонгук вовсе не замечает, есть ли в комнате кто-то посторонний. Пак садится рядом, плавно опуская кисть на обездвиженное плечо парня. Чон замирает и продолжает вглядываться в никуда, беззвучно шевеля губами; Чимина это пугает. Чонгук чувствует тяжесть ладони, но продолжает игнорировать, будто морозный ветерок по оголённой коже прошёлся. Ничего необычного, наваждение. — Гук-и… ты здесь? — «здесь» это не комнате, это «здесь», в подсознании, потому что потерять друга не хочется. Не хочется видеть его бесчувственной куклой. Не хочется, чтобы он не знал себя, кем является всю жизнь. забыл, какое сейчас имеет отношение ко всем близким. — В ближайшее время пробуду здесь, с вами, Чимин-а, пока не выйду за пределы, — заторможено поясняет Чонгук, с закрытыми глазами оборачиваясь, словно по интуиции, к другу. Вены на плече вздулись, пульсируют. «Пока не выйду за пределы дома и сознания.» — Оставшуюся ночь я посплю здесь, как мы делали это раньше, — решительно проговаривает Чимин, мягко утягивая Чонгука за шкирку на кровать. — И не отнекивайся, — сил на сопротивление нет, но он вообщем-то и не пытается, укладывается на матрас, сразу оплетая его руками и ногами, словно коала, согреваясь. Чимиг вдруг думает о том, что было бы неплохо, если вот так: когда Чонгук забывается, забывает о мыслях и прочей странности, просто отвлекается на кого-то. Это происходит редко, а если и происходит, то Чон кажется ненастоящим и зависшим. Не своим. Ни Джин, ни Юнги, ни Хосок не встают из-за внезапного подъёма парней. Чимин вскоре засыпает под шумные вздохи сонного Чонгука, приобнимая его за спину и ощущая тяжесть головы. А сам Чонгук не спит. Он притворяться научился и слушает. «Если порассуждать, то что у меня от жизни прошлой осталось? Книги и их написание, родные и дом. Открылась новая сторона людей, о которой никто бы и не догадался, не случись бы со мной перемещение, а за ним и второе. И третье скоро. Оно скоро, но я не готов к этому. К этому нельзя подготовиться. Когда я смогу спокойно вдохнуть?» Не проходит и более часа, когда веки начинают слипаться, и парень успевает задремать, с приоткрытым ртом пуская тянущуюся ниточку слюны на футболку друга, и машинально дёргаясь, когда ветерок проходился по голой шее и рукам. Но, не открывая глаз, и находясь в полудрёме, он начал ощущать едкую ухмылку, витавшую в воздухе комнаты с самого потухания света и ползучие ледяные руки около бёдер, словно медленно обвивающие лозы. Чимина будто не существует, он невидим, потому что прикосновения движутся к верху, по внешней стороне бедра. Чонгук закрывает глаза и старается выровнять внезапно участившееся дыхание. Мираж. Просто галлюцинации. Лишь бы это были галлюцинации. — Сколько можно скрывать настоящие чувства, Чонгук? Притворяться тем самым добрым послушным мальчиком, который любит всех и вся, а на самом деле за спиной чертыхаться и посылать этих же людей к чёрту. Так никто не делает. Высшие существа даровали нам категорию: добро и зло. Каждому выбирать по какому пути идти, но разрываться сложно. И я против этого. Против скопления людей, чрезмерной заботы и давления на разум. Но разве это не здорово? Управлять человеческим разумом, приказывать, помыкать ими. Ты снесешь все препятствия, станешь королем и будешь сверху на планету смотреть. Вечно. Это полнейший бред разума. Снова. Только без реальных видений, улыбок и смеха посторонних существ. Просто голос. К этому надо привыкнуть, и не слушать желательно, чтобы самому себе хуже не сделать. — Не хочешь развлечься? Как здорово будет прикоснуться к юному телу, пустить в его душе корни зарослей и почувствовать, как тёмные сгустки разрушающей черноты травят разум, смешиваются с кровью воедино и текут по организму, как яд. Как Чимин дёрнется в предсмертных судорогах и выгнется, как ты когда-то, а ты сможешь провести по манящему прессу, костям, и плоти… Скажи, Чонгук. Не ты ли этого желаешь?.. Чимин прекрасен. Всегда был им. Только Чонгук не тот человек, который, будучи в плохом состоянии воспользуется им, засадит ноющий от возбуждения член в непорочную девственную задницу друга, отвлечётся и избавится от напряжения, заставит Чимина сожалеть и думать, что он ничтожен. От друга можно ожидать чего угодно. Чимин не достоин такого отношения к себе, он не грешил и выполнял все приказы высших, шёл на поводу чувств и здраво мыслил. Всегда следил за последствиями, чтобы бесконтрольность не привела его к погибели. Поэтому Чимин не согласится, скажет что Чонгуку от этого не полегчает, хоть и поддастся ласкам, потому что Чонгук попробовать, будучи в полу-бреду, захотел. Пак будет выстанывать его имя так сладко, и прогибаться дугой от наслаждения и боли одновременно. Этим проблемы не решаются. Но Тэмин думает иначе. Он всегда думал иначе, с самого появления в разуме заставлял прогибаться, пока ментально, под его существенным влиянием. И Чонгук уверен, что если вдруг не голос, то прикосновения принадлежат ему. — Тэмин, твою мать, прекращай, — сквозь сжатые зубы тихо говорит Чонгук, максимально сводя ноги вместе, закрываясь. Член волнительно подрагивает, ощутив мимолётную ласку. — Не до этого сейчас. Я против. — Мне кажется это неважным. Хватит быть напряжённым. Всего лишь несколько движений, а уже покажется, что что-то изменилось в лучшую сторону. Хоть и разум потом у тебя развалится по частицам, но это такая мелочь. К тому же… Я тебя никогда не послушаю. Чонгук внезапно давится воздухом от боли. Тэмин, не появляясь даже в виде призрака, переместил руку с бёдер, и практически в кулаке крепко сжимает теперь его достоинство сквозь тонкую ткань домашних штанов. Там останутся сложно отмываемые прозрачные капли предэякулята. Чон чувствует неостанавливающуюся, растущую пульсацию и искры боли, от которых темнеет в глазах и собственное дыхание становится более слышным. Он подрагивающими ладонями медленно зажимает ткань футболки Чимина в кулак и прикусывает язык, чтобы не застонать. С непривычки вовсе кажется, словно голос пропал. — Тебе нравится это, признайся. Тягучая боль и сладость. Нравится это божественное совмещение, — Тэмин не скупается на нежности, сразу в немедленном ритме двигает рукой, пальцами сминает твердеющий член, и наверняка дышит в шею, хочет прикусить жилку и ключицы Чонгука, но сдерживается почему-то. А Чонгук старается непроизвольно не двинуться бёдрами навстречу, хотя мышцы начинают завывать от желания. Длительное воздержание от ласк даёт о себе знать, потому что собственное редкое уединение лишь раздражает и раздразнивает, заставляя потом с ещё большим осадком уходить спать и терпеть жгучие приостывшие боли. Вдобавок ещё Чимин своими словами и заботой лишь сильнее добивает. И взглядом обеспокоенно-любящим. Тэмин не показывается на глаза. Почему? — Прекрати. Я не должен чувствовать это с тобой, — сдавленно произносит Чонгук, носом утыкаясь в грудь спящего Чимина, который вообще ничего не чувствует. Фактически, Чонгука насилуют, потому что он не хочет этого. — Ты же знаешь что будет если мой уровень ежедневных эмоций превысит норму. — Очень интересно это слышать. И я бы посмотрел на то, как ты разрушаешься или разрушаешь всё вокруг. Ты должен быть благодарен, потому что не можешь видеть моих глаз, иначе не выдержишь и пяти минут. Но я твои вижу, Чонгук-и, и они не лгут. Тебе приятно, — утверждает, не даёт сомнениям закрасться в голову. Голос на несколько тонов снижается, звуча возле уха. — Приятно, приятно и хорошо, потому что моя рука уж точно лучше твоей, и это если учитывать, что я не пробрался дальше, — Чонгук моментально покрывается мурашками. Он их всей душой ненавидит. — Но это ненадолго. — Ты не посмеешь. В прошлый раз я позволил тебе это сделать, почти каждую неделю позволяю, потому что, чёрт, выбора и сил нет сопротивляться. Но в этот раз не проведёшь. Только… Ты что-то со мной в этот момент делаешь, что я наполовину остолбеневаю телом, а чувства будто наоборот повышаются и каждое движ… — он беззвучно кашляет, задерживает дыхание, изредка содрогается от неконтролируемых электрических разрядов, проходящих по телу, чувствует возле ключиц небольшую боль и удушающую хватку на горле. Не чтобы задохнуться, а чтобы сильнее повиноваться и чувствовать. Как и любит Тэмин. Чонгук не подвластен самому себе, а клон слишком силён рядом с ним. Хватка на горле не даёт нормально вздохнуть, лишь маленькими глотками, а движения руки и трение становятся сильнее, резче, более дерганными. Фирменная кривая ухмылка клона шире. Он знает к чему это приведёт. А вот Чонгуку совсем поплохело. Он откидывает голову назад и резко вдыхает согретый воздух, но доступ к лёгким будто закрыли. — Т-ш-ш, Чонгук-и, успокойся. Это нормально, я проходил такое. Придержи поток слов, — соблазнительно-манящим шипящим голосом произносит Тэмин, поглаживая истекающую прозрачной смазкой красноватую головку. Он сущностью вселился в тело Чонгука, и появился доступ к плоти сквозь одежду, даже не раздевая его. Только Тэмин лишь наполовину чувствует чем управляет, а Чонгук полноценно и намного больше. — Расслабься, малыш. И доверься. Чонгук не может доверять. Ему плохо-хорошо до головокружения. Возбуждение увеличивается, а приятное наваждение сменяется настойчивым и колющим от быстроты ритма. Тэмин прижимается грудью к горящей спине парня, гладит его через одежду и голого одновременно. Дрочкой это назвать сложно, но можно, потому что движения отличаются совершенно. Они мягкие и грубые, оба совместны. — П-прекрати, Тэ… мин-а, — воздуха совершенно не хватает, сердце разрывается от скорости. — Чимин услышит, у него чуткий сон. Я же на его груди лежу. — Мы ему не помешаем. Средь этого хаоса из двух людей, Чонгук ощущает себя сумасшедшим, потому что мечется по кровати от ощущений один, будто в эпилепсии. Это неправильно, потому что темнота давит на голову и разум, а чувства совершенно отличаются. Чон слишком быстро возбудился. — Почему ты не показываешься? Чтобы я смог тоже наблюдать за тобой, — делая маленькие вздохи-выдохи и сжимая футболку друга произносит Чонгук, быстро облизывая губы. Он покрыт мурашками-вредителями. — А ты хочешь? — прилетает ответный вопрос. Рука замирает, давая секундный передых, а Тэмин слегка шокирован. Чонгук сам проявил инициативу чтобы увидеть его. «Да.» «Нет.» Чонгук разрывается, сжимая веки. Стоит или не стоит. Что это изменит? — Да. Умоляю… Я хочу чтобы ты появился перед моими глазами, — выговаривая слова дрожащим голосом говорит Чонгук, прикусывая губу. — Ты невидим для Чимина. Он для тебя никогда не был проблемой. Он хочет видеть собственного клона. Хочет видеть эти коварные глаза и точёные бледные пальцы, видеть себя в тёмном облике. Тэмин — тёмное отражение Чон Чонгука. Он слишком в мозг приелся, чтобы отказываться от видения. Чонгук на несколько минут замирает и прикрывает глаза, ёрзая от скованности в мышцах. Чертово возбуждение. Тэмин так и не откликается, а всевозможное давление и хватка исчезает. Становится непривычно, пусто. Осторожно встав на подрагивающие ноги, парень, шагая по полу в темноте, проходит в ванную, с тихим щелчком закрывая дверь. Как же это сложно — слушать собственные непонятные чувства и идти на их поводу. Кафель морозит ноги. Чон включает выключатель на плавное свечение. Ванная комната освещается тёплым атмосферным светом, а около стены едва слышно жужжит батарея. Резкий порыв толкает его вперёд. Чонгук, ставший свыкаться с болью, ударяется о плитки, но всё равно не шипит, лишь голову наверх поднимает, разглядывая миниатюрные лампочки. — Та-дам, — слышится радостно. — Я скучал по тебе. — Я не удивлен, — с улыбкой произносит Чонгук, опуская голову и переводя взгляд на клона. Тэмин вальяжно и слишком расслабленно стоит, прислонившись выпрямленной рукой со вздутыми венами о кафельные плитки, почти вплотную прижимая парня к стене, добровольно загоняя. И дышит горячо, прямо в губы. Чонгук смотрит на своего клона, такого возбуждённого и раскрепощенного, как и сам Чонгук, и понимает: он настолько красив, как падший ангел, что у обоих перехватывает дыхание. В глазах Тэмина — медленно текущая обжигающая лава, но безопасная для Чонгука, чтобы смог почувствовать температуру. Для всех она смертельная, но он — исключение. Будто важен, чтобы можно было прикоснуться, чтобы после перехватило дыхание. На глубине зрачков нежность в движениях, томность. Чонгук не может оторвать затуманенного взгляда. У самого — море, волны у которых бьются о скалы. Море и лава. Вода и огонь. — Что между нами изменилось? — шёпотом произносит Чонгук, немного подаваясь грудью и бёдрами вперёд, соприкасаясь с ногами клона. Чон не осмеливается прикоснуться ладонью к щеке напротив, но взглядом говорит, что желает. Желает очень сильно, до плескающихся чёрных кругов в глазах. Интимность этого момента превышает все градуса горячего пара. — Многое, Чонгук-и, — это прозвище из его уст больше не кажется ядовито-противным. — Я… — Тэмин и слова не находит, не может оторваться от точёного контура губ парня, смотрит и смотрит, облизывая собственные от нетерпения. Ногти поскрипывают, проходясь по плитке. Клон руку от напряжения и множества чувств сжимает, сжимая зубы. А Чонгук всё понимает. Всё без слов понимает. — Ты возбуждён, — не сомневаясь и читая по глазам, констатирует факт, не отрывая взгляда. Собственное возбуждение болезненной пульсацией член сводит и ноет. — Как и ты. Не сомневайся, я решу эту проблемку, — вновь ухмыляется, приближаясь к манящим губам, и запуская чертей. Минутная слабость. — Кто-то говорил что не повинуется мне, не станет подчиняться и слушать. Как я и говорил: «Я причиняю вред тем, кто сопротивляется, дерзит, и пытается взять окончательный контроль над телом и разумом. Но если ты побудешь послушным мальчиком и позволишь нам сотрудничать, то мы не причиним тебе вреда.» Всё ведь и шло к этому изначально. Так кто же мы теперь друг для друга? Он делает секундную паузу, после вновь и вновь копирует фразы Чонгука, как и собственные. Помнит их наизусть. Тэмин никогда не забудет эти недели, они слишком ценны и важны. Они изменили его подноготную, и продолжают изменять в данный момент. «Ты не сможешь повлиять на меня и заточить мою личность в себе.» «Исчезни с глаз моих, пока я не придушил тебя.» «Звучит довольно-таки загадочно, не так ли? И похотливо. Представь, как ты будешь стон… Тэмин смеётся прямо в лицо застывшего парня, обнажая белоснежные зубы, и вновь заговаривает. «Похоть не по моей части.» «Но ты просто маленький беззащитный Чонгук-и, не способный защитить себя.» Он беззвучно говорит вслух, но не единого слова не срывается с губ, тогда как Чонгук всё слышит, будто речью это произнесено. Воспоминания на поверхности земли рядом с каньоном врезаются, как лёд. Но не только те, ещё и другие, когда Чонук впервые встретил Тэмина. Когда у них началось взаимодействие даже тогда, когда Чонгук ненавидел его. А сейчас он готов хвататься за крепкую спину и прогибаться волнами, прося большего. Чонгук самого себя теряет. Он больше не тот, кем был раньше. Он никогда им не станет вновь. Чонгук шипит, зажимая глаза. — Я тебя ненавижу… До такой степени ненавижу, что… — Ты чувствуешь как наши отношения налаживаются? — перебивает без зазрения совести. — Как переходят на более любовный и трепетный уровень, токсично-ядовитый, — Тэмин приближается и шепчет в правое ухо, медленно перемещая руку на талию и сжимая. Сердце его слишком быстро бьётся. Чонгук способен чувствовать по-настоящему. — Всё потому, что ты пошёл навстречу мне. Вот они, последствия, сам ощущаешь их. Чонгук ими питается и выплёвывает горько, плачет, чтобы потом попробовать снова и снова. Это механизм, въедающийся в мышцы, и Тэмин собственноручно его заводит. — Я так люблю тебя, Чонгук. Что? Эта любовь грешна и черна, её вместе с окисленными органами выплюнуть хочется. Парень зажмуривает глаза, а перед глазами лишь Тэмин, его наполняющая организм и разум энергия. Это не вывести. — Ты творишь со мной необъяснимые вещи, Тэмин. Иди к чёрту, — шипит, смотрит упрямо, но настолько доверено и уничтожительно, что самому себе в жизни не поверит. Чонгук подаётся вперёд и впивается в шершавые губы грубым поцелуем, прикусывая. Он настолько Тэмина ненавидит, что повиноваться ему готов. Улыбка Тэмина такая же, как и тогда, в той же ванной — хреновая и усмехающаяся. Он руками резко подхватывает парня под ягодицы, облокачивая спиной о стену, а Чонгук крепко зажимает тонкую талию ногами, чтобы не соскользнуть вниз, руками обхватывая плечи и сзади сцепляя замок. Он мысленно проклинает себя, свою поменявшуюся сущность и внезапные несдержанные мысли и действия. Чонгук сейчас разрывается от двух сторон, ходит вокруг да около, но выбрать не может. Остыть иль вспыхнуть? Тэмин расцеловывает бархатную шею Чонгука, эрогенную зону, которая мурашками под губами покрывается. Он прикусывает нежную кожу, оставляя синие метки, отчего парень вздрагивает, а Чона конкретно ведёт. Он ёрзает на руках и выгибается вперёд от тесноты в штанах. — Ты знал к чему сегодняшние игры приведут, да? — шёпотом, с нотками хрипоты от возбуждения спрашивает Тэмин, сжимая в руках кожу талии и начинающиеся короткие кости рёбер. — Я не знал. Только предполагал что ты начнёшь и я вновь перетерплю, уже как обыденные ночные события. Но ты одурачил, и я не смог. Не могу уже больше, Тэмин, просто лежать и терпеть. Эти вещи непривычны, и кажутся неправильными, но мне сейчас всё равно. Вообще всё равно, — нервно смеётся. Чонгука пробило на мандраж, но вовсе не от страха. Он весь дрожит, подскакивает, а на штанах давно выступило пятно. Он торопливо ёрзает и шарит по одежде Тэмина в поисках чего-то, что помогло бы снять ему эти тряпки. Он совсем забыл о том, что клон может раздеться в долю секунды. — Чонгук, стой, — Тэмин чувствует торопливые прикосновения Чонгука, он весь горит и пылает буквально, тело с каждой секундой потряхивает не на шутку, а дыхание остановиться готово. Такого бесконтрольного и распалённого Чонгука видеть хочется и всё будет правильным, без зазрения совести, только непривычно. Чонгук не останавливается, выше сбирается, на шею, и истекающим членом о пресс трется, ещё больше возбуждая не только себя, но и Тэмина. Оторвать его от себя сложно. Запах возбуждения и пота дурманом окутывает с головы до ног. — Остановись, прошу. Хватит, Гук-и — безрезультатно шепчет Тэмин, отстраняя от плеча. Хватка ног на талии чересчур каменная. — Чонгук, — не слышит, кивает лишь, а сам задыхается от возбуждения и трясется. — Чонгук! — клон отстраняется, и как можно нежнее перехватывает запястья парня, сжимает, отстраняя от себя и крепко прислоняя к кафелю. Чонгук распалённый. Его лицо раскраснелось, волосы и кожа взмокли, глаза и зрачки бегают, не фокусируясь ни на чём, грудь часто-часто вздымается и опускается. В горле сдавливающий комок. Чонгук трясется, выгибается, тянется за поцелуем. Его одежда потом пропиталась. Сквозь мокрую ткань Тэмин видит капельки скатывающегося солёного пота, которые слизать хочется, смакуя вкус топлёной кожи на языке. От такого Чонгука ведет ещё больше. Но Тэмину нужно сосредоточиться — это кажется нереальным. Он заставляет собрать остатки рассасывающегося разума, сжимая запястья и зубы. — Что с тобой? — серьёзным тоном задаёт вопрос, всё ещё придавливая его к стенке. Пальцы парня на ногах и руках подгибаются, а лёгкие электризованные судороги продолжаются проноситься по телу. Член просит разрядки. — Что? — переспрашивает Чон, медленно моргнув. — Ты неконтролируем, Чонгук-и. Малыш, ты в порядке? — Тэмин бегло осматривает его, но понять ничего не может. Он изменился, стал раскованным и горячим, но это не те признаки. Тэмин всегда ощущал себя похотливой мразью. Он не задумывался о том, нужен ли кому-то, чтобы насытиться, неважно чем — телом или душой. Он всегда был главным прежде всего для самого себя. А для других? Для Чонгука? Клон внезапно подумал о том, как проходила бы их ночь. Учитывая напористость и неконтролируемые желания, он бы разорвал парня. В буквальном смысле. Развернул бы к стене задом, и без подготовки ворвался бы грубо, из-за быстрого ритма раздирая нежные стенки, не привыкшие к посторонним, чересчур объёмным объектам внутри. Тэмин по-другому не умеет. Чон бы умолял, кричал и плакал, пытаясь убежать, но Тэмин бы не позволил, лишь боль причинил бы, какую хотел изначально. Изначально его план был таким. С самого начала Тэмин соблазнял его лишь ради этого, ради собственного удовольствия и подпитки. Но сейчас Чонгук не кажется таким, с кем стоит так обращаться. Зверя внутри себя выпускать опасно, но он сам вырывается, лишь в грубых быстрых движениях отображается, благо парень терпит, и даже со временем привыкает. Потому что Тэмин не привык так долго находится с человеком, который ранимее самого себя оказался. Он хмурится, смотря в затуманенные глаза парня. Почему он не почувствовал это? Почему не учёл маленький момент до того, как соблазнять? Почему не учёл, что Чонгук чёртовый девственник? Это должно быть заметно по стонам и рваным действиям, по податливости к врагу, но Тэмин увлёкся так, что не обратил внимания ни на что, кроме глубоких глаз и шумного дыхания. Он оказался невнимателен, но сейчас обещает самому себе, что прислушается к чувствам парня, что не причинит боль против его воли. Чонгук так и не произнёс заветное «Я в порядке.» — Ты не галлюцинация, Тэмин? — вяло спрашивает Чонгук, ногами сжимая его талию, пытаясь без помощи рук подтянутся, но выходит крайне нелепо, словно копошения червяка на скользкой грязной земле. Количество эмоций превысило норму. Чонгук опьянён. — Ты ещё реален? — Мы — здесь и сейчас, Чонгук. Мы настоящие, — сдержанно отвечает Тэмин, опуская одну руку и с осторожностью прислоняя его к пылающей щеке. Пальцы обжигает. Тэмин не боится его касаться. — Ты девственник, малыш? Чонгук замирает, приоткрывая рот. Кивает. — У нас с Чимином ничего не произошло серьёзного. Я девственник. Это было настоящее откровение, о чём даже Джин ещё не знает. Тэмин облегченно выдыхает и подаётся вперёд, немного отстраняя тело парня от согретой плитки, просовывает руки, приобнимая его. Теперь всё становится ясным. Тэмин знал что Чонгук заведётся, что он будет молить перестать, но продолжит подаваться бедрами вперёд вслед за ритмами руки, потому что приятно. Потому что хоть и запретно и грешно, но приятно до судорог мышц. И тот, кто это причиняет, тоже грешен. Он знал и видел, что парня могут переполнять эмоции, но и сам Чон не предполагал, что будет в беспамятстве от такой близости с парнем. Ведь секс у Чонгука так и не случился. Он девственник, поэтому переполнение страстных эмоций меняет его. Меняет до неузнаваемости. Поэтому его сейчас так дёргает. От этой энергии не избавишься простым выстрелом, она иная. Тэмину впервые приходится переступить через себя и заманчивое предложение, чтобы Чонгук позже не возненавидел сейчас его за это, хотя в данный период времени желает этого больше всего на свете. Впервые приходится решать, как лучше будет другим, чем себе. Для клона это дико и ново, потому что он всегда шёл на поводу собственных желаний. — Ты слышишь мой голос, Чонгук-и? Чётко? — спрашивает Тэмин, заглядывая в глаза улыбающегося парня. Тот оплетает его, словно панда, и кажется скоро замурлычет, чтобы получить желанное. Чонгук кивает. — Я понимаю твои чувства, знаю через что ты сейчас проходишь. И я бы не мелочился и взял бы тебя тут — в чёртовой ванне около чёртовой стены. Мне хочется этого больше всего на свете, это такая редкая возможность, она приманивает и призывает, — с каждым словом говорить становится труднее, а бродящие черти возвращаются. Он вздыхает и продолжает. — Но я не хочу чтобы твой первый раз проходил так — со мной, в холодной ванне и без любви. Девственная кровь и энергия насыщает лучше любого удара, она непорочная, нетронутая и прекрасная, как и чистые настоящие эмоции. Я люблю тебя, но это не такая любовь, которая нужна тебе. Она дикая, Чонгук, её ощущать, словно яд добровольно глотать, — в таком случае они оба попались. — Я не смогу спокойно принять то, что наши отношения испортятся ещё больше. Мы ведь только недавно перестали в друг друга на смерть целиться. Ты нужен другому, более нежному, который каждый твой вздох ценит, — «Чимин» — проносится в голове, но Тэмин лишь сглатывает и продолжает. — Я не смогу изменить тебя настолько, чтобы ты забыл это происходящие обстоятельства, даже будучи в полубреду, малыш. Я стал ценить тебя. Поэтому есть вариант, не такой действенный и временный, но такой же хороший и позволит нам обоим насладиться этим временем. — Мне кажется ты сожалеешь о всём том, что наговорил только что. Ты не будешь доволен этим временем, — разочарованно пищит Чонгук, прижимаясь к клону и складывая вспотевший подбородок о его плечо. — Нет, конечно нет. Я рад, что сказал тебе это, Чонгук-а. У нас будет много времени, ты ещё возненавидеть меня успеешь, — легко смеётся Тэмин, с лёгкой ношей на руках отходя от стены. В два шага он подходит к ванне и, проведя ладонью по бортику ванной, чтобы она нагрелась, сажает Чонгука на край. Тот немного отпускает шею, внимательно следя за действиями друга. «Друг» — не «враг», не «клон». Хоть он и его тёмное отражение, но сейчас друг — Тэмин, которому стоит доверять. И Чонгук доверяет. Ванна постепенно начинает набираться тёплой водой, выпуская вздымающиеся пары. — Вот так. Сейчас наберётся и мы искупаемся. — Вместе? — искренне удивляется Чонгук, держа его за руку, чтобы не упасть. Его всё равно кренит назад. Чон будто ребёнком доверчивым стал, который познать мир хочет, и поверить в элементарные вещи. Ему эти вещи кажутся настоящими существующими чудесами. Судя по происходящим событиям, выходит, они и в правду существуют. — Голыми? Прям совсем? И я тоже увижу тебя голым, а не только ты меня? Тэмин смеётся. — Гук-и, я конечно понимаю, что у тебя мозги отшибло из-за возбуждения, но это ты должен знать. Сосредоточься, пока я не притащил соску-пустышку и пелёнку для пеленания. Тогда ты точно сбежать не сможешь, — по-доброму отзывается клон, щёлкая хмурого Чонгука по дёрнувшемуся носу. — Да, мы искупаемся и увидим друг друга нагишом. Тэмин поднимает слабого Чонгука с бортика, ставит его на ноги, и, заставив поднять руки вверх, тянет футболку, отбрасывая её на пол. Он приоткрывает в удивлении рот. Юношеское тело набито синяками. Они разных цветов и размеров, в разных местах. Стройные ночи и тонкие худощавые руки обросли светлыми волосами, как и положено парням, пресс чёткими кубиками и собственной гордостью выделяются, а тазобедренные виднеющиеся косточки с тонкими синими венами приманивают, словно драгоценные рубины, блистают. Он бледен. Слишком болезненно бледен, но Тэмин выдавливает улыбку, призывая ненужную нежность и беспокойство отойти на второй план. Куда можно прикоснуться, чтобы не причинить боль? Сам учил, что терпеть надо, но сейчас всё сказанное до этого времени кажется жутким вымыслом. — Ты потрясен, крольчонок, — говорит он, тихо посмеявшись. В такой ненормальной ситуации смеяться не положено, но кто сказал что они оба — нормальные? Никто и не заикнулся. — Не скрывай такое замечательное тело от меня. Я не наврежу, обещаю. Я бы с радостью снял с тебя и штаны, но нужно сходить за кое-чем. И глазом не успеешь моргнуть, вернусь обратно, — и, нагибаясь вперёд, нежно целует в лоб, через секунду исчезая. Чонгук удивлённо хлопает глазами. Этот факт бьётся в голове шумной порхающей молью, ищущей дневной свет в ночи, следуя за ним. Тэмин не поцеловал его по-настоящему. Кружил и кружил, плечи, руки, нос, талия и ключицы, но не желанные податливые губы. Он ждал от Чонгука согласия? Дрочил и хотел изнасиловать без проникновения, но не целовал в губы. В губы. Это высшая стадия Чонгукова кретинизма. Тэмин возвращается через две минуты. Чонгук считал. — Это достать оказалось сложным, хоть и в любом случае незаметным. Некоторые магазины не работают в ночное время, поэтому достать оттуда масло и гель не трудно. Но лубрикант… Я промахнулся с выбором. Это точно не то средство, которое стоит использовать в воде, — задумчиво рассуждает клон, смотря вниз и вертя в руках украденные бутылочки. Блуждающие призраки следов не оставляют, вот и он не оставил. Чонгук выглядит расслабленным. Он уже залез в ванную, откинув голову на бортик и выпрямив ноги. Руки по обе стороны свисают, а вода с пальцев капает на кафель, расплываясь маленькими лужами. Волосы прилипли и разлохматились на затылке и шее, а грудь, с затвердевшими тёмными бусинками сосков, вздымается равномерно и медленно, будто Чонгук задумался о чём-то. Вода ленивыми пенными волнами качается вместе с дыханием, скатываясь капельками по стройному телу. Тэмин вглядывается в такого маленького беззащитного парня и хочет сжечь себя за те проклятые слова, которые он произносил. Но его сущность так же изменчива, как и чонгукова. Сегодня — спокойный и добрый, а завтра всех сожжёт, потому что выполнено одно лишнее движение. — Ты всё ещё уверен что стоит решить это? — тихо спрашивает Чонгук, открывая глаза и переводя взгляд на появившегося клона. Всё его нагое тело прекрасно, такое же худое и изношенное, только бледнее. И вены на руках. Они загадочны и прекрасны, как золотистые проблески на чёрно-белом мраморе. Чон тихо хмыкает под нос и кивает на свой колом стоящий пульсирующий член. — Эрекция может пройти самостоятельно. Всё его детское ребячество вмиг испарилось. — Может, но это будет долго и мучительно, а сам, как я уже понял, ты не сможешь подрочить, ещё и из-за такого состояния не кончишь, — клон одной фразой выбил из Чонгука все аргументы, для которых он уже было открыл рот и пискнул. — Всё настолько плохо, да? — сипит он, опуская голову. Становится стыдно за то, что собственное злое отражение унижает его за то, что пришлось так рано повзрослеть. Никто не учил его доставлять себе удовольствие, а к брату обращаться было слишком стыдно после того, как он застал младшего за попыткой удовлетворения самого себя. Маленький Чонгук по неосторожности не закрыл ванную комнату на замок. — Я хочу чтобы тебе было по-максимуму хорошо, только и всего, — спокойно объясняет Тэмин, улыбнувшись. — К тому же, поздно стрелки метать, Чонгук-и. Этот способ эффективен, но понадобится больше времени. Ты столько терпел мои прикосновения, что я удивлён, как… — Просто заткнись и сядь, пока я тебя сам не грохнул, — с нотами обиды ворчит Чон, опуская голову и поднимая верхний корпус туловища. Тэмин ухмыляется и, не расплескав ни одной капельки, залезает в ванну. Тело моментально обмякает в горячей пенной воде, даруя своё наслаждение моментом. На миг становится тяжелее дышать. Им музыка, чтобы заполнить тишину, не нужна. Они не чувствуют больше напряжения, пытаются помочь довериться друг другу, потому что ощущают одно и тоже — единое целое. И это ощущение не должно играть роль против них. Чонгук зависает на миг, пристально смотря в одну из невидимых точек на плите. Он пытается сосредоточится, понять, почему попросил об этом, почему не накричал и не оттолкнул, но мысли абсолютно несвязны. Выходит плохо. Так проходит минуты две, он и не ощущает коварно-напряжённого взгляда меж голых лопаток. Кажется, будто сквозняк заледеневает мышцы, а сердце противостоит холоду, парящую кровь по организму разгоняя. Но, почувствовав, что руки мягко начали оплетать живот, мнимо предупреждая, вздрагивает. Эти же руки, не прикладывая больших усилий, не сильно нагибают на себя, опуская тело в воду. Мелкая дрожь пробегает по телу от сдерживания и волнения. Чонгук глубоко вздыхает, и расслабляется, ложится на чужое тело, немного скатываясь вниз, но так даже удобнее. Возбуждение Тэмина упирается ему в конец позвоночника, почти около ягодиц, и теперь Чонгуку приходится искать блуждающие руки клона, чтобы отвлечься. Но грудь, что также горяча, вздымается размеренно, а ощущение сердца приносит спокойствие. — Не переживай, я не сделаю больно, — ласково шепчет Тэмин, перехватив руку и переплетая с парнем подрагивающие пальцы. — А чтобы тебе не было тревожно, подумай о чём-то приятном, например о красивой девице с шикарными загорелыми бёдрами и роскошной грудью. Тебе какие девушки нравятся? — О боже-е, Тэмин, — вымученно стонет Чонгук, закатывая глаза. — Прекрати этот цирк и верни себя прежнего. Ты не тот, кто придавливал меня к земле одним взглядом и заставлял повиноваться. Ты ради меня неженкой не прикидывайся, — немного рассерженно говорит, пододвигаясь вбок, чтобы было удобнее заглядывать в глаза и откидывать голову на плечо. — Ты тело молодое будто в первый раз видишь. То что я девственник, не значит, что я не выбирался в цивилизованный мир и не дрочил. Тем более раз ты меня уже раскрыл. Тэмин ухмыляется и приобнимает парня за плечи, целуя в макушку. — Тогда ты знаешь что нужно делать. Больше никто ничего не говорит — в их головах засела приятная медленная мелодия, которая отлично сочетается с горячей водой и разноцветными пузырьками пены. Она одинакова. Кажется, словно время остановилось лишь для них двоих, делая услугу, и это так и есть. Тэмин пропускает обе руки под чонгуковы, чтобы они оказались сверху, оплетает кольцом рук точёную талию, сжимает и бродит кончиками пальцев, добавляя мелкие разряды. Пресс Чонгука от частых напряжений вжимается в тело, а кубики рельефно ощущается под кончиками пальцев. Тэмин дышит слишком разгорячено над ухом, а парень просто лежит, переплетая с ним пальцы и наслаждается мгновением, пока это возможно. Пару минут длятся вечностью, окутываемые горячим паром. Сближаться в таком интимном плане морально тяжело, но никто не торопится. Чонгук передаёт эти взволнованные мысли через сжимания чужих пальцев, а Тэмин поглаживает и целует боковую часть лица, куда нецеленаправленно попадает. Клон начинает покрывать шею парня нежными неторопливыми поцелуями, прикосновением мягких губ к чувствительной коже лишь узел укрепляется, больше пульсирует и заставляет задыхаться. Чонгука вытягивает шею, не в силах отстраняться, потому что так приятно и нежно, так ценно. Успокаивает учащённое дыхание, и не улавливает момент, когда чужая правая рука плавно соскользнула с напряжённого пресса и медленными движениями спускается к выпирающим косточкам, оглаживая их круговыми движениями. Чонгук продолжает дрожать. Это не страх, просто то, что ему помогут избавиться от напряжения, причём успокаивая и лаская, не стесняясь, как малолетний парень, заставляет дыхание сбиваться. Чонгук взволнован. — Если бы… если бы тебе позволили выбирать между жизнью и смертью, — тихо заговаривает он, откидывая голову, но смотря на белоснежный потолок. Смотреть в глаза клону сейчас кажется непосильной задачей. — Что ты бы выбрал? — Смерть, — шепчет Тэмин, блаженно прикрывая глаза и короткими поцелуями покрывая точёные скулы, впалые щёки и уголок приоткрытого рта. Из-за ёрзанья собственный вставший член трётся о спину парня, доставляя немалое удовольствие. Он уверен, что сегодня не прикоснётся к члену и уже кончит. — Ведь лучше умереть, чем смотреть, как в глазах твоих друзей и родных угасают тёплые чувства, смотреть за болью, которая перекосит ментальное здоровье, и заставит задыхаться. Жизнь наполнена различными радостями и хорошими чувствами, но боль всё равно когда-то настигнет. Она неизбежна, понимаешь? Смерть может обеспечить холодность и бесчувственность, и лучше прожить так, в одиночестве, никого не любя, чтобы не обрести себя на муки. — Но почему ты так стал считать? Разве почувствовать любовь — это не то, чего ты сейчас хочешь? — слабым голосом спрашивает Чонгук, горячо вздыхая. Воздух становится раскалённым и слишком горячим, отчего пар выходит вместе с парами воды. Рука смыкается вокруг ствола, а пальцы клона медленно поглаживают покрасневшую головку, будто успокаивая и даруя не дикий оргазм и наслаждение, а именно приятную ласку. Именно поэтому Чон всё ещё способен задавать такие важные вопросы, для которых необходимо рассуждать. Но это не то, что Чонгуку сейчас нужно. Боль вновь даёт о себе знать, а от возникших чёрных кругов перед глазами закружилась голова. Искры щекочущего приближающегося оргазма проходятся вдоль длины полового органа, и Чонгук, сжимая зубы и руки клона, подмахивает бёдрами вверх вслед за рукой, чувствуя осиные укусы на плече. Где метка, которая сейчас не хуже чонгукового тела горит. — То, но я не способен на любовь, — спустя прошедшее долгое время негромко отвечает Тэмин, будто вспомнив про то, что слетело с уст парня. Голос громкости не требует, в ванной хорошая акустика. Чон продолжает тихо постанывать, и двигаться, то выгибая спину, то округляя, чтобы толчок был резче. И кивает с полуоткрытыми глазами, слушает. — Я способен соблазнять и убеждать. Могу чувствовать что-то похожее, дарить ласку и телесное удовлетворение. Но ментальное… Я очень сильно сдерживаюсь, чтобы не ранить тебя. — Ты мне хоть грудь проткни и выверни наизнанку, я против не буду, — несвязно шепчет Чонгук, быстро проходясь языком по пересохшим губам. — Только дай… мне п-поцеловать тебя. П-поцелуй меня, прошу, — хриплым дрожащим голосом выговаривает, откидывая голову и соблазнительно вытягивая шею. Бёдра движутся всё сильнее и резче, Чон уже не поспевает за заданным ритмом Тэмина, часто сбивается и нелепо сталкивается лобком с рукой, но упрямо продолжает, с каждым восходом и напряжением непрерывно трясётся, не выдерживая. — Умоляю, Тэмин-а… Тэмин улыбнулся блаженной улыбкой, мысленно ликует, и не останавливая руку, наклоняется, вытягивая Чонгука в запретный поцелуй, предварительно облизнув губы. Они, пребывая в пьянящей страсти, сталкиваются зубами, не медленно перебирают губы, оттягивая и прикусывая, словно дикие львы, набросившиеся на одно мясо. Тэмин привстаёт с дна ванны, несколько разворачиваясь боком для удобства, одной рукой притягивая Чонгука за лопатки к себе. Он языком обводит десна и зубы, нетерпеливо целует и рычит, слизывает кровь с прикушенной губы, потому что возбуждён так же сильно, от напряжения другой рукой ускоряясь. Для лучшего ракурса наклоняет голову вбок, и врывается языком заново. Чонгук стонет приглушённо, подрагивая, выгибается и прижимается ещё больше, потому что хватка на спине каменная. Тэмин не дает ему сдвинутся. Они поцелуем рвут друг друга на части, поочерёдно нападая. Губы опухли и искусаны в кровь, щипят, но они не отрываются, потому что недозволенно горько-сладко. Горячо, всё горит, а дыхание сбивается, заставляя отрываться и делать минутные перерывы. — Почему… Почему ты не разрешал… — с паузами говорит Чонгук, ёрзая и забираясь выше, при этом сгорбливаясь, целуя плечи. — Это было самое малое из того, что можно было сделать… — Оно оказывает слишком большое влияние на меня, — сердце о рёбра бешено стучит, но Тэмин всё равно покрывает мокрыми поцелуями скулы и шею, оглаживает мокрую спину и проходится по позвоночнику, не сдерживая рык. Чонгук всё ускоряется, царапает ногтями плечи, оставляя глубокие царапины, подрагивая в предоргазменных судорогах, но не достигая его. Перед глазами часто темнеет, но через секунду зрение возвращается, а в ушах долгий звон. — Ты так быстр, Чонгук-и, так нетерпелив и горяч. Ты мой огненный пожар изнутри души. Будто я больше не стану собой. Вода из ванной залила пол. Первый, кто войдёт туда, поскользнётся и может сломать руку. Шум расплёскивающейся воды слышен на всю ванную комнату, а незатихающие томные голоса смешиваются с тихим ветром за приоткрытыми окнами. Они никогда так не чувствовали друг друга, настолько близко и горячо, что лёгкие забивались спёртым воздухом. Что-то в мозгу Тэмина резко переключается, что он сам не успевает среагировать, из нежности становясь в едкую жгучую лаву. В глазах поблёскивать начинают красно-чёрные искорки. Вены на руках вздулись, как последние надежды на то, что Тэмин сможет удержать себя. Но всё обрушивается, когда на губах расползается ядовитая хищная ухмылка. — Кого ты представлял, когда делал это наедине, Чонгук-и? Чимина? Представлял, как Чимин отсасывает, сидя на коленях прямо здесь, когда ты сейчас сходишь с ума от моих рук? Как пошло стонет, облизывает любимые тобой пухлые губы, томно глядя в глаза… — насмешливым голосом тянет Тэмин, резко хватая парня за волосы и сжимая их у корней. Чонгук выгибается почти до хруста костей, и стонет протяжно от боли и досады одновременно. Рука застывает, зажимая дырочку уретры. Тэмин улыбается лукаво, а в глазах уничтожающий огонь. Чонгук не отводит взгляда, глядя исподлобья и немного зажимает ноги. — Вот так ты представлял это с ним? — Замолчи, — процеживает Чонгук, закрывая глаза. — Заткнись. — Это не любовь, Чонгук. Это отравление. Я твой огонь, и ты будешь плавиться под какой температурой я посчитаю нужной, подо мной когда захочу, и где захочу. Ты не смеешь не повиноваться, пока я не раскрошил тебя к чёртовой матери, — злобным голосом говорит Тэмин, неестественно наклоняя голову парня вниз. Воздуха из-за сжатости становится меньше, а количество адреналина превышает норму. Давление увеличивается. Чонгук сжимает кулаки, произнося сквозь зубы: — Убери свои руки, Тэмин. — Неужели? — ехидно смеётся клон, дико улыбнувшись. — - Разве тебе не приятно? Чонгука вновь током прошибает. Его тело сошло с ума под влиянием клона, которое он чётко контролирует. Где нажать, с какой силой и как долго, принося крышесносные ощущения. Он скрючивается и гортанно протяжно стонет, инстинктивно сводя слабые ноги вместе и зажимая руку вместе с членом в кулаке. Казалось, он подскакивает вновь и вновь, то пребывая в темноте, то ослепленный ярким светом, плывёт в никуда. — Сделаешь для меня кое-что, Чонгук-и? — Чон и не улавливает, как нежное прозвище слышится как старое, как при первом знакомстве и в прошлые разы. — Сможешь помочь мне? Я ведь так много для тебя добрых услуг оказал, — на грани оргазма слышит Чонгук, судорожно хватая ртом воздух и постанывая. По виску катится солёная капля пота, и он ощущает горячий язык, слизывающий стекающие капли и проходящий дальше, на щёки и нос. Чонгук резко сгибается пополам от приятно-колющих спазмов в низу живота, закатывая глаза. Дрожащими руками тянется вниз, туда, где движение руки уже невозможно быстрое и до черноты в глазах сводящее с ума. Тэмин ухмыляется. — Правда приятно? Сколько ты так сможешь продержаться? — Нисколько, — одними губами шепчет Чонгук, задерживая дыхание. Кубики пресса напрягаются, выделяя самое красивое, что у него от здорового тела осталось, а член дёргается. Несколько капелек спермы успевают вылететь в воду. Но, какого же было удивление, когда движение резко остановилось. Боли не успели пройти, а судороги стали продолжаться, из-за чего пальцы на ногах подгибались. Чонгук разогнулся в обратную сторону, помутнённым взглядом встречаясь с глазами напротив. Хитрыми, как у волка, и чёрно-красными. Пугающими. Не своими. Ухмылка на губах смазывается кончиком языка. — Ты не ответил на мой вопрос. Так хорошие мальчики не поступают. Ты же знаешь, что с ними случаются, когда они игнорируют заданные вопросы? — слащавым голосом напевает Тэмин, приближаясь к лицу. Смотря в глаза Чонгука, которые от предоргазменного состояния полу-закатываются. Он тихо поскуливает, мимолётно кидая взгляд вниз. Клон крепко зажимает дырочку уретры, не давая кончить. Член, налитый кровью, причиняет боль. В мозгах у Чонгука сейчас пусто, потому что тело сосредотачивается на спазме внизу. Сейчас очень хочется избавиться от этого чёртового напряжения, который устроил клон. Парень понимает, что пока он не даст внятного ответа, Тэмин так и продолжит вглядываться изучающим взглядом и улыбаться хищно, как раньше. Что изменилось? Пару минут назад он был готов излечить, а сейчас сжечь и сожрать, обглодав кости. Чону приходится кивнуть, от напряжения сжимая одну из рук клона в собственной. От этого становится страшнее. В голову начинают подкрадываться определённые изображения, от которых у Чонгука мурашки по спине пробегают. Тэмин мысленно передает ему приказ, и Чонгук, пошатываясь, встает, опираясь рукой о бортик, пересаживается. Теперь Тэмин оказывается снизу, спиной опираясь на стенку ванной, а Чонгук седлает его крепкие бёдра. Он нагибается, головой упираясь в плечо и дышит нервно, едва успевая вздохнуть. Клон подтягивается повыше, садясь уверенней, чтобы партнёру было удобнее двигаться, укладывает правую руку на талию парня, а другой крепко сжимая их вставшие истекающие смазкой члены вместе. При этом всё так же закрывая отверстие уретры, оказывая большее давление. Пульсация сводит с ума. — Всё в твоих руках, малыш. Постарайся для нас обоих, — властно, с явным намёком шепчет Тэмин, страстно прикусывая мочку уха. Чонгук нетерпеливо вздыхает, и, поочерёдно начиная двигать напряжёнными бёдрами взад и вперёд, одну руку укладывает на пресс клона, а другой сжимая плечо. Подрагивая, но не сбиваясь с быстрого ритма, он прикусывает тонкую кожу на шее, оставляя багровые засосы. У них обоих красные засосы и фиолетовые синяки рассыпаны по всему телу, будто пометки на путь в непроглядной ночи. Будто верные указатели, путеводы. Они жгут, как и метка на плече, в чувства приводят. — Как же я тебя ненавижу. Я так ненавижу тебя, Тэмин. Ты отобрал последнюю частичку здравого разума, заставил сомневаться и подчиняться. Во что ты меня, гнида, превратил? — сквозь сжатые зубы высказывает Чонгук, в последние разы проезжаясь по скользким сжатым в плене рук органам, бесстрашно заглядывая в глаза другу-врагу. — В нечто прекрасное и такое божественное, Чонгук-и, — тягуче говорит клон, без страха устанавливая зрительный контакт. Тело парня горячее, словно из огня возродилось, и Тэмин знает, что скоро будет. Что осталось немного. Что он в очередной раз добился своей цели. — Ты — мой драгоценный Феникс. Я никогда не отдам тебя кому-то. … не отдам тебя кому-то. Феникс — мифологическая долгоживущая птица, обладающая способностью сжигать себя и после возрождаться. В христианском мире феникс означает триумф вечной жизни, воскрешение, веру и постоянство. Тэмин научит его тому, что Чонгук обязан знать. Что сделает его настоящим великим Стражем Времени и пространства. — Я так люблю тебя, Чонгук. — Ненавижу. Эта любовь сожжёт всё вокруг, пепел оставляя. Чонгук содрогается, и, оставляя синеющий укус на тонкой коже плеча, кончает. Тэмин, оставляя глубокие следы коротких ногтей на талии, кончает следом, втягивая парня в неспешный и ленивый поцелуй. Густые струйки крови попадают в воду, которая наполовину пуста от частых покачиваний тел. Тэмин вновь заговаривает, развивая мысль, закрадывающуюся в головной мозг на цыпочках, словно боясь разрушить момент уединения. — Странно, что мы смогли изб… — рассуждает Тэмин, нахмурив брови. Но внезапно Чонгук скорчивает гримасу, будто его проткнули острейшим копьём. Ровно через секунду неконтролируемая голубая волна вырывается из грудной клетки, и Чонгук, не успев сделать и глотка воздуха, выгибается, без остатка отдавая переполненную часть энергии. Она не давала вздохнуть и освободиться. Их тела ударяет, и они прахом рассыпаются прахом на дне пустой ванны. Никто так и не узнает о том, что произошло между ними.

*

Он рождён на свет не солнечной пылью. При рождении людей Божественные силы вмиг не определяют, станешь ли плохим или хорошим. Потому что эти люди ещё ничего не значат. Для любящих родителей они целый мир, частичка их любви, то, что придало их жизни новую цель для существования, но для Бога это просто новый непримечательный человек. И всё от этого человека зависит. Станет ли он знаменитостью, посветит жизнь публике или проживет тихой и мирной жизнью, как остальные люди в этом городе? Только эта душа может решать, что ближе ей. Звание хорошего и плохого человека нужно заслужить соответствующими поступками, размышляя над каждым пройденным шагом, чтобы не сомневаться, не давать страху завладеть собой. Мы все ощущаем разные чувства, но именно страх делает нас самым ничтожным на этой планете, не давая ступить и двигаться дальше. Но если отпустить все эти причины, у людей, имеющих развитое воображение, может возникнуть вопрос. Не в тему и совсем далёкий, но под стать этой истории. Чем сказка отличается от реальности? Сказка и реальность — два формата восприятия жизни. Реальность — это восприятие происходящего как череды событий, то, что не может случиться по щелчку пальцев. Человек не способен колдовать, а волшебная шляпа не выдаст заветный предмет. Супергерой не спасёт, потому что его никогда не существовало. Волшебством в реальности может служить психология или наука, медицина или другая важнейшая отрасль, потому что она может изменить человека до неузнаваемости, или же наоборот, усугубить положение. Но это также не случиться, если стоять на месте, если не углубляться в мысли и расчёты всемирных гениев. Сказка — это осмысление, додумывание происходящего с активным подключением воображения, в результате чего сочиняется нечто эмоциональное, красивая или страшная сказка о жизни, или о чём-то конкретном: человеке или происходящей ситуации. Человек с помощью восприятия всегда формирует законченный образ мира, но если каких-то частей в картинке не хватает — человек их ищет, додумывает или придумывает. Получается, сказка лучше реальности? Для каждого своё. Но в реальном мире, то, что начинает казаться сказкой, что превышает вымышленные иллюзии, и начинает видеться в нашем мире, принято называть галлюцинациями. И человеку, с которым это произошло, будет довольно непросто принять старую реальность и отпустить сказку. Такое может и не произойти. Это может кончиться летальным исходом. И именно с этого начинается мир сознания и подсознания. Это и реальность, когда человек осознаёт что с ним происходит, и сказка, то, что мы будем звать вымышленным миром. Миром по ту сторону реальности. Проникая туда, человек ощущает нечто иное и невообразимое, будто возрождается вновь. Это происходит только тогда, когда человек, начиная с рождения, начинает испытывать новые чувства и эмоции. Тогда появляются отдельные личности, и они ведут себя так, какую эмоцию олицетворяют. Тэмин появился тогда, когда Чонгук впервые потрогал себя. Ему было несколько месяцев от рождения, и ребёнок не совсем понимал в таком малом возрасте, что познавать своё тело считается нормальным. Это была просто заинтересованность в новых ощущениях и познание своего юного тела, и никакого преступления не совершалось, но тем не менее, эти действия повлекли за собой много событий, которые для Чонгука сейчас отзываются огнём и противоречиями. Колыбель, построенная из тёмного отполированного гладкого дерева, покрытого прозрачным лаком, медленно раскачивается из стороны в сторону, тихо поскрипывает, усыпляя недавно проснувшегося ребёнка. Внутри лежит его любимая игрушка — розовый зайчик с длинным телом и задорной улыбкой, которую он любит обнимать и тискать, везде таскать с собой, волоча по полу. Заботливая родительница несколько минут назад покинула младенца, обещая вернуться через несколько мгновений с любимым костюмом, прежде укрывая его нагое тело лёгким пледом и нежно целуя в лоб. Чонгук не видит сны — спать на рассвете, когда солнце только недавно взошло, кажется очень глупой затеей, особенно после того, как он вместе с мамой смеялся в ванной, пуская забавную резиновую жёлтую уточку по водной глади и сдувая цветные пузырьки с ладоней. Сейчас намного интереснее пропускать тонкие короткие ручки сквозь лучи, любопытно оглядываться вокруг и смотреть за ворсинками кружащейся пыли. Чонгук, тихо смеясь, переворачивается с правого бока обратно на спину и заинтересованно разглядывает свой живот, прежде с головой укрываясь под пледом и садясь. Он протягивает пухленькие ручки к пупку, немного напрягается, но продолжает крутить пальцем, потому что в уточке было похожее круглое отверстие, а мама так смеялась, выхватывая игрушку и нажимая на туловище. Уточка выпускала тонкую струю воды, забрызгивая то самого Чонгука, то ближайшую стену ванной. Только здесь тепло и мягко, а там совсем по-другому, слишком твёрдо, но по-своему приятно. Чонгук совсем не понимает почему родители шепчутся в спальне и скрывают от него что-то. Почему они иногда укладывают его раньше положенных девяти-десяти часов, а сами потом веселятся. Отчего-то там кровать поскрипывает и слышатся мамины тихие стоны, и Чон думает, что она в опасности, поэтому кричит громко и начинает плакать, поддаваясь переживаниям. Он не хочет чтобы мама была в опасности, а криками ничего не решается. Но прутья закреплены прочно, их не сдвинуть, сколько бы Чонгук не кричал и не плакал. Он и грыз их, и руками дёргал, но всё бесполезно. Поэтому приходится надрывать горло, а после слушать недовольный голос пришедшей мамы, завязывающей пояс на шелковом халате. Она тогда берёт его на руки, шепчет что-то успокаивающее и качает, часто целует, что Чонгук успокаивается и засыпает на нежных руках. В данный момент Чонгук неосознанно тянет ручки к маленькому висевшему органу, и охает, удивлённо хлопая глазами и выпучив их. Кожа здесь будто особенно тонкая и чувствительная, горячая. И так приятно. Совсем короткий миг отражается в памяти, что хочется попробовать снова. Младенец довольно угукает, расплываясь в улыбке и круговыми невесомыми движениями обводит живот и согнутые в коленях ноги. Он не понимает почему мама так долго, но Чонгуку не холодно, и он успокоит её, залезет на шею и посмеётся, чтобы она не волновалась. Чонгук невинно хлопает чёрными глазками, не понимая что к чему и почему внизу живота так тепло становится. Совсем по-новому. Ощущается непривычно и едва заметно, но приятно. За приятным всегда скрывается неприятное. Это «неприятное» не такое, какое может показаться. Оно хитрее было с самого начала, но скрывает многие тайны, скрытые чёрным толстым занавесом. Чёрная возвышающаяся тень за пледом медленно приближается, появившаяся из ниоткуда. Он делает несколько неспешных шагов, будто предупреждающих. «Я теперь здесь, знай обо мне. Бойся…» — нашёптывает змеиным шёпотом, шагает, словно хищник. — «А ты всего лишь малыш, даже не способный убежать и убедить меня не совершать безрассудные поступки. Ты против меня ничего не сумеешь сделать, даже если я буду разрывать глотку когтями.» Но после вдруг останавливается, будто испугавшись чего-то, что может разрушить его планы. В детской комнате, где находится кроватка младенца, тихо. Не слышится ни одного постороннего звука, лишь тихий беспричинный смех, от которого у мальчика мурашки по коже идут. Становится холоднее. Тень кружит возле колыбельной и тихо хмыкает, смотря вниз и качая головой. Будто спорит между собственными мыслями, не приходя к единогласному решению. Чонгук внимательно наблюдает, бегает глазами за таинственной тенью, мысленно моля родителей появиться. Что-то нехорошее намечается, он не доверяет незнакомцу и сдерживает рвущиеся крики, прижимая дрожащие ручки к лицу. Мама не любит когда он часто плачет. — Ты мой первый искуситель, Чонгук-и, — нашёптывает мягко голос, вдруг останавливаясь. Младенец ещё больше вжимает голову в дерево, и пытается спрятаться, зажмуривая глаза. Главное не издать звука. — Мой первый и последний. Ты ничего не понимаешь сейчас, и не положено меня видеть, но по правилам я должен явиться к тому, кому теперь буду препятствовать. И это такая великая честь для всех нас, Чонгук. Ты должен запомнить этот голос и смех, который для тебя станет проклятием. Ничего не предвещало беды. Ничего. Но в этот прекрасный день всё изменится. Тень смеётся, а из-под пледа виден лишь сгибающийся силуэт, который пронизывающим взглядом смотрит прямо в глаза Чонгуку и улыбается кровожадно, поднимая правую руку и приветливо махая ей. Чонгук видит его силуэт даже за закрытыми глазами, и это ещё больше внушает страх и ужас. — Привет, Чонгук-и. Добро пожаловать в наш мир. Через несколько лет ты увидишь зеркальный лабиринт и почувствуешь то, что изменит и тебя, и меня. Это будет потрясающее зрелище, — тень в нетерпении облизывает губы и легко взмахивает рукой, исчезая. Младенец начинает истерически плакать, раскачивая колыбель. Через десять секунд, заснувшая от недосыпа женщина, прибегает, спешно вытаскивая ребёнка и вновь укачивая его на руках. Она шепчет успокаивающие слова, поёт тихие мелодии и часто гладит ребёнка, слегка сжимая в руках. Оберегая и защищая. Она боится, что Чонгук разбудит гневного мужа, который всего несколько часов назад оставлял свежие синяки на истерзанном теле. Сокджин дрожащей ладошкой вытирает непрекращающиеся слёзы, забившись в шкаф. Ему не страшно, но сил сопротивляться слабости совсем нет. Он в очередной раз сдался. Он в очередной раз будет пытаться стать сильным для брата. Джин не хочет видеть никого, чтобы вновь не попасться под горячую тяжёлую руку. Он хочет навечно остаться в безопасной темноте. Сегодня старший сын снова не будет спать полночи, боясь криков, а мама немного успокоится, думая что он видит сладкие сны. Сладкие сны ему в редких мечтах снятся.

*

Тэмин сидит на полу, согнув одну ногу и облокотив выпрямленную руку о колено. Холодные сухие пальцы медленно и неторопливо трутся друг о друга, будто порох или размельчённые кости процеживая, осыпающийся под ноги. В голове вертятся обрывки воспоминаний, обрывки мыслей, когда он только смог существовать. Когда Чонгук в первый раз увидел его, и Тэмин переместился в зеркальный лабиринт, вскоре ставший ему домом. Собственной тюрьмой. Когда Тэмин начал чувствовать. Это происходило постепенно. Тогда клон не думал, что способен чувствовать что-то помимо похоти и желания распотрошить душу. И хоть эти чувства не угасли, новые продолжают выедать разум и раздражать, делать его уязвимым. Тэмин вновь придирчиво разглядывает собственное отражение в зеркале, а голова пуста и одновременно трещит, грозясь лопнуть от голосов. Момент слабости, так бывает. Скоро он вновь поставит всех на колени, как и должно быть, поголовно раздерёт ничтожные ухмыляющиеся личности, и не позволит издеваться над собой. Не позволит затуманивать разум. Всё не должно быть так, как происходило в начале. Тэмин не хочет вспоминать прошлое. Оно кажется чудовищной слабостью и личным испытанием, которое он смог преодолеть. Столько страхов, гнева, сомнений и слёз, что, восседая на обожжённых костях, клон может только усмехнуться и пустить чёрную гниль. — Ты так изменился, Тэмин, — звучит укоризненно, с лживым печальным вздохом. А потом насмешливо, так, будто клон в их руках марионетка. В данной ситуации так и есть. — Ах, да. Мы уже и не помним твоего настоящего предназначения, потому что ты стал женщиной, которая подстраивается под всех. Женщиной слабой и ранимой, хотя в людском мире есть те, которых действительно стоит уважать. Но ты не из них. Ты жалок и слаб, — злобно процеживают сквозь сомкнутые зубы, глядя потемневшими тысячами глаз. — Ведешься на чувства человека, сам заманиваешь, сам страдаешь, сам посвящаешь мальчика в наши события. Этого никчёмного мальчишку! — кричат разъярённо басистым голосом. — Он слаб, и ты таким же становишься! Чонгук твоя слабость, твоя похоть, ты им остаться хочешь? Ты стал настоящим человеком, Тэмин. Человеком, а не высшим существом, способным завладеть человеческим разумом. Люди в зеркальном лабиринте слабы. Они умирают. Люди, а не Стражи Времени или личности. Тэмин изначально не был человеком, но в первый раз его настолько сильно пронзила энергетика этого таинственного места, что он загнулся в углу, утирая горящие ожоги с тела и проливая слёзы. С тех пор он больше не плакал. Тэмин променял слёзы на не сдерживаемую ядовитость и гнев, и это было лучшим решением за всё его существование. — Людям не место здесь. У них есть чувства, у них есть много тепла и любви. У них злость и боль, печаль и радость. Они не мы, Тэмин. Мы — то, что ими управляет, что возродит и погубит их. Ты не должен говорить слащавое «Я люблю тебя», потому что ты чертова сталь. Не расплавленная сталь, прочная и неразрушимая. Ты не человек, ты главный из всех клонов. Клоны непобедимы, они — чистый наркотик для разума, порабощает и давит. Сдавливает и губит, а не ослабевает с каждым днём. Так какой же из тебя лидер, если мы должны убеждать тебя вернуться и раздробить мозги твоему любимому Чонгуку? Ты не лидер. Ты никто. Ничто, не имеющее собственной власти. Ты больше не тот разрушающий яд. Эти слова, пропитанные злостью и самовнушением, забираются под подкорку сознания, обездвиживая. И злость только внутреннюю подогревая. Тэмин застывает, сжимая руку в кулаке и устремив взгляд на собственное перекошенное отражение. Перекошенное гневом и вырывающимся наружу диким зверем.

*

Он не сразу добился власти. Всё строилось со временем, так долго и муторно, что сейчас, вспоминая прошлое, клон может усмехнуться и выкрикнуть «Я чёртов Бог в разуме всех людей! Ты не сможешь повелевать мной, потому что я испепелю тебя, не оставив и частички света. Потому что я здесь повелитель, а не ты! Я сильней, я яд и смоль.» Прошлое очень туманно и ясно одновременно. Все клоны помнят первое появление Тэмина в лабиринте. Этих клонов не существовало в сознании и подсознании, но спустя время, как Чонгук рос и познавал себя, появлялось всё больше и больше личностей, больше споров и обид. Они появлялись и уже знали кто перед ним, становясь на колени и смиренно опуская головы, потому что боль прошлых неповиновений передавалась моментально. Боль разрушений, когда они трескались уродливыми трещинами, а вытекающий расплавленный чёрный битум поражал внутренности расплавленной лавой. Пожирающим вирусом. А крики были сладкими для ушей. Больше всего Тэмин ценил повиновение. Звание «Главного клона» пришло ему тяжкими тренировками и умением командовать, дерзить и заигрывать, но им повелевало то, из чего он целиком состоит — похоть. И она увеличивалась с каждым днём. Ведь все мысли Чонгука слышны в лабиринте.

*

Первое появление в зеркальном лабиринте произошло моментально после исчезновения из спальни малыша. Оно было непримечательным. Тогда там было тихо и спокойно, казалось, несуществующий ветер прогуливается по тёплой коже, а чувство одиночества сожрёт насквозь, пропитает кости и заставит обезуметь. Но этого не произошло. Тэмина выкинуло туда неожиданно, но тогда, в детской комнате, он знал. После начала существования как чувства похоти он знал. Знал о будущем, настоящем и прошлом, знал о Стражах времени. Знал о том, что Тэмин теперь привязан к Чонгуку навечно, только это созерцание пришло со временем. Какой Чонгук вырастет в будущем клон не мог представить, это было недоступно, ведь он не умеет предсказывать будущее, а перемещаться во времени без Чонгука, без своей изначальной земной оболочки было недопустимо. Но Тэмин первоначально знал, что Чонгук сначала будет казаться слабым и немощным, но вскоре окрепнет и покажет все дьявольские сущности. На данный момент все сущности он не обуздал, многое ещё впереди. Чонгук угроза для Тэмина, и это так заводит, заставляет Тэмина высвобождать всю свою мощь целиком. Они друг для друга яд. Им вместе быть опасно, но никто не позволит отобрать их друг от друга. Клон был в возрасте двадцати двух лет, но при первом появлении разум сузился до подросткового, ещё не способного принимать истину и то, что за первое место нужно бороться. Тэмин лежит безжизненным пластом на полу, сложив руки в замок на животе и скрестив ноги, рассматривая собственные ничего не выражающие глаза в отражении. Его лицо бледно, казалось чёрно-серые трещины расползаются по лицу, холодят и даруют наслаждение и боль, а губы приоткрыты, изредка смачиваемые проходящимся языком. Почему всё сложилось так? Почему он здесь один? Для чего его существование и как он появился на свет? Из чего, если новорожденные дети рождаются естественным путём или кесаревым сечением? Есть ли у него родители? Они не нужны, Тэмин высосал бы из них душу, сделав больно. Боль и похоть — это его предназначение. — Это место твоя новая тюрьма. Здесь голоса вечны. Чтобы повелевать этим миром ты должен быть умен и хитер, но ты лишь мальчик, только выбравшийся из скорлупы. Думаешь, здесь никого не было до твоего появления? — усмехается голос, витавший в сдавливающем воздухе. — Ошибаешься. Здесь был я. Я здесь никто, и всё одновременно, и если ты здесь первый появился, не значит, что сможешь захватить разум Чон Чонгука. Ты лишь одно из чувств. У него их тысячи будет. Никогда не сможешь вселиться в его тело, заставить дрожать от страха и преклониться, заставить полюбить тебя и танцевать под дудку. Плясать и смеяться, потому что Чонгук не понимает что происходит, — сообщает голос более радостно, усмехаясь. Он наслаждается как клон медленно раздражается. — Он не сойдёт с ума в своём присутствии. Это слишком великая честь. — Этого не произойдёт, — грубым басом говорит другой голос, словно громкий гром посреди ясного дня. — Потому что ты недостаточно силён. После произнесённой фразы, в зеркале, разбавляя отражение лежащего тело клона, прозрачная оболочка медленно превращается в видимую, становясь крепче. Оболочка приобретает очертания человека, копируя внешность первого клона. Постепенно личность встаёт на ноги и медленно молчаливо оглядывается. Внезапно он делает резкий глоток воздуха, округляя глаза, а взгляд наполняется злобой. Губы надуваются уточкой. — Почему ты папе уделяешь времени больше, чем мне? Чем я хуже? Что я делаю не так, мама? Я лишь хочу, чтобы только ты уделяла мне всё внимание! — недовольно начинает говорить клон, топая ногой по полу и скрещивая руки на груди. Он будто не замечает поднявшегося главного клона, который оглядывает его вопросительно, забытый собственными чувствами. Взаперти своих ощущений. Раб. — Я не хочу чтобы папа находился в доме, не хочу чтобы ты целовала его в той комнате, пока я не могу выбраться из собственной кровати! Я снова взаперти! Каждый день, мам, меня так это раздражает. Прекрати, прошу. Я не могу больше так… Среди недовольных фраз клон поднимается с пола, вальяжной походкой приближаясь к зеркалу. Он улыбается хищно, пока губы превращаются в оскал, а в глазах начинают плясать искорки огня. Кончики пальцев горят от предвкушения. Парень немного наклоняется вперёд, поднося руку к поверхности зеркала и легонько постукивая по нему. — Добро пожаловать в зеркальный лабиринт, дружок. Ревность, как я понимаю, так? Прекрасное чувство, а столько последствий может нанести. Ты готов к новым правилам? Крики от чувства, поражающее грудную клетку и сердце, наполнены ужасом и страхом. Мольбой. И повиновением.

*

Много времени проходит, связь клонов укрепляется, а Тэмин становится сильнее, причиняя боль не только другим, но и себе. Связь с Чонгуком, и не только ментальная, причиняет ещё больше боли и жажды. Тэмин всегда будет кукловодом для Чонгука, дёргая того за ниточки. Всегда.

***

Их тела ударяет, и они прахом рассыпаются прахом на дне пустой ванны. Пусто. Глухо. Голоса клонов распространяются по периметру нашёптывающими отголосками, насылающие проклятья сиплым голосом. Неразборчивым бормотанием отдалённые голоса клонов, загораживаемые более громкими голосами, предсказывают будущее, построенное на костях. Пыль с них осыпается, грязь сдирается комками, а запах разлагающегося гноя забивается в лёгкие и мерзко подкатывает к горлу. «Вы все будете гореть заживо, кричать, как немой, потому что вас никто не услышит. Все уже позабыли о том, что существовал парень, мечтающий построить надёжный дом, любить порядочную женщину и растить совместных детей. Все забылись. Потому что перед глазами — полыхающий костёр, пожирающий за несовершенные грехи, верхушка у которого стремится к самому небу. В глазах мутный слёзный пейзаж, а удушливый запах паленой кожи оседает на кончиках пальцев, находящиеся на земле. Кожа горит и покрывается мурашками. Потому что им сказали преклоняться. Им не велено кричать в страхе, чтобы спастись. Они не смеют возражать. И ты не смеешь возражать.» Смысл сказанных слов порой не воспринимается. Ни всерьёз, ни как истина. Это просто слова, но они могут означать что угодно — подсказка, предостерегающее сообщение, сущий бред или бессмысленный говор воображения, заточённых здесь. Слушателей здесь предостаточно, и каждый поверит тому, кому доверяет. Но вот поймёт ли уже тот человек, которому передали информацию? Это неизвестно. «Все в этом измерении становятся жалкими куклами. Так что же лучше — быть закованным в цепях и повиноваться, или совершать незаконные проступки, будто люди — гребаные сбежавшие из клетки звери? Звери, которых в любом случае поймают. Ты, Чонгук, какую сторону выберешь? Или уже всё решили за тебя? Так, будто ты находишься сразу на двух сторонах. Будто ты уже кукла.» Голоса клонов не перестают изменяться. Они говорят в унисон или по отдельности, не слушают друг друга и спорят, задевая за самые больные нити. Указание для них — это бессовестно, потому что они здесь правители и никто больше. Чтобы заставлять чувствовать вину просто за то, что родился. Через это должен проходить каждый, «Добиваешься совершенства для того, чтобы тебя погладили по головке, слащавым голоском проговаривая «Молодец, Чонгук-и, хороший мальчик»? Ты этого хотел? Совершенство для того, чтобы быть верной собачкой и зажиматься беспомощно в углу при избиении просто потому, что твой гнев был удушён родными руками. Руками кого? Нашими? Тэмина? Сокджина или Хосока? Твои хёны говорят, что ты сможешь, что справишься, но толку то, если ты вновь в страхе дрожишь? Дрожь — слабость. Ты слабый, Чонгук, это позорно и недостойно. Ты недостоин всего того, что заслуживаешь. Ты всегда был маленьким обеспеченным мальчиком, который высасывает все соки из родных. Деньги, эмоции. Жизненные силы, словно голодный вампир. Выпусти тебя в мир, провалишься? Загнёшься?» «Или ты уже загибаешься здесь от боли, да?» Нигде нет места, где можно вздохнуть свободно. Но так внушает доверие и отстранённость эта атмосфера, что забывается, что когда-то это место было личным адом, а не родным домом. Фиолетово-голубые оттенки дают глазам успокоиться. Но так было не всегда. А сейчас чернота, засевшая у углах, кажется опасностью. Тэмин всегда думал, что мораль жизни — это постоять за самого себя, не дать в обиду и поставить себя выше других. Личная встреча и привязанность к Чон Чонгуку не изменила его мнения, но теперь он думает немного иначе — теперь Тэмин будет защищать Чонгука всеми возможными способами, при том оставаясь в стороне и давая ему возможность окрепнуть и испробовать новые возможности. Потому что любить — это обжигающе, как выпущенный на волю Феникс, разносящий крепость по камням. Чонгук — Феникс, а Тэмин служит его воспламеняющим очагом. Клон чёрной поганой мути не боится — он её создаёт. Он в ней живёт, попивая сладковатое на вкус красное вино. Только сейчас бледные кисти неподвижно расслаблены и висят вдоль тела, а сам он, обернувшись ментальным телом, заседает где-то в воздухе за ненадобностью. Парень болезненно морщится от резко пронзившей головной боли, пульсирующей в висках. Сквозь полуоткрытые подрагивающие веки, через мутную пелену, отражаются мрачные фиолетовые и голубые оттенки, отзываясь неприятным чувством в груди и глазным давлением. Будто ты в ловушке, а сбежать не можешь. Будто снова заперт в собственной голове. Один шаг — расстрел. Чонгук столько этих шагов сейчас делает. Потому что время сложное неимоверно, и сдерживать себя всё труднее. Он медленно вертит головой, ища непонятно что, и хмурится. Пытается не упасть от головокружения, ища руками опору, но только руками пустой воздух развивает. От стен лабиринта последовательным эхом отражается «Бесполезен.» А Чон просто кричит внутри самого себя, потому что это правда, в которую носом грубо тыкают. — Что… проис-ход-ит… — с трудом выговаривает Чонгук, склонив голову вниз и пытаясь сморгнуть пелену. Слишком тяжело. Грудную клетку сдавливает тяжёлой хваткой, тело сковало, не давая шевелиться, а ноги свинцом тянут к полу, подгибаясь из-за слабости. Электрические мурашки стадом пробегают по коже, будто от холода. Чон среди тёмного света и гула в ушах никого не видит и не слышит. Уши заложило, а невидимые тени грубо руками по телу, словно кровавыми шлепками, проходятся. — Т-Тэмин? Здесь есть кто-нибудь? — шепчет, в надежде на помощь в ориентировке, но в ответ лишь молчание. Как и ожидалось. Как долго длилась эта ночь? Или прошло уже больше дней с тех пор, как Чонгук очнулся? Как долго белоснежная луна возвышалась над головой, даруя такую нужную безопасность и холод, от которого чувства в тысячи раз острее становятся? Почему долгожданное тепло так быстро сменилось холодом? Холодом, которое чередуется с теплом, и чувствуется так ново. Почему прилюбилось? И связано с одним существом, пока другие в недрах памяти бесследно исчезают. Высокая широкоплечая мужская фигура из ниоткуда появляется из той мути, движется медленно и аккуратно, грациозно, нагибаясь чуть вперёд, словно заглядывая и спрашивая разрешение на движение. Зная, что Чонгук будет бояться, но не сделает ровно ничего для того чтобы убежать. Незнакомец не намного старше самого парня, лишь на пару лет, но если их сравнивать, то Чон выглядит как недавно вышедший из замкнутого пространства и смотрящий на мир с удивлением и страхом. Молодой оленёнок, которого сожрёт пума. Чонгуку не страшно — просто ослабленное сознание подвергается пыткам. Откуда незнакомец Чонгука знает? Его лица не видно, но взгляд мудрый и обеспокоенный. Человек облачён в обычные обтягивающие тёмные джинсы и чёрный пиджак, а аккуратно уложенные волосы вызывают сомнительные вопросы. Будто он совсем недавно выбрался из света, из шикарно обустроенного банкетного блестящего зала, где все кажутся такими важными и значимыми. Богатыми среди нищих. И этот человек олицетворяет денежное состояние с обоих сторон. Чонгук нервно выдыхает и останавливается, не пытаясь прикасаться к чему-либо и искать спасение. Иногда самый лучший выход — это постоять и подумать, как действовать дальше. Но он, будто потерянный и слепой, застывает в нескольких метрах от подозрительного незнакомца, и напрягает кулаки, чувствуя знакомый холод, ползущий по коже. Один на один — глядя глаза в глаза. — Ты в порядке? — леденящим кожу голосом спрашивает некто, расслабленно засунув руки в карманы. Незнакомец не внушает ни угрозы, ни доверия. Он просто незаконно наблюдает, как шпион. Здесь ведь нет правил. Он в сознание вселился без разрешения, так к чему Чонгуку бояться его? Он и не боится. Чонгук не в порядке. Уже причём очень давно. «Психология — это наука, изучающая подсознание человека и то, как себя ведёт человеческий мозг в определённых ситуациях. Но люди, изучившие её, не всегда могут понять тебя. Никто не поймёт тебя никогда. Она выпотрошит мозги и чувства, но не обеспечит нормальную жизнь. Ты только больше погрязнешь в этой глубине, в пучине страха и боли, неопределённости и запутанности, и больше не сможешь выбраться. Пей таблетки, Чонгук, иначе ты будешь слышать нас и за пределами зеркального лабиринта. Но ты ведь итак слышишь нас вне зависимости от того где находишься, да? Это бесполезно. Пей таблетки, это несложно. Три раза в день, или каждый час, смотря как часто наши голоса будут доходить до твоего разума. Как тебе чувство «Передозировка»? Желаешь испытать? Когда хрупкое сердце перестанет биться, а чёрные обжигающие ветви расползутся по периметру. Ветви, которые зажмут сердечко в тиски.» «Которые заставят задыхаться своей же кровью и биться в судорогах. И ты больше не восстанешь, как Феникс.» «Это только начало. Скоро Тэмин всё порешает, и ты повинуешься просто потому, что воздействие главного клона самое сильное явление, которое только может случиться. Воздействие на твои чувства. Чары. Ты не сможешь сказать ему «Ты не должен…» или «Я не хочу…», потому что Тэмин чертовски привлекателен, а взгляд коварный, с прищуром и ухмылкой на губах. Он для тебя специально добрым притворяется. Только для тебя, для личного дьявола. В гневе ты его не видел, правда? Это лучшее что можно лицезреть на этом белом свете. Разозлишь его, Чонгук-и? Так интересно наблюдать за тем, как он крошит тебя на части.» Незнакомец просто стоит и дожидается ответа от замершего Чонгука, пока в его голове нашёптывающий голос посмеивается. — Как ты смог попасть сюда? — единственный вопрос вырывается из уст, переглушён множеством голосов, и Чон прищуривается, равнодушным взглядом смотря на мужчину. Равнодушным настолько, что хочется врезать самому себе, но на такие детали внимания обращать он не намерен. — Это голограмма. Ты просто хочешь видеть меня здесь. Нуждаешься хотя бы просто взглядом встретиться и не говорить о боли, — спокойным успокаивающим тоном отвечает незнакомец, улыбнувшись. Чонгук отрицает. Он хмыкает и походит ближе к человеку. — Почему ты скрыт тенью? От тебя веет чем-то родным и знакомым, но это кажется опасным. Будто один лишний шаг может всё разрушить, — задумчиво говорит Чонгук, нахмурив брови. Теперь вовсе не интересно кто эта загадочная персона, а нужно лишь знать, почему голограмма отличается от галлюцинаций. Чон уверен, что это не галлюцинация. Но тогда что? Действительно ли это голограмма, или его снова обманывают? — Не сможет, только не в этот раз. Я ведь не существую, — холодно ответил парень, с упорством и серьёзностью смотря в глаза напротив. — Ты не сможешь коснуться меня или понять. Ты сам себя не понимаешь, а я тебя подавно не смогу. И не хочу. Я здесь не для того чтобы стоять и внушать тебе то, что ты и так без чьего-либо наставления знаешь. Мне твоего согласия не требуется, чтобы показать то, что нужно. Ты должен это посмотреть, — тоном, не требующих возражений, басит парень, подходя к Чонгуку. — Здесь уже достаточно того, что я изучил сам, — загадочный парень без одобрения хватает Чонгука за холодное запястье, и Чон раздражается ещё больше. — Не прикасайся ко мне, — скалится, словно дикая агрессивная рысь, резко вырывая руку и прижимая к себе. Неприятно людей здесь незнакомых трогать. Он оборачивается на продолжающийся шумный гул средь поверхностей зеркал, взглядом сверлит дыры, и игнорирует сосредоточенный хмурый взгляд парня. — И если ты один из клонов, но облачился в другой облик, то так и скажи: «Чонгук, я хочу снова изнасиловать твоё тело и душу, хочу затуманить разум, и тогда ты и сам не против будешь, так что всё получилось по согласию.» — И тогда ты возражать не смеешь, Чонгук-и, — следом проносится эхом усмехающимся голоском, а в следующий миг Чонгук чувствует промелькнувшее прикосновение к лопатке. Он ёжится и сжимает челюсти. — Дверей здесь нет, но я мог бы указать на неё. И указываю. Уйди, пока я не выгнал тебя сам, — бросает Чон, раздражённо цокая. Он обходит парня, не задевая того плечом, и сворачивает за зеркальные углы, мельком направляя взгляд на своё отражение. Оно потемневшее, источает внутреннюю злобу, но Чон подавляет её в себе. — Все пытаются указать на мои слабости. Раззадорить, сказать «Чонгук, тебе нужна помощь?», и подойти обнять, лишь бы всё хорошо было, но это не помогает, потому что это всё пустышки. Прах под ногами. Во что слова превращают человека? В слабого бесполезного зависимого от общения существа, который в одиночестве сделает всё, чтобы перестать существовать. И с ума сойдёт больше, чем научится себя контролировать, — рассерженно говорит Чонгук, наугад сворачивая. За его спиной зеркала трескаются с характерным разбивающимся звуком, будто на пол падают. Осколки разлетаются, разрезают друг друга и мелкими щепками осыпаются, но Чонгука не задевают, потому что он впереди на несколько шагов идёт. — Ты куда? Хватит убегать от реальности! Прекрати вести себя как ребёнок! — озлобленно верещит голос, раздающийся в ушах, или от стен, Чонгук уже перестал различать разницу. — Раньше ты был не таким избалованным маленьким мальчиком, а собирал остатки семьи и оставшегося праха вместе с Джином, чтобы выжить и не разбиться. Так ты благодаришь его, да?! — тональность голоса повышается, а треск зеркал звенит в ушах, пока Чонгук продолжает идти, увеличив широту шага, опустив взгляд и смотря себе под ноги. — Так, Чонгук-и?! — Игнорируешь и причиняешь ему боль? — повторяется крик, и парень зажмуривает глаза, пытаясь выровнять участившееся дыхание и быстро бьющееся сердце. — Так делают братья? Так поддерживают друг друга? Он любит тебя, а ты поступаешь так жестко. — Дом, который ныне был убежищем, стал личной клеткой. Там прутья крепкие, неразрушимые, а крыша над головой обваливается с треском. Дрова в камине продолжают тихо потрескивать, пока таинственный человек с красной облезшей до белых кусков мяса кожей улыбается кровожадно, проникая сквозь прутья. Канистра с бензином в руках отравляет лёгкие ядовитым запахом. Пух. Сгоревшие кости хрустят под ногами людей, перевозящих трупы. Ты сгорел, а дома теперь не существует. — Это называется безопасностью?! — панически заверезжал взбешенный мужской голос, и лабиринт содрогается, внезапно медленно переворачивая пространство вверх тормашками. — Железные прутья огнём не расплавить, — слышится вслед последнее. Чонгук судорожно вдыхает холодный воздух и резко взмахивает руками, округлив глаза. Его ноги отрываются от пола, а тело стремительно летит ни в бок, ни в низ, и левый бок с треском ударяется о потрескавшееся зеркало. Кожу и кости пронзает болью, и Чон шипит, стискивая зубы. Сердце заходится новым ритмом. Вдалеке слышится отдалённый топот ног и звонкий смеющийся голос. Зеркала перекошены, а полуразрушенные стены лабиринта соединились в одно месиво. Ожидаемое головокружение мешает Чонгуку подняться, но он предпринимает попытки, опираясь рукой об осколки и приподнимаясь. — Здесь так темно и холодно, — мерещится детский подрагивающий юношеский голосок, пропитанный страхом и морозным вдыханием воздуха. Чонгук оглядывается, будто опьянённый, и навостряет слух. Звук чёткий и уловимый, но состояние, выжатое из последних сил. — Я потерялся. Ты единственный, кого я смог отыскать. Прошу, помоги мне найти правильный путь и дорогу домой. Вместе с братом. Маленький шатен лет шести появляется в одном из полуразрушенных проходов, упираясь обоими руками о стены. Его красная клетчатая рубашка и чёрные подтяжки, закреплённые на облегающих брюках, одна лента из которых разорванными лоскутами свисают с тела и перепачканы в густом слое чёрно-серой пыли. Миловидное личико грязно, а губы поджаты, пока в раскрытых глазах застыли слёзы. Маленькая копия Чонгука. Это и есть Чон Чонгук. — Дорога домой будет означать то, что я снова окажусь в безопасности, — мальчик нагибается, протягивая правую руку. Он улыбнулся, а в глазах мелькают частички надежды и любви. — И ты тоже, Чонгук. Со мной не страшно. Пойдём домой. — Мокрый зонтик больше не защитит от падающего разрушительного снега хрупкий беззащитный фиолетовый цветок, — басит грубый голос, а чёрная безэмоциональная тень за спиной мальчика, куда пристально смотрит Чонгук, начинает приобретать телесную форму, размещая руки на плечах парня. — Какого чёрта так больно?! — внутренне кричит Чон, а от стен лабиринта это отголоском, тихим эхом отражается. — Я виноват в том, чего не понимаю! Что мне делать?! — Пока не поздно, Чонгук, — упрашивает мальчик, склонив голову. Его раскрытая ладошка замирает, а время будто останавливается. Есть надежда на то, что это снова не причинит боль? Отгородиться от этого мира сейчас будет самым наилучшим вариантом. Чонгук прикусывает губу, смаргивая пелену и встаёт, наплевав на боль в спине и костях. — Я вам что, игрушка? — спрашивает Чонгук, подавляя в себе крики и срывы. — Я не марионетка! Я не тот, кем можно бесследно управлять и драть кожу до крови! — Ты сам этого захотел! Сам одобрение даёшь! — кричит вслед голос родного брата, и парень жмурится, отшатываясь назад. Тяжёлая голова начинает склоняться к плечу. Тень забирает и мальчика, крепко оплетая конечностями, словно лианами. Юноша опускает голову и откидывается назад, проваливаясь в пол вместе с тенью. Чонгук прикрывает глаза. Много лет назад… — Стой, хён, прошу-у-у, — детский голос заливается весёлым хохотом, пока маленькие ручки цепляются за шею, как за спасательный круг, стараясь удержаться и не упасть при сильной тряске. Мальчик ногами сильнее сжимает тонкую талию брата, и подтягивается, утыкаясь носом в шею и снова смеясь. — Мама увидит, хё-ё-н, ну хватит, спусти меня на землю, — канючит мальчик, извиваясь. — Не будь скучным, Чонгук-и, тебе же нравится, — Джин оглядывается через плечо, видя смущённую спрятанную улыбку младшего, и вновь смотрит вперёд, резво перепрыгивая лежащий на зелёной траве голубой штанг. Он начинает кружиться вокруг своей оси и хохотать, потряхивая брата. — Такого мы давно не делали, правда? Тебе нравится твоя сильная лошадка — Ким Сокджин? Скажи же это. — Хорошо-хорошо, хё-ё-н, ты самая лучшая лошадка, только отпусти меня, — смеётся семилетний Чонгук, растягивая губы в довольной улыбке, и устремив взгляд к голубому небу. Он расслабляется, и повисает на брате, пока тот начинает снова медленно кружиться, чтобы адреналин, после долгого беганья в соответствующей позе убавился. — Сегодня дождя не будет, да? А так хотелось… — Сегодня мы будем петь песни под солнцем, разве это плохо? — улыбнулся Джин, потихоньку отпуская сначала одну ногу брата, а зачем вторую. Чонугк хмурится, недовольно взглянув на брата. Джин хитро улыбнулся и прищурился.- Что? — Я хотел погреться под пледом, слушать твоё чтение под дождь, а не под тихое солнце, — высказывает Чон, сморщившись. — Выходные испорчены. Чонгук дёргается и открывает глаза, испуганно озираясь вокруг. Что произошло? Воспоминание из далёкого детства всё ещё находится перед глазами, а счастливые братские улыбки греют замёрзшую душу. Чон скучает. Здесь пусто. Зеркала по-прежнему разбиты и рассыпались поблескивающими осколками на полу. Лабиринт начал восстанавливаться сам, воссоздавая из пола новые зеркала и выстраивая прежние стены. Сознание Чонгука защищается от него же самого? Чон усмехается, попытавшись шевельнуться. По затёкшему в одной долгой позе телу быстрым табуном пробегают колючие мурашки, и Чонгук шипит, вставая. Внезапная усталость и сонливость стала раздражать, и он бы поборолся и поязвил даже с Тэмином, чтобы не чувствовать этого ничтожного чувства. В следующий миг из оставшихся целыми зеркальных стен выходит тот парень, спешно оглядываясь назад и двигающийся в его сторону. Чонгук хмурится, и опираясь на стену, встаёт, кашляя. — Что произошло? — спрашивает он, пытаясь сфокусировать взгляд, но глаза безуспешно продолжают смотреть то на руки, то на растрёпанные волосы, то на глаза незнакомца, не останавливаясь. — Почему ты не исчез? — У нас нет времени, Чонгук, — парень последний раз оглядывается назад, так ничего и не увидев, и поворачивается к нему, удивлённо ахнув и прижав руки ко рту, застыв на месте. — Не может быть! — воскликнул он, потянувшись к нему. — В это трудно поверить. Что произошло пока меня не было? — Что? — переспрашивает Чон, прищурившись и выпрямившись. — Почти ничего не произошло, за исключением… Погоди, а какая тебе разница вообще? Чего ты привязался на мою голову? — Откуда у тебя эти полосы, Чонгук? Откуда? Что произошло, пока меня не было? — вновь грубее и внятнее повторяет незнакомец, надавив на слабые плечи парня. Он обеспокоенным и злым взглядом оглядывает Чонгука на наличие царапин и ушибов, но не находит ничего, кроме болезненной бледности и слабости, которую он тщетно пытается скрыть. И снова пристально смотрит в непонимающие глаза Чона. — Подумай хорошенько, и вспомни всё в мельчайших деталях, прошу тебя. — Да отвали ты от меня! — Чонгук раздражённо отпихивает от себя парня, что тот отшатывается на несколько шагов и слегка удивляется. Чон, увидев себя в отражении, сам охает, приоткрыв рот, и округлив глаза. Он быстрым шагом подходит к ближайшему зеркалу, взглядом впиваясь на участки выше и ниже глаз. Чёрно-красные волосы идеально сочетаются с кровавыми сгустками крови в широких продолговатых царапинах, идущие почти до потрескавшихся губ. Бледное лицо с таким ярким цветом становится ещё бледнее. Почему он не почувствовал ни единого пореза? Ни единой капельки боли. В какой момент всё появилось? В чём причина? Чонгук поджимает губы, сдерживая злость, и оборачивается на стоящего незнакомца. — Что это такое, чёрт возьми?! Почему я не смог почувствовать это? — Это не то, что ты дум… — начинает парень, но внезапно кто-то выбивает воздух из-под лёгких, попадая точно в сердце. Он загибается от пронзившей боли ещё и в животе, болезненно простонав. — Чёрт, угом… — Да-да, угомонюсь, твоего разрешения мне не требуется, — Тэмин неожиданно ловко спрыгивает с потолка, сделав грациозное сальто. Он с торжествующей ехидной улыбкой приземляется на пол. Поднявшись с колен и раскинув руки, он покрутился, демонстрируя свою величавую фигуру. — Как тебе такое появление, Чонгук-и? Удивлён? На незнакомца, пожирающего злобным взглядом спину клона, никто не обращает внимания. Вскоре он вовсе испаряется, угоняемый вызванными главным клоном тенями. — Нисколько, — хмыкает Чонгук, закатив глаза. — Для эффектного появления не обязательно избивать того парня. Выбрал бы что-нибудь получше. — Он прикасался к тебе, так что же я должен, на месте по-твоему стоять? — недовольно цокает Тэмин, подходя к Чону. Он аккуратно прикладывает холодную ладонь к лицу, нежно проводя большим пальцем по щеке и улыбнувшись. Чонгук смотрит на него неопределённым взглядом, и почти не шевелится. — Не-а. Только я могу к тебе незаконно прикасаться. Ты в этом облике стал ещё красивее, Чонгук-и, — клон второй рукой хватает парня за талию, не сдерживая себя, и прижимая к стене. Зеркало издаёт звук расползающихся трещин от удара. Тэмин наклоняется, горячо шепча в самое ухо. — Ещё соблазнительнее… — Так ты всё же не знаешь что это? — наставительным тоном ещё раз пробует узнать Чонгук, пока Тэмин жадно прижимает его к себе и вдыхает естественный запах тела, слегка прокуренный вишнёвыми сигаретами. — Догадываюсь… — томно произносит Тэмин, оглаживая руками талию и лёгкими поцелуями с лица подкрадываясь к изгибу шеи. — Но что мне будет за ответ? — У меня мало времени-и, — тянет звук, ёрзая в его хватке, и невольно обнимает, потому что руки некуда деть. — А на твои игры его тем более нет. Тот парень, которого ты пнул в живот, или что там сделал, хотел сказать что-то важное по этому поводу, пока я не разозлился. Поэтому я никогда не узнаю возникновение этих полос, и всё благодаря тебе. Спасибо, — обиженно бурчит, и шипит, когда чувствует маленькие укусы, превращающиеся в красные засосы. Внизу живота начинает приятно сводить, но Чон подавляет в себе это чувство, оставаясь с непроницаемым лицом. — Как это «или что там сделал?»? — возмущается Тэмин, отлипнув от шеи, и надув губы. — Я мог вспороть ему желудок, а всего лишь кольнул в сердце. Эта особь тоже непростая, просто так не сдохнет, печально, — и после недолгой паузы расплывается в коварной улыбке, склонив голову и с задорным огоньком в глазах смотря в глаза парню. — Обижаешь, Гук-и, за это же и получить можно. — Не можно, — передразнивает Чонгук, оскалившись. Тэмин хмыкнул, легко дотянувшись до локтей, и резко прижимая их вверх, к стенке над головой. Он ладонями поднялся вверх, сильно сжимая тонкие запястья парня, и подаётся бёдрами вперёд, потеревшись стояком о пах Чона, зная, что тот всё равно почувствует. — Моё следующее предложение может оказаться далеко не предложением, и мне сейчас ничего не мешает взять тебя прямо здесь, — игривым тоном говорит Тэмин, наклонившись ближе. — Я еле сдерживаюсь, малыш. Хочу дать тебе отдохнуть немного. Но тебе лучше будет, если ты не узнаешь возникновение полос. — Чем лучше? Что за тайны опять начинаются, Тэмин? — пропустив мимо ушей откровенные и понятные намёки, рычит Чонгук, подавшись лицом вперёд, почти соприкоснувшись губами с чужими. — Они были с самого начала, согласен? — Чон только закатывает глаза, обратно облокачиваясь о стенку и расслабляясь. — Не злись, малыш. Я хочу всего наилучшего для тебя, и ты это знаешь. — Тогда для чего весь этот сыр-бор, разъясни-ка, раз ты тут всем управляешь, — цедит, вырывая запястья из хватки и отпихивая от себя клона. Тэмин отходит на несколько шагов, пока Чонгук потирает посиневшие запястья, разгоняя кровь. — С тобой неинтересно играть, Чонгук-а, я расстроюсь, — качает головой Тэмин, надув губы. — Ну ладно. Если ты так хочешь увидеть это, идём. Раз времени у тебя там мало, — клон легонько толкает спину парня, направляя в рандомный, как кажется, поворот. Не рандомный. Лабиринт сам выстраивается под то, что нужно и хочется видеть его владельцу. Нет ничего хуже того, чтобы увидеть то, что тебе не предназначено. Что если бы всё осталось в тайне, то всё осталось по-прежнему. Но правда рано или поздно должна открыться. Чонгук смотрит стеклянными глазами на большой экран, воспроизводящий сразу два важнейших события, которые в данный момент крошат его по крупицам. Он чувствует, как колени дрожат и подгибаются, и держаться становится неимоверно сложно. Но Чон лишь кулаки стискивает, не позволяя слабости вылезти наружу. Он не заплачет. Не закричит. Не проявит лишних эмоций. Только не здесь. — Ты потрясающий, Чан-а, — звонкий стон и звук бьющихся яиц о кожу и входящего члена в раздроченный анус застывает в чонгуковых ушах, когда он видит знакомую чёрно-белую сгорбленную вниз макушку. Чимин языком ведёт мокрую дорожку по позвоночнику и шее, заставляя того встать на локти. — Ты можешь больше, золотце. Можешь больше… доставь мне большее удовольствие, сладкий. Я сделаю всё для тебя, так и ты отплати тем же. — Чимин, — шепчет неверяще Чонгук, беззвучно ломаясь напополам. На правой стороне экрана, прямо перед глазами, реальной картинкой наблюдается, как обнажённый Пак Чимин, блестящий от многочисленный капель пота, грубо втрахивает в постель молодого черноволосого парня, младше на несколько лет, сладко стонущего от поцелуев и укусов, который дарит ему старший. Чимин берёт его сзади, давит на поясницу, заставляя того выпячивать попку и прогибаться больше, чем тот способен. — Скажи мне что это ложь… Что это жалкая ложь, и это мои галлюцинации. Что ты не изменяешь тому, кого любишь всем сердцем, прошу… Ты не можешь так жестоко обойтись со мной. Только не ты. Кто угодно, но не ты. Когда я только-только начал тебе открываться… Чонгук старается вдохнуть вмиг закончившийся воздух, но он не вдыхается. Его просто нет. Чонгук задыхается, со всей силы прикусывает губу и заставляет себя прикрыть глаза, чтобы не содрать кожу с лица. Заставляет себя перевести взгляд, хотя картина всё равно болезненный кровоточащий шрам на сердце оставит. — Что думаешь делать с ним? — Если так всё и продолжится, я вызову врача. Психолога, психиатра, неважно. Главное чтобы ему легче стало, а я перестал лишний раз пить чёртовы успокоительные, чтобы не кричать. Хочет Чонгук этого или нет, он обязан будет рассказать всё. Не могу больше так. Просыпаться с чувством того, что окажешься под прицелом ножа или пистолета родного брата. Так уже было. Чонгук тогда откинул нож, начал нести всякую чепуху, по типу «Я не хотел этого, это случайность. Я лунатик, поэтому могу взять в руки что угодно, а в доме находишься только ты, и моё сознание знает это. Я агрессивный потому, что ты не уделяешь мне много внимания, хотя в детстве мы были неразлучны.» и всякого похожего бреда. Он извинился и ушёл, но по глазам я видел, что Чонгук осознаёт свой каждый малейший шаг, и никакой лунатизм или другие выдуманные оправдания здесь ни при чём. Я так с ума сойду скоро, понимаешь? Мой же родной брат лишился здравого ума ни с того ни с сего. Чонгук перестал быть слабым, а это… Я должен вызвать врача, пока полностью не потерял его. Пока есть надежда сохранить психику в норме. Чонгук застывает, глядя сквозь напряжённого Сокджина, сидящего за столом в каком-то баре. Его друг также напряжённо кусает губу и следит за всеми приходящими людьми, что-то говоря Джину, который вовсе не слушает. Атмосфера в баре явно расслабленная и дружелюбная, и все сидящие там люди давно не первый раз зашли хорошо провести время. Но между этими двумя нечто иное, обманчивое, витает. Чонгук снова смаргивает пелену, застыв. Он не замечает, как клон становится рядом, в приободряющем жесте нежно поглаживает его по плечу, в первый раз боясь совершать самостоятельных действий. Он не набрасывается на него с просьбами или приказами, а просто, стоя, молчаливо поддерживает. — Я оставлю тебя одного, — на ухо тихо шепчет Тэмин, оставляя невесомый поцелуй на оголённом участке плеча, не закрытого футболкой. Где кожа тёплая-тёплая, не задетая холодом. Тэмин отходит, бесследно убирая руку, и разворачивается. Поддержать Чонгука сейчас кажется хорошим решением, но зная чувства по отношению к его персоне, не Тэмин станет тем человеком, которому он откроется. Чонгук предпочтет одиночество, хоть и лабиринт останется тем местом, в котором он будет в безопасности хоть и не морально, но физически. В такие моменты к Чонгуку никто не сунется, а если попробует, Тэмин расщепит их ментальную оболочку по частицам. Тогда и моральная и физическая безопасность гарантирована. Клон отходит от парня, слегка опустив голову, и направляясь в один из поворотов. Так лучше. Правда? Тэмин кроме глухого гула больше ничего не слышит. — Постой, — мягко и тихо окликает его Чонгук, обернувшись. Его тело побледнело в разы, и можно прозвать парня колдующим мертвецом, но Тэмин не настолько жестокий и бесчувственный, чтобы подшучивать в данный момент. Карие глаза Чонгука блестят, и больше нет той искринки озорства или раздражённости. — Да? — без лишних вопросов и слов спрашивает Тэмин, склонив голову. — То, что ты мне показал… — Чонгук прикрывает глаза, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в единую кучу, но лишь стоны Чимина и слова брата о его сумасшествии возникают в голове. Чонгук прикусывает губу, поднимая голову и прямо смотря на Тэмина. Сдержать злость. Сдержать эмоции. — Это всё правда? Раз. Дыхание начало выравниваться, мнимо принимая. Два. Кулаки сжимаются всё сильнее. — Такое могло бы быть ваше будущее, не разъясни Хосок всем ситуацию. Я не играл на твоих чувствах, Чонгук, мы оба видим, чем бы это обернулось. Ты должен был увидеть, как поступили бы люди за твоей спиной, которых ты считал родной семьёй. А теперь подумай: так много ли они тебе говорят, чтобы считать каждые слова правдой? Три. Тэмин разворачивается и заходит за стенку, дымом растворяясь. Чонгук округляет глаза и в немом шоке провожает фигуру клона. Ложь. Тэмин предостерегает, чтобы дать отдохнуть и проанализировать происходящие с ним вещи? Даёт надежду на безопасность? Хочется исчезнуть. Не хочется разгребать всё это, потому что слишком ранит. Он с появлением разнообразных мистических событий голову теряет. Самого себя теряет и не контролирует. А с чего всё начиналось? С его дня рождения, которого дожидаться не хочется. Оно прошло уже, а никто будто бы и не заметил. Чонгук яростным дёрганным движением впивается ногтями и подушечками пальцев в свежие порезы на лице, давит, проникая внутрь и кричит, сколько не от физической, сколько от моральной боли. Кровь тёплая, но ядовитая, поражённая собственным отчаянием и злостью. … так много ли они тебе говорят, чтобы считать каждые слова правдой? Здесь есть кому доверять? Проще не доверять, потому что Чонгук больше не доверится. Никогда. Это будет отличное испытание для израненной души и тела. Чонгук оседает на колени, на синеватые ушибы, разглядывая собственные кровавые ладони перед собой и улыбается, чувствуя стекающую вязкую слизь. Она неприятным воздухом давит и успокаивает. Так ли всё хорошо, как кажется на самом деле? Или всё кажется настолько плохим, когда на самом деле жизнь наилучшим образом складывается? Он падает на бок, закрывая глаза. — Я не нашёл выхода, извини, братец… — тягостно вздыхает маленький Чонгук-и в темноте, прикрывая глаза.

***

«Ночь: всё, кроме сна.» так думает Юнги, зарываясь кончиком носа в мягкий ворот бежевого, словно тёплый песок в иссохшей пустыне, цвета пальто. Оно согревает хрупкое исхудавшее тело в эту морозную ночь, а на выходящих из малоосвещённого автобуса людей обращать внимания не хочется. Для Юнги это время становится совсем другим. Особенным. Таким, будто жизнь заново начинается, а притаившиеся угрозы не важны. Небо усыпано вкраплениями блистающих редких звёзд, и спокойствие после недавно происходящих событий навевается туманным полотном. Парень бесшумно выходит из автобуса вместе с некоторыми людьми, спрыгивая на городской асфальт. Вдалеке слышится вой полицейской сирены и леденящего кожу ветра. Он идёт по дорожке асфальта, притаптывая снег подошвой, и думает о той загадочной женщине, с самого начала казавшаяся ему доброй. Именно её упомянул тогда Хосок. «Ты думаешь его всё ещё можно остановить? Состояние Чонгука, как внешнее, так и внутреннее, это вам не шутки. Юнги-я, мальчик мой, ему ничего не помешает задушить всех вас, как только он откроет глаза. Он больше не сможет сдерживаться, это ни к чему. Если Хосок и ты смогут почувствовать это, то Джину будет намного труднее. Он вовсе иногда не сможет почувствовать изменений в собственном брате.» «Это связано с тем, что он долго не перемещался?» спросил тогда Юнги, отхлебнув заботливо приготовленный горячий чай с бергамотом. «Нет.» улыбнулась тогда женщина, нежно поглаживая золотое кольцо с фианитами. Миниатюрный серебряный бриллиант по середине поблёскивает в дневном свете. Она кольцо за всё присутствие Юнги трогала бесчисленное количество раз, и смущалась, опуская глаза, когда встречалась взглядом с парнем. Юнги не судит, наоборот, думает что эти движения женщину успокаивают. А сам Юнги не волнуется нисколько, мыслит трезво и внимательно слушает. Женщина возвращает строгий понимающий взгляд и продолжает. «Его душа… она разъединилась. Там появились трещины, сквозь которые лезет всякая муть. Я почувствовать этого, ощущая только твоё ментальное состояние, не могу, к сожалению, но если бы была бы возможность увидеться с Чонгуком, просто посмотреть на него в живую, то тогда бы я сказала больше и точнее. Извини, Юнги. Чонгука сейчас опасаться надо и желательно не прикасаться. Предупреди других об этом, хорошо?» «Кто в этом мире всех сильней? Лишь он, лишь он дарует счастье. Тот, кто равновесие разрушает, кто качели эти раскачивает и в водоворот закручивает. Чонгук… мы идём гулять. Я научу тебя убивать. Кровью насыщаться, водой отравленной наслаждаться и ядом лёгкие питать. Ядом… самым вкусным, коим пою тебя я.» «Коим напоим тебя мы…» Фраза, которая с первых строк душит Чонгука своей двусмысленностью и притаившейся угрозой. За неповиновение положено наказывать. Она откликом проносится не только в голове Чонгука, но и в голове Юнги. Тот не понимает почему именно он, не понимает смысла этих строк, но, видя вдалеке Чона, курящего на их балконе, и направленный взгляд в никуда, с не скрытой злостью и судорожным выискиванием чего-то, Юнги думает о том, что им повезло. Стоит ли сейчас пересекаться с ним? Опасно ли? За Джина и Хосока он начинает волноваться, потому что время позднее, два часа ночи часы бьют, а Чонгука вновь бессонница мучает. Он сам говорил, что эта бессонница, но учитывая всё, что знает эта семья, на такие глупые оправдания никто уже не ведётся. И спят все, прислушиваясь к каждому шороху. А Чонгуку уже всё равно, верят ли ему. Юнги вздыхает, и делает следующие размашистые шаги по направлению к многоэтажному дому. Чонгук ему ничего не сделает. Подумаешь, убить может. Главное чтобы оказаться рядом с мирно спящим Хосоком, услышать его размеренное дыхание и чувствовать всё на свете, чтобы успеть оказаться на месте в нужный момент. Сердце стучит тихо и ровно, кровь способна циркулировать, а значит нет причин для паники. Юнги поправляет мокрые волосы пятерней, перепрыгивая сразу по две ступеньки. «Чонгук… мы идём гулять.» — Съебись, — раздражённо бросает неизвестный, грубо отпихивая Юнги в бок. Человек, слабо держась за перила, перепрыгивает сразу несколько ступенек подряд и приземляется на колени. Он встаёт, равнодушно взглянув на фигуру Юнги, и продолжает бежать вниз, словно преследуемый кем-то. Мин не обращает внимания, забытый собственными мыслями о будущем, которое так и не настигло его, но шипит, ударяясь о бетон, и закрывая глаза. Плечо и рёбра начинают изнывать болью, а голос Чонгука в голове шепчет «Не успел… Упустил… Ты последний, кто смог услышать его.» Но Юнги продолжает подниматься, совсем усталый и измотанный после дневного разговора, а Чонгук несётся вниз, открывая железную дверь и судорожно вдыхая морозный воздух. Холод ползёт по коже, не скрытой курткой. Если бы он не вышел, то спрыгнул бы с балкона, потому что извилистые блестящие хрусталики на снегу плыли перед глазами, точно разбитые части кружащегося зеркала, а голова свисала вниз свинцом, пока в ушах звенела трель. Пульс повысился. Ни единого прикосновения к коже. Чонгука захватил тот, кто раньше в уголке прятался, с кровожадной улыбкой и костлявыми бледными руками дожидаясь выхода. И дождался, потому что Чонгук не хочет больше слышать раздражающее «Ты слабак.» Парень смеётся, кашляет от удушья и боли на горле, и сгибается пополам, закрывая глаза. — Потрясающий трюк! — истерически смеётся он, кашляя одновременно. — Чтобы я подчинялся вам, чёртовы дьяволы, вы решили отнять ещё и Чимина. Я не слышал о нём несколько дней, а Юнги, который помог мне тогда, сейчас не слышит. Куда вы его дели, знаете? В могиле я Чимина видел, с иссохшим лицом и кровавыми змеями. Вы его в мертвеца превратили, пакости! Кто это из вас? Тэмин? Грегори? Гнев, радость, шалость? Я не понимаю ни одного единого слова вашего, — бросает Чонгук, прекращая смеяться. Это всё было сном? Без преувеличения, Чонгука охватывают сомнения. — Всё то, что я испытал, оказалось сном? — задумчиво шепчет, выпуская клубы пара, и присаживается на снег. Сокджин бы наругал, но Чонгуку наплевать. — Скажи, Тэмин, скольких ещё нужно обмануть, чтобы оказаться там? Когда я начал перемещаться, то хотел возвратиться домой. А сейчас… мне дом не нужен, — он усмехнулся, поднимая взгляд и смотря на тень клона вдали, опирающегося о замёрзшую стену здания. — Мне незачем чувствовать тепло, потому что внутри, кроме холода, больше ничего не существует. Всем, кто сейчас заботится обо мне, сложно потому, что я сплю и пропадаю сутками. Так истина получается в том, чтобы дожидаться того, кто тебе дорог? Но так ведь только сложнее — его приход никогда не осуществится, и ты сгинешь в этой тьме один. «Если тот продолжит поддерживать связь, то ты продержишься и без его присутствия рядом. Невозможность коснуться кожи — это нескончаемая пытка для вас обоих, но вы сможете перетерпеть это ради вас самих же. Я знаю что говорю, поверь.» Звучит как правда, больно врезающаяся в сердце. Короткая пауза в такие тяжёлые моменты дана для того, чтобы полочки в голове, словно кучи беспорядочно составленных книг, выровнялись. А Чону просто нужен завывающий ветер в ушах, заледеневшая кожа и присутствие клона рядом. Когда Тэмин ничего не делает, Чонгук думает о том, что клон на самом деле добрый и отзывчивый, с открытой, со стекающим чёрным битумом душой. Но закрываться приходиться потому, что в зеркальном лабиринте по-другому невозможно оказаться не съеденным. — Ты мне качели эти раскачал — для чего? — вновь задаёт вопрос Чонгук, вставая с холодного снега. Он хлопьями осыпается и тает на одежде. Снежинки укутываются в мягких волосах, охлаждая и промачивая. — Для чего ты меня запугиваешь, Тэмин? Так хочешь чтобы я опасался этого? Чтобы я боялся собственных мыслей? Я слишком долго находился в одиночестве, чтобы думать об этом, и с твоим приходом не изменилось ничего. Ничего, кроме того, что ты влияешь на меня в те моменты. Я всегда останусь Чон Чонгуком и всё равно, каким образом ты выбьешь меня из равновесия. Мне всё равно, ты слышишь, Тэмин? — Ты такой наивный кролик, Чонгук-и, — хрипло смеётся Тэмин не своим голосом. Более неестественно и отчуждённо, будто он значение только последней фразы уловил. — Ты опасаешься не своих мыслей, а пытаешься убежать от самого себя, и ты уже это неоднократно слышал. Что же ты можешь? Писать романы и добиваться славы? Или… — клон медленно выходит из тени, расплываясь в оскале. Мороз леденеет кожу, и этот разговор ничем хорошим не кончится, Чонгук чувствует, но взгляда от глаз не отрывает, вглядывается в чёрные затягивающие омуты. — ты так и останешься один, не узнав ничего о настоящем происхождении семьи? Даже из интереса, а не фальшивых слов родной семьи? — скривился клон. — Ты скрываешь от меня те вещи, которые скрывать не стоит. Прошло больше пятнадцати лет, и только сейчас все тайны начинают вскрываться. Так может твоё появление не связано с моей судьбой? С тем, что я становлюсь Стражем Времени. Скажи мне, — Чонгук вплотную подходит к клону, нахмурив брови и едко процеживая сквозь сжатые зубы. — Что ты ещё скрываешь, чтобы я понял, что родился не в той семье? Что Джин не мой брат, а Чимин не влюблён в меня. Что Юнги с Хосоком не скрывают больше, чем знают, а ты вовсе не мой клон, который желает искусить мою душу. Какая же ты дрянь оказывается, — Чонгук саркастически смеётся, слегка сжимая голову руками, где эхом проносится «Тэхён.» Он начинает смеяться ещё больше. Заливисто так, открыто, потому что всё равно на мнение людей, и безрадостно. В жизни его больше радости не будет. Никогда. — Кто ты всё-таки такой? А кто такой Тэхён, Тэмин? Кто он такой, ты должен знать, — Чонгук в два коротких шага преодолевает расстояние между ними, и, крепко сжав кулак, чётко заносит его под челюсть клона. Чонгук теперь не тот. За адекватность своих действий больше не отвечает. Он левой рукой до хруста костей зажимает в кулаке воротник пиджака, а правой бьет в лицо, с первого удара разбивая нос. Густая кровь крупными каплями брызгает на их лица, и клон гортанно смеётся, откидывая голову назад и хрипя. — Господи, какой же ты жалкий, я не могу, — выдавливает Тэмин, и слабо толкает Чонгука в грудь, нисколько не сдвинув его с места. Клон не пытается защититься от ударов, потому что Чонгук ничего не сделает. И сейчас его грудь разрывается от смеха, смотря как Чон старается сделать ему больно. — Как ты Тэмина зацепил, малыш? Тебе бы с Джином потренироваться, чтобы бить научиться. Чонгук мутной чёрной волной, которая взялась неожиданно и так легко в его душе, отталкивает клона к бетонной стене, руками хватая того за горло и сдавливая. Второй рукой он опирается о стену и трещины создаёт, чтобы не раствориться в воздухе. Необходимо дожить минуты здесь. Чонгук чувствует, как его ментальное тело буквально выталкивают из физического, из-за чего начинается лёгкое головокружение и пошатывание. Хочется спросить «Кто? Для чего так торопиться? Я знаю что должен, что нужно, но время такое медленное, и сейчас мне особенно необходимо это течение.» С очередным толчком он раздражается всё сильнее, и удары, соответственно, становятся жёстче. Под пальцами медленно жилка бьётся, а шея холодная, ледяная, что хочется её этим холодом расплавить. Клон усмехается, бесстрашно заглядывая в чёрные глаза Чонгука, и выгибает бровь. — Изнасиловать бы тебя, сучка. У него срывает тормоза. Сжатые кулаки хаотично бьют по грудной клетке, оставляя синяки. Кожа трескается и капельки сочащейся крови выступают сквозь трещины, а Чонгук кричит не своим голосом, ногами сильные удары добавляет, пока бетонная стена трескается за спиной клона. Голос охрип, горло рвёт от собственного голоса, начинает гореть, и Чон больше смеётся, потому что по венам яд течь начинает. «Кровью насыщаться, водой отравленной наслаждаться и ядом лёгкие питать.» Эти строчки продолжают поражать. — Ты обо мне ничего не знаешь, какого чёрта так смеешь разговаривать со мной, — произносит хрипло он, со всего маху занося кулак правой рукой. Клон отшатывается и падает на землю, укрытую снегом и кровью, а Чонгук валится за ним, садясь на чужой часто вздымающийся живот, частично перекрывая доступ к кислороду, и продолжая избивать. — Ты всего лишь жалкое подобие меня, копия, которая шантажирует и шантажирует. Я тебя больше слушать не стану и в лабиринте не загнусь из-за смеха вашего. Не загнусь никогда больше, пойми это наконец. Руки омыты в крови клона. Она тёплая и переливается в свете фонарей, и оттого сильнее хочется на пальцах чувствовать. Удар за ударом, а руки немеют и шипят, потому что кожа разрывается от количества нанесённых ран. Чонгук не смотрит куда бьёт и что говорит, ему важно лишь то, чтобы чувствовать кровь и смех клона, который не прекращается. Сколько времени проходит — неизвестно. Со временем тело тяжелеет, и Чонгук в последний раз замечает нездоровый блеск в глазах. Он сжимает челюсти и яростно кричит, кулаками бьёт, уже не в силах остановиться. Его остановить сложно, он сейчас любого порвать сможет, и глазом не поведет. В голове «Изнасиловать бы тебя, сучка.» на повторе воспроизводится. — Чонгук, прекрати! Остановись, чёрт побери, крольчонок. Успокойся, — сквозь продолжительный звон, как через толщу воды и крики слышит. Он думает о словах Чимина, которые предательски забываться начали, о падении с каньона и жаре, о холодной зиме и урагане в душе. Всё, что с ним происходило сейчас перед глазами, и всё щиплет, что Чонгук и не понимает, кровь это или мороз. И продолжает избивать израненное тело. — Что с тобой произошло, малыш? Оставь его в покое, это того не стоит. Чонгук, прошу тебя, пока я тебя самого не избил. … пока я тебя самого не избил. Чонгук смеётся, утирая грязными руками глаза, задевая горящие порезы и улыбается, наконец-то откидываясь на спину. Он падает в надёжные руки клона, раскидывая руки. Но кровавый труп тёплый, и дым от него исходит к тёмному небу. — Так чего же держишь, а не избиваешь, а? — расслабленно спрашивает Чонгук, повернув голову вбок и ухмыльнувшись. Тэмин хмыкает, сморщившись и опускает его со словами «Уже не держу.» на ноги. Чонгук пошатывается стоя, смотрит расфокусировано, будто очередную дозу принял. Парень прикусывает губу, когда тени вновь постепенно возвращаются. Он не думал что от них возможно навсегда избавиться. Даже хотя бы на некоторое время, они постоянно блуждают около глаз. За спиной клон их семь штук, и каждый проговаривают едко, беззвучно, но слишком отчётливо, чтобы притворяться, что не слышишь их. Тогда они грубее могут стать. «Ты своего Чимина больше никогда не увидишь, Чонгук. Не скажешь и слова, не прикоснёшься и не сможешь извиниться. Любовь не такая сладкая, она полна горечи и слёз, и ты знаешь об этом.» «Чонгук-и не нашёл выхода и погряз в пучине одиночества и слёз. Ты слышишь это? Слышишь мелодичность стекающих капель дождя, далёкий треск брёвен и плач детей, таких же беззащитных и слабых? Где-то там они просят о помощи. Где-то там они снова остаются одни.» «Как вы…» «Представь мальчика, смотрящего в окно. Он вдаль смотрит, на грозовое чёрно-серое небо, и скребёт подрагивающими пальчиками по стеклу, мечтая о том, чтобы разбить его. На заднем фоне родители бьют бутылки и посуду, кричат, а этот мальчик всего-то захотел отправиться в семейное путешествие. В лес, в машине, обыкновенное незамысловатое невинное детское желание. Но отец сказал «Я занят.» и началось то, что остановить сложно. Этот мальчик мечтает о том, чтобы смотреть на радугу после дождя.» -… Чонгук!.. «Этот снег… помнишь воздушные шарики, Чонгук-и? У меня похожие есть, только лопнут они, и случится беда. Твоё тело кровь снова обольёт. Я вижу ты привыкать к ней стал, и хотеть даже. Но если я окуну в кровь твоего брата, что тогда ты скажешь? Кричать будешь?» Они просто расхаживают рядом. А Чонгук их больше и не боится. — Да что с тобой сегодня, — раздражённо произносит Тэмин, стискивая плечи Чонгука и пытаясь поймать его взгляд. — Приди в себя, малыш. Ты наркотики не принимаешь, а от курения такая вялость редка. Ты стал слишком зависимым от привкуса вишни. Это плохо, — шепчет последнюю фразу уже под нос. За спиной Чонгука труп растворяется, оставляя чёрный пепел на белоснежном снегу, подхватываемый потоком ветра. Он чувствует морозный воздух, забивающийся в лёгкие, а вдохнуть свободно всё равно не может. И сумеет ли когда-то? Не знает. — Что со мной? — Чонгук нахмурился, резко пихнув клона в грудь, и сдвигая его на несколько сантиметров. — Что со мной? Ты смеёшься? Я твой этот ехидный смех уже на повторе каждую ночь слушаю, каждый час и каждую секунду, — шипит рысью, прищуриваясь. — Ты мне покоя не даёшь уже. Не даёшь, потому что следишь, и я чувствую это с каждым разом всё больше и больше! Чонгук сейчас думать не хочет о том, каковы будут последствия этих криков и действий. Ему так тяжело терпеть всё это, ждать настойчивых прикосновений, а потом загибаться в ванной от фальшивых чувств. Потому что тогда он снова ощущает воспоминания той ночи, хоть и прошло не так много времени, чтобы забыть это. Чонгук хочет содрать кожу свою, и кровь почувствовать, но очень держится, потому что так он потеряет остатки себя. Уверен, что потеряет. После этого возвращаться сложно неимоверно. — Я твоя похоть, Чонгук, и против самого себя я ничего не сделаю, — шипит клон. Тэмин в первый раз чувствует вину, несвойственную его душе. За всё существование никогда он не чувствовал подобное. — Я хотел оказать на тебя влияние, хотел, и ты подчиняешься ему, и совсем уже не понимаешь, кто ты такой. Чонгук, ты исчезаешь уже, благодаря нам! Думаешь, почему я стал главным? Потому что не хочу терять тебя, а ты уже собственных мыслей даже не слышишь из-за нас. Меня даже не слышишь. Убегаешь не потому, что ты так хочешь, а потому что мы сзади гонимся. Потому что не хочу терять тебя… И чёртовы идиоты проедают тебе мозг. — Это мы и зеркальный лабиринт, который даже моему контролю не подчиняется, творим с тобой такое. Ты думал последствий не будет? Как же ты сильно ошибался, крольчонок. — Последствия будут всегда и везде, — шепчет. — Зато против себя я могу сделать что душе угодно. Я ведь человек, — усмехается Чонгук, хмыкнув. Именно в этот момент между настоящим и прошлым Чон Чонгуком возникает трещина. Он ломается. Он обещал себе не ломаться. Обещал, стискивая зубы и смотря на рассвет после долгой тёмной ночи. — Я не одно чувство, и не смогу чувствовать настолько определённые эмоции. Хватит. Как же меня это раздражает! Абсолютно все проблемы! Думаешь я ничего не чувствую, когда ночью замечаю твой взгляд? Не знал что ты способен осуждать самого себя, думал ты великий, и тормозов для ваших особей не существует. Чонгук не может отдышаться, говорит слово за словом, а глаза и руки щипят от того, что кто-то смотрит и понимает, что Чонгук так себя никогда не повёл бы. Он этот взгляд на себе ощущал с того момента, как оказался на улице. — Ты идеал думаешь? А все остальные прогнившие черви, да? — Чонгук сжимает кулаки, недобро усмехнувшись. — Чёртовы бляди. Все мы. Все люди, — он решительно подходит к клону, грубо пихнув того в грудь. — Это всё ты! Всю эту хрень изначально начал ты, подстраивался, пока я не увидел тебя. Подлизывался, пока я не захотел, ещё и изнасиловать меня обещал. «Старайся лучше!» так? Подобными словами ты разбрасывался совсем недавно? — Чонгук держит пиджак клона в крепких тисках, а по белоснежной рубашке начинают расползаться чёрные змеи, начинающие не слабо пощипывать. Чонгук яд этот на языке слишком остро ощущает, но плеваться им не спешит. Нёбо горит, и он в наслаждении бы прикрыл глаза, если бы не злость, застилающая все чувства. — Какая сволочь тебе такое наговорила? — Тэмин опешил от лёгкого чувства боли, поняв, насколько сильно и долго парень держался, но не позволил растеряться, крепко сжав запястья. Он правой ногой подставляет подножку, снося Чонгука с ног, но не отпуская. Тэмин скручивает дёргающегося парня, перекидывая руки через плечи, и прижимает ближе к себе, к груди, из-за чего тела вплотную примыкают друг к другу. Чонгук шипит от вспыхнувшей боли, словно заточённый в тесной клетке дикая рысь, не прекращая попыток выбраться из хватки. Клон склоняет голову вниз, опаляя ухо жарким дыханием, ядовито шипя. — Это не я, Чонгук, успокойся! Твои галлюцинации снова сыграли с тобой злую шутку. Они любят выводить людей из себя. Всё то, что тебе подсовывает сознание, не моих рук дело. Ты видел меня, но это бы не я. Не мне принадлежат те слова, ты понял, малыш? Чонгук сейчас не хочет ничего понимать, Тэмин это чувствует по дерганым движениям, по жару тела и взгляду злобному. — Свали к чёрту из моей жизни вместе с клонами и всем этим лабиринтом! Не хочу ничего этого знать и ощущать. Всё вам важно знать обо мне, а я уже ничего знать не хочу! Ты говорил чтобы я сгинул, так? «Не вечен никто». Моё терпение присутствовать сейчас здесь закончилось. Мысли. Их так много, и каждые разветвляются в нужном направлении. Но есть одна мысль, которая выделяется на фоне других. Отчуждённость. «Сейчас я хочу лишь одного — просто сбежать от всего окружающего.» — так думает Чонгук, до выступающего привкуса тёплой крови прикусывает губу и закрывая глаза. Выравнивая дыхание, ему кажется, что сбежит от проблем ещё на некоторое время. Эта реальность для него вымышленной воспринимается уже не первые сутки. Что сейчас вообще реально? Смотря на медленно исчезающее тело парня, и чёрно-голубой туман, Тэмин просто думает, что Чонгук сейчас спокоен. Он окажется в мире ином, в другом времени, и освободится от тех, над кем сейчас не способен выстоять. Потому что Чонгук устал. Устал засыпать и просыпаться с мыслью, что снова услышит голоса. И Тэмин понимает, поэтому опускает руки, что пару мгновений назад ощущали холод бархатной кожи. На душе возникает чувство, схожее с пустотой. Клон вскидывает голову к тёмному небу. Улица холодна и пуста, а на нос, медленно кружащимся элегантным танцем, прилетает одинокая снежинка. «Я смогу найти его позже, когда в действительности понадоблюсь. Когда он отчасти отойдёт от всего произошедшего.» — промелькнувшая мысль не кажется ложью. Тэмин тихо вздыхает и улыбается уголками губ, растворяясь. В фиолетово-голубом свечении кожа тёплая, как человеческая.