Интроверт, путешествующий во времени и приоткрывающий недра души

Средневековье. XIII–XV в. Территория деревни Хелвеллин, названной в честь горы. Течение жизни народонаселения и их соседей. «Моё терпение присутствовать сейчас здесь закончилось.» Тело, что до этого было напряжено, словно рискованно натянутая струна, сейчас так подозрительно расслаблено, что становится пугающе. Словно ты умер, но душа витает где-то там, никак не находя покоя и обыскивая каждую мельчайшую деталь в прошлой обители в попытке оборвать рвущуюся в родной дом нить. В попытке угомониться и ощутить долгожданное спокойствие. Но это кажется таким абсурдом, бредом, потому что дату и время сразу после смерти никто не забудет, это невозможно. Люди будут помнить, независимо от того какую роль в жизни других или их самих играл человек. Был ли он тенью или светом, был ли заметным или притихшим, разговорчивым или молчаливым — он был тем, кто существовал, кто хотя бы раз на глаза попадался. Не сразу, но вскоре, и неизвестно с какой скоростью будет тянуться время, скорбь станет такой отравляющей и разъедающей, что иного варианта, кроме как заглушить боль более действенными способами, другого не останется. Головной мозг от натуги будет трещать мыслями, и предпринимая попытки защиты, начнёт воспроизводить другие, незначительные детали. Но это ничто, на подкорке будут висеть картины ужасающей картины, от которой холодеют трясущиеся кончики пальцев и тошнота вновь к горлу подкатывает, грозясь обрушиться на любую поверхность. Но есть те, кто будет сопротивляться этому и окончательно раствориться среди этой печали. Сердце продолжит содрогаться от боли и воспоминаний, но это неисправимо. Это то чувство, что испытывает Чонгук за те пять секунд, пройдя путь глубокой печали и полнейшей пустоты. Там нет и капли того, что могло бы посодействовать на него, от того и ощущение, словно ничего и не произошло. Лишь мимолётное «Ты упустил его…» пронеслось, но так молниеносно, что неизвестно, служило ли это ужасающей правдой или напускным страхом. Тело пронизывает лёгкий электрический импульс, резво скачущий по мышцам и связкам, казалось, доходя до хрупких костей, словно хитрые бледные тоненькие пальчики, бегающие по чёрно-белым клавишам пианино. От них неимоверно хочется поёжиться, смахнуть неприятное наваждение, но они не сходят с желанного тела, оросив его лёгкой дрожью и сбитым дыханием парня. Сердцебиение со временем начинает успокаиваться, но тело тяжелеет, вместе со способностью полноценным вдохом втягивать воздух. Это нисколько не больно, скорее приятно, но для того, для кого даже лёгкое удушье будет гранью удовольствия и возбуждения. Чонгук не знал где находился и в какой момент его перенесло, но сейчас он чётко осознавал, что переместился в другое время. Под ногами твёрдо чувствуется твёрдая каменистая почва, а ослабевший Чонгук с прикрытыми веками, свинцом и тяжестью наливавшейся неожиданно отшатывается спиной к деревянной стене, сносимый лёгким потоком ветра. Красно-оранжевые оттенки безоблачного неба тускло освещали его лицо и спадающие окрашенные локоны уходящим теплом. Закат улавливал последнее мгновение прошедшего дня. Чонгук щурится, оседая на камни и облокачивается рукой, чтобы не упасть носом в землю. Первое что проносится в мыслях, это то, почему же его организм переносит перемещения так тяжело. Последствия всегда разные и зависят от ситуации, но они практически аналогичные. Будет ли время, которое он сможет перенести с твёрдо стоящими ногами, гордо поднятой головой, осматривающей представляющуюся местность, уверенный в своих силах? Чонгук не знает, но он понимает, что стоило тренироваться лучше. Что доверять своим чувствам необходимо. Но если постоянно прислушиваться к себе можно многое упустить и посеять смутные сомнения в определённых ситуациях, поэтому он предпочитает не зацикливаться. Он открывает глаза, привыкая к медленно наступающей темноте. Здесь совсем нет людей? Вдалеке виднеется сухое перекати-поле и перепачканная в высохшей пыльной земле чёрная с тёмно-бурым отливом лошадь, которая отщипывает мелкую траву. Появившийся в поле зрения молодой темноволосый парень бодрой пружинистой походкой подходит к этой лошади и, ласково погладив по гриве и мельком улыбнувшись, берёт за кожаный ошейник, поднимая голову кобылы и уводя в неизвестном направлении. Она фыркает, покачивая спутавшимся хвостом, но доверчиво ступает следом, направляемая в сторону поля. Чонгук заинтересованным взглядом провожает незнакомца, плавными и покачивающимися движениями вставая и отряхиваясь. Что ему делать дальше? Что искать, с кем разговаривать? А может вообще не стоит лишний раз разевать рот и высказываться попусту? Может его место там, за огромным стогом заранее засушенного сена, накрытого тяжёлой тряпкой? Чонгук поджимает губы, настороженным взглядом оглядывая всех людей и животных на улице, продолжая настороженно идти вперёд. Куда? Куда приведут ноги. Другого варианта не было на данный момент. На его персону не обращают никакого внимания, и это хорошо, потому что Чонгук не хочет вызвать подозрений. Но против незнакомой ситуации не попрёшь, и придётся знакомиться с новыми людьми, чтобы узнать куда он попал. И, уже опираясь на ответы жителей, Чонгук сможет обдумывать дальнейшие действия. Возможно. А если сидеть, сложа руки, то и пользы никакой не будет, и от голода и холода он умрёт, вернувшись домой. Но вернётся ли? Это также неизвестно. А что если ему никто не захочет отвечать? Окинет своим презрительно-раздражительным взглядом и грубо толкнёт плечом, проходя мимо, будто Чонгук здесь лишний и вообще, как он смеет отвлекать людей от дел? Люди непредсказуемы. Это стоит запомнить раз и навсегда, потому что никогда не узнаешь что стоит ожидать за каждым шагом, будь он мелким или значительным. Чонгуку не страшно совсем, но тело стремительно, всего за несколько минут замерзает и слабеет, потому что наступает ночь, а из одежды на нём только домашние серые шорты и чёрная футболка. И на улице весна похоже, но холода от этого факта меньше не становится. Мелкие палочки от осыпающейся коры деревьев, разносимые с поленниц дров и охапок сена, уже давно втоптанные в землю многими людьми впиваются в босые ступни, как и мелкие камни. Если он ничего не сделает, через несколько часов безрезультатных брожений ступни будут истекать кровью и оставлять тянущейся след, а тело повалится тяжёлым камнем где-то около реки или какой-нибудь пещеры, потому что лучше остаться в одиночестве при таких обстоятельствах, чем умолять обеспечить его едой и кровом. Чонгук старается не морщиться, не ойкать и не пищать, да и вовсе не обращать внимания. Мимо него люди проходят, слегка удивляются, но ничего не говорят. Им до растерянного парня нет никакого дела. Но, на удивление парня, его нашли сами. Всё же дело есть значит. — Эй, юноша! — окликает женский возмущённый старческий голос со спины, а после Чонгук чувствует лёгкий удар на левом плече чем-то деревянным и твёрдым, схожим с палкой. Парень болезненно морщится и оборачивается. Женщина в возрасте семидесяти лет смотрит на него укоризненным взглядом, кивая на грудь и вновь опираясь на длинную трость, закруглённую сверху. — Ты чего так разоделся? Кому хвастаться пошёл так? Нашим коровам да белкам? Ещё и щеголяешь в этом по улице, а сейчас не лето. Девицы то знают, что у такого парнишки вместо мозгов черти пойми что, потому что их с детства приучают знать то, что настоящий мужчина должен беречь здоровье и не ходить раздетым по улицам. А мужчины и не должны так свою молодость проживать, больным в постели. Ты смотри за тем, чтобы не сквасился, молодым отлынивать от работы не положено! Женщина выглядит довольно молодо для своих лет, но тяжёлая работа и нервы сказываются на внешности и телосложении. Её седые волосы заплетены в короткую косу, спадающую на спину или перекинутую на левое плечо, а на коже лица и тела, не скрытой одеждой остались мелкие морщины, кусочки грязи, подзажившие ссадины и царапины. Видимо женщина перетрудилась и случайно поранилась в процессе работы. Синяки залегли под глазами. Одета она тепло: тяжёлая серая тканевая накидка накинута на сгорбленную спину, тёплая вязаная коричневая кофта греет исхудавшее тело с слегка обвисшей кожей от морозного ветра, как и потасканные чёрные брюки с рабочими сапогами. Так выглядит большинство пожилых женщин в поселении, и все стараются улыбаться и жить так, словно не устали. Они часто забывают о том, что не поспали или не поели, потому что таковы условия деревенской жизни, и приходится много работать и выжимать из себя все силы на благо людских потребностей, чтобы все могли поесть в очередной послерабочий трудный вечер. Чтобы прокормить целое поселение, нужно трудиться всем, кто живёт здесь, даже детям, которые не заслужили подобного обращения к себе. Которые не заслуживают такого тяжёлого детства, больных кровавых натёртых мозолей и сломанных от физической перезагруженности костей в теле. Люди и дети берутся за любую работу, чтобы заработать либо жалкие гроши, которые тратишь, обливаясь горькими слезами, либо сумму побольше, и тогда появляется возможность отложить часть на более тяжёлые времена. Те то они перетерпят. Но с недавних пор люди прознали что такое «сплочённость.» С недавних пор им не приходится работать на одного себя, они стали единым целым и делят всё пополам просто потому, что они — семья. А семья должна поддерживать друг друга. Поняли они это, к сожалению, слишком поздно после того, как несколько тысяч человек погибли из-за ссор и недостатка средств. Люди, проходящие мимо них, смотрят на Чонгука как на глупца и провинившегося ребёнка, и от этих взглядов ему невольно становится стыдно, несмотря на то, что он не виноват, и не выбирает в какой момент перенесётся. Так бы подготовился, если бы смог. Но в тот момент Чонгук был зол, и ничего не мог с собой поделать. Он возмущён оскорблением, хлопает глазами, и мешкает, думая что сказать, чтобы не грубить малознакомому человеку. Он не должен разговаривать, да и вовсе пришёл к решению, чтобы самостоятельно адаптироваться в местности, а не распоясываться извинениями за то, какой он ужасный и непослушный. Трусливо прятать голову глубоко в песок он не собирается, но решает не язвить сильно, чтобы не обеспечить себя на жестокую судьбу. А Чонгук уверен, что здесь таковую могут устроить за самовольность или невесть знает из-за чего ещё. Видит же, что здесь люди зашуганные ходят, с промелькнувшим страхом в глазах при виде поднятого оружия. Хоть они и привыкли поднимать и замахиваться им, но всё же реакция детей значительно отличается от реакции подростков и взрослых. Страх, принятие, неизбежность, а потом облегчение, что плечи невольно расслабляются. Жители деревни продолжают разбредаться по своим делам. Чонгук старается не лезть. Он не должен лезть. Мало ли что может случиться, правда?.. — Вам то какое дело до того, как я одет? — вскидывает бровь Чон, удержавшись от того, чтобы не закатить глаза. — Если меня нагрузили поручениями и выпнули из дома, не потерпев возражений, что я должен был сделать, по-вашему? — Неужели так всё и было? — с недоверием прищуривается женщина. Не было. Вообще это случайность, но знать ей об этом необязательно. — Конечно, я же не лжец и не давал поводов сомневаться в неискренности моих слов, мадам. Здесь честность, как мне кажется, важна. Она важна везде. Я пришёл из соседней деревни, и поэтому не успел переодеться во что-то более тёплое. Для адекватного ответа этих слов слишком мало, а чтобы расспросить как тут обстоят дела тем более. Он начал лихорадочно придумывать новые оправдания, и откидывать те, которые прозвучали бы неправдоподобно. Сложна задача в том, что теперь нужно притворяться тем, кто не пришёл из будущего и не знает о том, что он вовсе не от этого мира сего. Чонгук мысленно смеётся над собой, над этой глупой мыслью и тем, что неосознанно он обрёл себя на вечное враньё. Чонгук не знает половину вещей здесь, не знает правила деревни и уровень обеспеченности каждого человека, он не знает вообще ничего, что могло бы помочь в данной ситуации. Чон знает лишь то, что находится в деревне. А у этой жизни своё видение и выход из ситуаций. Чонгук понятия не имеет что делать и как реагировать на собственные же слова, не говоря уже о том, что собирается отвечать женщина. — Глупый. У нас с утра одеваются уже тепло, мало ли что может произойти, — равнодушно отвечает женщина, наплевав на интонацию, с которой молодой юноша пожелал поприветствовать её. — Ладно. Поступай как хочешь, я в твои дела вмешиваться не намерена, — она обходит парня, продолжая свой путь к дому. Настроение её подпортилось, но она знает, что все парни в таком возрасте не думают о последствиях произносимых слов. Его покрасневшая кожа и нервные судорожные подрагивания замёрзших пальцев рук и плеч не даёт ей идти слишком быстро и полностью пропасть с глаз. Она думает о том, что парень одумается. Что поймёт её намерения. А Чонгука одолевает внезапный страх за собственную жизнь. Никто не поможет. Никто. Он не адаптируется в обществе из-за неприязни к нему, а единственные люди, которых он маловероятно сможет встретить, не откликнутся на помощь незнакомцу. Нет, этого не будет. Он в свой-то город выбираться не хочет, не хочет новых знакомств и мельтешащих людей, а здесь целая деревня и совершенно неизбежная ситуация, при которой выбора просто не останется. Это не чёртова сказка, где все желают помочь и выручить из сложных ситуаций, это равнодушные люди и точно такая же совершенно хреновая жизнь. Чонгук так же равнодушен по отношению к остальным, но у остальных есть кров, есть еда. Есть семья. У него нет ничего, кроме катастрофически малых шансов вернуться к своей семье в кратчайшие сроки, а остаются другие шансы, которые рассыпаются прахом с осознанием того, что он снова никому не нужен. Что он грешил так, что судьба сейчас гадко посмеивается, оплетая своими лозами отчаяния сначала ноги, постепенно двигаясь к рёбрам и горлу, сдавливая их крепкой хваткой, а потом проникает в лёгкие, оттесняя воздух. Чонгук семью совсем не ценит, грубит и убегает от реальности, когда она так ластится, просит внимания обратить, но в ответ получает грубые выражения и несколько новых, отдаляющихся на несколько километров шагов. Чон не должен был грубить. Он чувствует удушье и желание прокашляться, но понимает что это наваждение, что этого нет на самом деле. Не было никогда. Так почему же он это чувствует? Чёрт. Сам себе сказал не унижаться. Молодец, Чонгук, сейчас собственноручно дашь другим повод жалеть себя. Бесит, бесит, бесит, и так хочется выругаться и обматерить самого себя, что руки жгутся, а из ушей сейчас пар пойдёт. — Я здесь совсем один, — тихо говорит он, не поворачиваясь. Стыдно. Женщина давным-давно остановилась, чуть улыбнувшись и склонив голову. Ей было искреннее интересно что скажет этот парень, ведь она давно приняла решение. — Я привык быть один, привык грубить и молчать, но здесь так холодно, и эту местность я не знаю совсем, — он поворачивается, пожав плечами и грустно улыбнувшись, а глаза щиплет от подступающих слёз и собственной ничтожной жалости. Он ненавидит это чувство. Всей душой, каждой клеточкой, что сейчас хочется развернуться и убежать далеко и подальше, лишь бы не говорить ничего. Он доставляет людям дискомфорт и заставляет чувствовать к себе жалость ради собственной выгоды. Выпрашивает, словно побитый и никому ненужный щенок. Тошно. Так тошно от самого себя ему ещё никогда не было. «Мы были правы, когда говорили что ты жалок и ничтожен, Чонгук-и, и ты это знаешь. Так кто же марионетка всё-таки?» — нашёптывает спокойный голос, но он пропитан едкостью и тошнотворной ухмылкой. Чонгук уже догадался, что они все правы. Он злится на самого себя, но сделать ничего не может кроме того, как сжимать кулаки и сдерживать тело, застыв, чтобы не соприкоснуться лбом и о камень. Или телом о воду. — Я не то что бы одинок и беспомощен, но, да, — он усмехается. — это так. Мне не следовало давить вам на жалость, чтобы заставить помочь мне, какому-то бездушному и грубому парню сдохнуть где-то за углом. Я хотел бы спросить к кому могу обратиться за помощью, но… чёрт, — Чонгук поджимает губы и мотает головой. — Чёрт бы с ним побрал. Никакой помощи мне не нужно видеть, я не заслужил. А женщина тихо опечаленно вздыхает, принимая то, что Чонгук не смог понять. Он не смог понять то, что просить помощи — не стыдно. Что каждый человек имеет слабости, и протянуть руку помощи готов каждый, лишь только намекни. Чонгук кричал. Молил тогда, когда сидел возле дома и медленно дезориентировано оглядывался, никак не воспринимая окружающую местность. Взгляд на мгновение становится осознанным, но это было лишь для того, чтобы проморгаться и вновь потерять связь с миром. Совсем потерянный и беспомощный, и это звучит не как «Я слабый.», а как «Что происходит со мной?..» Молил и сейчас, говорил, но не сказал что именно. Он не сказал «Помоги мне найти помощь.», а сказал «Я не заслужил.» «Действительно» — горько усмехается Чонгук, развернувшись обратно. Лишь бы не видеть эту женщину и всех оборачивающихся людей, которые захотели поглазеть на маленькое интересное представление. «А чего ты ожидал, Чонгук? Что тебе на шею все кинутся, узнают, скажут мол «О мой Бог, это Чон Чонгук, который видит призраков и умеет перемещаться во времени, но толку от этого никакого, если даже не видит дальше собственного носа, и предпочитает гласить о какой-то морали, но не желая принимать очевидное.» Так? Именно так, он думает что он важен. Что его узнают там, где мельчайшего следа и не было. «Но это такая глупая ложь. Ложь.» Чонгук прикусывает губу, прогоняемый самим собой. Не принимать себя в этом мире — ненормально, но так очевидно, что случается с каждым человеком. Чонгук отшатывается назад, удивлённо хлопая глазами и разинув рот. Это не кажется. Это не может быть иллюзией. Время будто остановилось. Перед глазами он сам и та женщина, что стоит позади неё. Но она впереди, и голоса, до этого шепчущие отдалённо, теперь приближаются и слышатся всё более чётко. -… Я пришёл из соседней деревни, и поэтому не успел переодеться во что-то более тёплое, — оправдывается парень, сложив ладони вместе и вежливо поклонившись. Он виноватым взглядом оглядывает женщину и прикусывает изнутри щеку, боясь сболтнуть лишнего. Чонгук это напряжённое тело издалека чувствует. Это сбитое дыхание и волнение ощущается как собственное. Фактически оно и есть собственное, просто сейчасшний Чонгук и Чонгук, стоящий впереди — это два разных человека, сколько ни доказывай обратное. Он не примет. — Ох, Господи! — воскликнула женщина, нахмурив брови. — Так ты из соседней деревни! Джэрон тебя накажет. Негоже портить такое молодое тело. Ты симпатичный, и он высосет из тебя все соки, если узнает откуда пришёл. Что же будет с тобой… — женщина качает головой, с жалостью смотря на Чонгука так, будто его уже нет в живых. В её глазах глубочайшее сожаление. Что означала её фраза? Несла ли она плохой посыл? Чонгук окончательно запутывается. Он смотрит на самого себя, хмурится, и видит женщину так, будто она стоит прямо перед глазами, а не видна сбоку, слышит собственные мысли, а поверить до сих пор не может. — Что происходит, мисс? — спрашивает он, с беспокойством оглянув ничего не подозревающих жителей. — Мне нельзя находиться здесь, я правильно понял суть? Иначе только сделаю хуже самому себе, правильно? — Если ты пришёл сюда, значит не зря, — задумчиво продолжила женщина, мимо ушей пропустив вопросы парня. Она оглядывается, с прищуром присматриваясь к жителям и берёт Чонгука за руку, шагая вперёд и опираясь на трость. — Ох, это плохо, это бесследно не пройдёт, меня накажут. Только бы не узнали… Тебе нужно замаскироваться и переодеться. Где ты вообще такую нарядную и чистую одежду откопал? У нас нет таких материалов и цветов. Ты такой странный. Как тебя зовут, юноша? Чонгук помалкивает о том, что их уже видело несколько людей. Человек пятнадцать, если не больше. Ну, вдруг это как-то облегчит то, что будет происходить дальше. Он понимает, что выглядит странно, и чувствует себя также странно, и так сложно притворяться, чтобы его не сочли за сумасшедшего. Здесь наказывают за то, что люди оказывают помощь друг другу? Оказывают помощь первому встречному? Или… В этой деревне нельзя находиться тем людям, которые пребывают их соседних и малознакомых мест? Чонгук не хочет это понимать, старательно отрицает то, что тот, кто диктует эти правила, не может быть настолько глуп и жесток. Лидер должен быть строг, добр со всеми, и ему также не обязательно любить всех, но уважать и обеспечивать людей всем необходимым он обязан, раз напрямую и со всей ответственностью взялся за управление. Но Чонгук не смеет судить о том, в чём не убедился лично или хотя бы отчасти подтвердить свои догадки. — Чонгук, — без доли вранья ответил парень, идя следом. Он понимает почему все сторонятся, и стал благодарен этой женщине, что не оставила на улице замерзать. Но парень продолжает чувствовать, что ей нелегко принять то, что теперь придётся обеспечивать его водой и едой, которой, судя по месту и словам женщины, итак в недостатке. — Я ходил в горы… там встретил одного торговца, вот так и выменял одну вещь на одежду. Видимо старик был современным и откопал одежду у старших поколений. Не стоило этого делать, но сейчас это уже не важно. Я не хочу вешаться вам на шею, поэтому уйду, — и несмотря на желание парня, она упрямо следовала вперёд, таща его за собой и оглядываясь ещё вполоборота, смотря, чтобы шёл следом. — Но куда же вы меня ведёте тогда? Два человека проходят мимо Чонгука, не заметив его существование. Настоящий он стоит, вкопанный, сжимает зубы от недопонимания, и пока женщина и копия, он теперь точно уверен в своей догадке, движутся по направлению к дому, он недоумённо оборачивается, почувствовав промелькнувшее нежное прикосновение к правому плечу. Тело женщины растворилось бесследно, не оставив после себя и серого дыма. — Какого чёрта здесь творится? — беззвучно шепчет Чон, тихими шагами подкрадываясь вперёд следом. На вопрос, прозвучавший в пустоту, ответить некому. — Переодену и накормлю, не оставлять же тебя в беде, наверняка голодного после долгого пути. Конечно ты не сможешь остаться, не хочу брать на себя дополнительную работу, и так отдуваюсь за всех подряд, потому что у меня доброе сердце, — ворчит женщина. — Меня зовут Наён, и если возникнут вопросы, можешь найти и спросить у людей где я нахожусь. В безрабочее время люблю гулять по деревне и наблюдать за природой и детьми, поэтому дома почти не бываю. Не знаю где ты ночевать будешь, можешь поспать у порога. У меня совсем маленький домишко, не думаю что места хватит, хотя ты и не крупный вовсе. — Не нужно ущемлять себя, если переночевать будет затруднительно. Я уйду сразу же, как вы скажите, аджумма. Я могу так называть вас? У нас так принято, — клон, говорящий нерешительным голосом, семенит, боится говорить и думает, что его обвинят за чрезмерное любопытство и говорливость. Он снова даёт себе мысленный подзатыльник за разбрасывание выражениями попусту. А Чонгук понимает его, потому что это неуправляемый клон. Клон из зеркального лабиринта, который по неизвестной причине обрёл материальное тело и теперь способен перемещаться и решать за него. Чонгук тормозит, хмуря брови. До него медленно начинает доходить. Нет. Только не это. Не может этого быть. Это ведь глупая шутка, правда? Он только переместился, так неужели снова? Он лихорадочно ощупывает заледеневшими руками собственное тело, не обнаружив ничего подозрительного, и не успевает смекнуть, охнув, когда мимо него проносится крупная собака. Она убегает, пока короткая полудлинная с очёсами чёрная шерсть тонет в ночной темноте, не подозревая о том, что пронеслась мимо призрака. Чонгук застывает. Мимо его тела пронеслось живое существо, а он ощутил лишь жалкий незаметный толчок, не дающий ему совершенно никаких подсказок. Кроме одной. — Призрак, — шепчет, ощущая, как внутренние органы непроизвольно сжимаются от страха, а глаза пощипывают от сухости, обдуваемые ветром. Он не может моргнуть, а по коже проходится стадо колючих мурашек, когда он чувствует, как руки, прикосновение которых не спутать ни с чем, нежно оплетают талию и грудь, заключая тело в крепкое кольцо. Этих рук не видно, но Чонгук слишком отчётливо ощущает их, чтобы отрицать. Он начинает дрожать. Сердцебиение усиливается. — Я стал призраком там, где был не нужен никому. Так для чего это перемещение? Он отчаянно боится произносить имя того, кто неизменно ухмыляется и безошибочно стоит за спиной. Обнимает и поглаживает, будто успокаивая, но на самом деле ни черта, оттого Чонгуку ещё страшнее и холоднее становится. Будто этот дьявол распотрошит прямо здесь и сейчас, жадно облизывая стекающие соки и заигрывая, пока тот будет испуганно отшатываться и дрожать, умоляя быть мягче. Попросить закрыть глаза и исчезнуть, но тот ближе подойдёт, заставит ластиться и просить остаться. Потому что тепло и холодно одновременно, и это завораживает безмерно, а пальцы на ногах и руках рефлекторно зажимаются. Избавиться от этого уже тяжко. Чонгук задерживает дыхание, потому что дышать слишком тяжело, а в горле образуется комок, который выплюнуть невозможно, пока тень и противоречивые прикосновения рядом. «Меня привлекают твои мысли, малыш. Это привязанность за такие короткие сроки, она превосходна.» — слышится в обоих головах. Чонгуку хочется скулить, а Тэмин внутренне ликует. — Ну привет, Чонгук-и. Я скучал, — Чонгук зажмуривается до чёрных мелькающих пятен перед глазами, прикусывает губу до боли. Не страшно. Совсем не страшно. Тэмин прижимается тёплыми губами к макушке парня, оставляя невесомый драгоценный поцелуй. Он блаженно прикрывает глаза, зарываясь носом в волосы и тянет носом воздух, вдыхая запах мороза. В груди разрастается приятное потягивающее тёплое чувство, которое ощутив однажды, будешь ценить его больше всего на свете рядом с определённым человеком. Другого не будет. Никто больше ничего не заменит. Клон прижимает к себе дрожащее и напряжённое тело, наслаждаясь подчинением и страхом, а после… ничего. «Не будь Тэмина рядом, как сложилась бы судьба?» — промелькнувший вопрос кажется голосом истерическим и неправильным, потому что клон был бы рядом, потому что ему суждено было появиться именно в тот момент, в который он и явился. Не суждено другого. Время течёт размеренно и так выстраивается, что подстроиться и опередить его — нужно быть неимоверно сильным. Чонгук открывает глаза. Его перебрасывает назад, мурашки скачут по спине, а израненный мозг стирает несколько минут галлюцинаций и навязчивых мыслей. Всё становится как прежде, а жизнь продолжается. Чонгук теперь не клон, а настоящий Чон Чонгук. Но Тэмин, в отличие от своего подопечного, будет помнить о том что произошло, из привычной тени наблюдая за происходящим. Чон промаргивается, сквозь туманное изображение улавливая голос женщины. — Я ценю эти обращения, у нас так тоже принято, но это необязательно для употребления в повседневной речи. Можешь просто звать меня по имени. Утром ты сразу же уйдёшь, надеюсь кто-нибудь откликнется на помощь. Ты парень рабочий, много сделаешь, чтобы заслужить еду и одежду. Поработаешь несколько дней у одного владельца, он выделит тебе комнатку, а дальше выкручивайся как хочешь. Гляди накопишь на некоторые вещи или лошадь, и подзаработаешь. Есть много способов работать, и решать тебе, Чонгук, — от слов Наён Чонгук поёжился, опомнившись через секунд тридцать после произнесённой фразы и поджал губы. Выжить здесь непросто, и теперь он знает, что должен работать для того, чтобы общество адекватно восприняло разные намерения и приняло для жизни с ними. Принять это трудно после того, как Чонгук вдолбил в свой разум то, что стал ленивым и раздражительным для людей. Стал мушкой. Но в этом времени, только прибыв сюда, Чонгук уже знает, что придётся попотеть и заткнуться для того, чтобы не быть убитым. А лентяев здесь не терпят и наказывают. И если лидер не выгонит его и не сочтёт за незнакомца, Чонгук сможет выжить. И он постарается лучше, чем в лагере. В лагере не было галлюцинаций. Возможно они тогда ещё недостаточно развились, чтобы всецело замечать их. А от принятия сейчасшних изменений хочется вопить и трусливо свернуться в комок. Вскоре они приближаются к небольшому домику, не выделяющийся ничем примечательным среди остальных недалеко расположенных домов. Все дома в деревне построены из массивных брусков толстого дерева, отличаются по размеру и наличием декоративного гарнитура и разного количества предметов быта внутри. Односкатные или двускатные крыши вплотную обложены деревом, которые оросил не один сезон проливных дождей, а в холодную пору накрываются обработанной кожей диких зверей, не давая холоду проникнуть в обогретое каменной печью жильё. Чонгук прослеживающим взглядом запоминает как хозяйка дома стучит носками сапог о небольшой, в местах криво обколотый выступ, обтряхивая высохшие комки прилипшей грязи, и пока достаёт из кармана брюк небольшой деревянный ключ, поворачивая его несколько раз и входя в комнату, Чонгук повторяет движения, остановившись на пороге. Наён ловким движением выуживает из кармана наполовину использованный спичечный коробок, чиркая длинный спичкой. Загоревшийся яркий огонёк норовит потухнуть в воздухе, куражится, убегая, и женщина проходит внутрь, прикрывая огонёк ладонью и начиная зажигать расставленные по периметру в висячие подсвечники свечи. Она пару минут обхаживает жилище, шурша и часто исчезая из поля зрения за хлипкими стенами, служащими перегородками между комнатами, а Чонгук так и не решается проходить в чужие владения. Не положено без ведома хозяйки самовольничать. Он дрожит от холода, обнимая себя за онемевшие плечи и стискивает зубы, не давая им издавать противное звонкое клацанье друг об друга. Чонгук вытягивает шею, пытаясь подсмотреть за женщиной заинтересованным взглядом и расслышать тихий шёпот, который становится чётче и громче. Он не слышал что говорила Наён до этого, но наверное, этого и не нужно было знать. — Мой сын умер два года назад, и тебе повезло, что я успела сшить вещи и не отдать их в чужие руки, — вновь подаёт голос женщина, решая остаться на кухне. Неглубоким в объёме кувшином она зачерпывает воду из гладкой деревянной бадьи цилиндрической формы, переливая в неглубокий чайник, который с помощью ухвата перемещает в раскочегаренную каменную печь. Взяв плоскую тарелку из старенького небольшого навесного шкафа, и отодвинув плотную тёмную ткань, Наён положила туда несколько крупных картошин и кусочек жирной свинины, следом погружая в печь. Женщина выпрямляется, удивлённо смотря на молчащего Чонгука, ещё стоящего на пороге и переминающегося с ноги на ногу. — Ты чего задерживаешься? Я тебе одежду приготовила давно, а ты и не разулся до сих пор. Проходи, я не обижу и не выгоню, — дружелюбно подзывает она. — Как звали вашего сына? — с осторожностью интересуется парень, проходя ближе к женщине. — Он сделал то, чем вы сейчас гордитесь? Или он был тем, кого вы… ненавидели? — Чон нервно подрагивающими от холода руками берёт чужие вещи, которые были холодными, но наверняка хранили тёплые воспоминания. Он вновь поворачивается к спине женщины. — Я могу переодеться прямо сейчас? — Чего у вас я там не видела, — бормочет Наён, позже хрипло хихикая и отворачиваясь. Ей нравится Чонгук, он хоть и странный, но забавный и много не говорит, не раздражает. — Видишь, не смотрю, переодевайся. Чонгуку совестно одевать чужие вещи, которые он не достоин носить, но тем не менее, поверх своей футболки одевает белую хлопковую рубашку. На ноги он натягивает чёрные утеплённые брюки-карго, обувается в приготовленные чёрные рабочие ботинки, а поверх рубашки надевает толстую бордовую кофту, свисающую на нём. Так удобнее, а парень ненавидит приталенные вещи, хоть и смотрятся они на нём соблазнительно и потрясающе. Поправляет мятый выглядывающий воротник, и опускает взгляд вниз, случайно замечая несколько резинок в единой куче, изготовленных из материалов растительного происхождения. Хлопка, полагает он на ощупь. Чонгук руками собирает верхнюю часть окрашенных волос, закрепляя их в короткий симпатичный хвостик, а остальные торчащие пряди приглаживает. Он молча разворачивается и садится за небольшой квадратный стол. — Моего сына звали Джуно. Когда я впервые увидела его после рождения, то сразу поняла: он станет бойцом. Он был крепким и здоровым, рос счастливым и был рад учиться всему, что только предложат, — Наён с осторожностью достаёт из печи чайник и тарелку, отставляя их в сторону. Достав из маленькой деревянной пиалы пару зелёных листочков чая, собранного с чайного куста, она погружает их в деревянную кружку, заливая клубящимся кипятком. — В шесть лет мой мальчик любил ходить по деревянной перекладине, которая служила развлечением и предметом соревнований для всех детей. Он переигрывал друзей в футбол, любил забредать в лес и поля. В двенадцать, на ранней стадии переходного возраста, он начал трудиться и работать. Он старался так сильно угодить всем, что перестал слушать меня и собственный организм. Выматывался не хуже взрослых. Возвращался на рассвете, и сутками пропадал. Мне было тревожно, — женщина вздыхает, кладя перед Чонгуком скромный ужин и деревянные столовые приборы. Чон уловил в глазах женщины глубокую печаль и невыплаканные слёзы, и, поджав губы, взял ложку, начав любезно предложенный приём пищи. Наён качнула головой, продолжая. — Джуно перестал слушать всех и находил ещё больше дополнительной работы. Он будто потерял самого себя и обрёл своё видение мира перед глазами. Я всё чаще договаривалась с торговцами и земледельцами, чтобы они не так сильно нагружали его. Решила работать вместе с ним. Мы стали возвращаться домой вместе глубокой ночью и вставали на рассвете. День повторялся за днём, я старела, а Джуно рос и был выносливым мужчиной. Но неожиданно он пропал, — женщина на несколько секунд затихла, смотря на одну точку возле ножки стола, погрузившись в воспоминания, а Чонгук перестал есть, с тревожностью взглянув на неё. Он не торопил её, зная как это трудно. — Никто не заметил. Никто… Он ушёл по направлению к лесу, совсем в другую сторону, нежели какую исследовал в детстве. Воцарилась тишина. Чонгук пристально смотрел на недоеденный кусочек свинины, и невольно начал размышлять о причине исчезновения Джуно. Ведь любящая мать делала всё, чтобы облегчить сыну жизнь, и должно было стать легче. Чон подозревает что парня съели собственные мысли, а появившаяся тревожность не давала ему покоя. Чонгук не сомневается в том, что сын покидал мать со слезами на глазах, и возможно, Наён так и не смогла их увидеть. Джуно шёл бы и шёл, пока наконец-то не понял: бежать от себя нет смысла. Он из-за приевшейся пелены на глазах не смог найти выхода, не смог возвратиться и терпеть боль, которую причинил родным и близким своим ничтожным поведением. Джуно думал, они его не простят никогда. Он вбил себе это в голову, и каждодневные слова «Я тебя люблю.» не смогут сравниться с «Ты вновь перетрудился… Прекрати.» Потому что Джуно не понимал что с ним. Он хотел как лучше, хотел взрасти в себе трудолюбивость и выносливость, но из-за бесконечных непрекращающихся проблем страдало так много людей, что он не мог спокойно смотреть на это и старался облегчить жизнь каждому. Но на каждого его не хватило. Джуно высох и устал. Он больше не видел смысла находить себе ночлег и пропитание, бороться с непогодой и появившимися болезнями. Он устал настолько, что одним ранним утром, поняв причину, ради которой он сможет вновь вернуться домой навсегда, не смог подняться с холодной земли. Джуно парализовало. Он умер от холода и голода. «Мой сын умер два года назад.» Наён прожила одиночестве два года, собирая себя по кусочкам ради других. В её глазах бесконечная усталость и тяжесть от памяти в честь сына, от нахождения дома, который стенами и воспоминаниями давит на каждом шагу. Как она ещё не совершила суицид от горя, Чонгук не знает, и думать об этом не хочет. Прожив часть жизни её сына, основываясь лишь на собственных мыслях и словами женщины, он искреннее соболезнует потере, потому что тяжело и больно наблюдать за тем, как твой родной человек выгорает на глазах, но не идёт против самого себя, против собственных убеждений. Может быть Джуно был слаб перед самим собой, поэтому был сильным для матери и окружающих, а ослабевши и морально и физически, решил покинуть деревню, чтобы не разочаровать людей, и не заставить их работать также вымотано. Не нашёл другого выхода, а потом стало слишком поздно. Чонгук сказал бы что так бывает, что это сложно, но надавит лишь сильнее, и Наён станет так больно, что она сделает выводы, что лучше бы Чонгук не появлялся вообще. И он в первую очередь не о себе переживает, потому что всё ещё хочет остаться в одиночестве около озера, а о ней, потому что Наён вмиг станет слабее, когда она так долго старалась быть сильной. — Теперь малознакомый парень, прибывший из другой деревни, гордится вами. У вас железная сила воли и хорошая выносливость, Наён. Не забывайте о том, что рядом с вами есть множество людей, готовых поддержать такую замечательную и добрую женщину в любую секунду, — Чонгук встаёт из-за стола, задвигая стул, и направляя серьёзный взгляд на неё. — Я знаю каково это, терпеть столько боли и чувств, которых не способен контролировать. Старший брат защищал меня от насилия со стороны отца. Он так мечтал о том, чтобы я не закрывался от него, перестал плакать каждую ночь и сдерживать слёзы днём, смог защищать себя, чтобы забрать меня и уберечь от проблем. С недавних пор я начал учиться контролировать себя с новой попытки, — правда, получается не совсем хорошо. — и ценить время с теми, кто есть рядом со мной в настоящем времени. Пожалуйста, сделайте и вы также, пока время не истекло. Пока вы способны улыбаться и жить, — Чонгк с мольбой взглянул на неё, склонив голову. Он улыбнулся от внезапно посетивших голову хороших мыслей. — Я верю что вы сможете, и хоть у вас нет причин доверять и прислушиваться ко мне, я всё же настаиваю на том, чтобы вы общались с людьми побольше. Для вас оно будет спасением, Наён. Вы не я, — он с теплотой в глазах взглянул на застывшую жекнищгну, прищурившись. — И знаете… Если бы я смог, то приходил бы к вам в гости каждый день. Мы бы общались на разные темы, и мне было бы приятно отдавать кому-то собранные цветы. Я радовал бы вас восхитительной армерией, — благодаря чтению книг от брата, Чонгук вовремя вспомнил название горных цветов, и стал ещё больше благодарен Джину. — чтобы вы улыбались и не унывали. Чтобы вы продолжили жить. Он не знал до какого периода задержится здесь, но самому захотелось посетить недалёкие отсюда горы и сорвать прекрасный цветок армерии. — Спасибо, Чонгук. Ты достоин хорошей жизни и любви, — шёпотом говорит Наён. Доверчиво открыв душу, она получила понимание и сейчас нисколько не жалеет об этом. Более того, она благодарна Чонгуку, что тот выслушал и проанализировал ситуацию. Чонгук встаёт из-за стола, забирая посуду и столовые приборы, а женщина охает, настойчиво тянется рукой вперёд, тут же проговаривая: — Нет-нет, не стоит, я сама. Ты итак устал, промёрз весь. — а Чон ловко уворачивается, задорно улыбнувшись и отскакивая. Он молниеносно ориентируется в незнакомом жилище, подходя к большой бадье и окуная туда посуду. — Помыть посуду лёгкое дело. Я настаиваю, отдохните, — сказал Чонгук, ополаскивая руками оставшиеся кусочки пищи и грязь после себя в воде. — Спасибо что накормили. Так бы я слёг. В доме витает приятный пряный запах засушенных мандарин, а на глаза позже попадается верёвочка с развешенными потускневшими кожурками. Чонгук успевает заметить несколько потушенных ароматических парафиновых свечей, расставленных по периметру. Наён, проследив за вопросительным оглядывающимся взглядом парня, тепло улыбается, присаживаясь на стул, где недавно сидел парень. Кажется, от недавнего мрачного разговора след размылся. — Нравится? — коротко интересуется женщина, лукаво улыбнувшись. Чонгук отвечает тихое «Да. Было бы приятно вдыхать такой запах у себя дома.», и замолкает, задумавшись чем-то своим. — Ты говорил что ходил в горы. Как ты там продержался хоть? Небось в горах холод такой, все кости перемёрзли. И коз бродячих не встречал? Знакомые рассказывают что они частенько забредают на ту местность, несмотря на малое количество травы. Чонгук выдумывать не собирается. Он так устал и не хочет лгать, но, совершая ложь за ложью, всё больше стыдится самого себя. И выбора нет, поэтому он опирается на знания из интернета и рассказы брата, придумывая на ходу. Благо здесь нет строгих учителей и интернета, и возможность проверить выдумки он несёт или правду у них нет. Но Чон всё равно краснеет, что отображается на кончиках его ушей. Это плохо. Враньё всегда заканчивалось плохо. — Я был в горах примерно неделю назад. Ночью начался лёгкий снегопад, а на утро солнце так красиво осветило поляну и растопило снег, что, проснувшись и выглянув из палатки, я захотел сделать фотографии. Жаль у меня не было с собой холста и кистей, да и в рисовании я толком не смыслю… — Чонгук печально вздыхает, поджимая губы, и вновь оглянулся на женщину. — Но солнце растопило снег, поэтому не так уж и похолодало. Оно было неярким, но я со своим скудным комплектом снаряжения слегка замёрз, несмотря на хороший обогрев в палатке и костёр. И, так как я не заходил слишком далеко и высоко, и находился на более низких высотах, смог увидеть и гималайского тара, чем-то напоминавшего мне барана, сурка, такого милого и пухленького, с красновато-рыжей шерстью и огромными щеками, которые он забивал травой и каким-то жёлтым цветком, и дикого яка. Яка, представляете! — правдиво-восторженно вздыхает Чонгук, округлив глаза. — Он ростом низенький, но весит так много! Но в первую очередь я подумал о том, жарко ли ему с такой толстой шерстью, нашёл ли нужное пропитание или не поранился ли. Крови там я не заметил, поэтому успокоился. Он просто подошёл к дереву с мхом и лишайником и начал есть. А через некоторое время вовсе начал поедать снег, вместо воды, видимо, пить хотел, — пожал плечами парень, отходя от бадьи, и присаживаясь на другой стул, прежде вытерев руки о мягкое серое полу-мокрое полотенце. — Ты был там один? — интересуется Наён, задумчиво подперев подбородок рукой. — Я бы не хотела путешествовать в одиночку. К тому же чтобы не было скучно и было бы с кем поговорить. И конечно приятнее запечатлевать лучшие моменты молодости с кем-то близким, чтобы сохранились лучшие воспоминания. — Вы правы. Но я был там один. Хотел отвлечься от обыденной рутины и просто переосмыслить некоторые вещи для себя, чтобы с новыми силами возвратиться в деревню, — Чонгук сейчас думает о дожде, бьющем по коже, о холодном весеннем ветре и запахе свежести. О доме. О Чимине, с которым сейчас хочет увидеться больше всего на свете и вновь прикоснуться к бархатной коже. О том, как они бы писали новые строки и смеялись, попивая какао, а не всё это… Жалеет ли Чонгук о вспыльчивом и одновременно осмысленном перемещении? Нет. Он чувствует что здесь почувствует что-то новое, и именно поэтому сейчас важно быть на чеку и довериться своим чувствам. Хотя бы частично прислушаться, иначе Чонгук сам себя погубит. — Те моменты помогли мне лучше понять себя, и благодаря этому я встал на более нужный путь. Думаю мне нужно было побыть там одному. — И какой же твой путь? Для меня можно ненадолго приоткрыть занавес тайн? — Конечно, — потерянно улыбается, продолжая: — Мне нужно довериться себе и воспринимать окружающий мир как реальность, а не как вымышленное измерение. Сейчас всё вверх тормашками, — приглушённо отвечает Чон, тихо вздыхая. Самого себя воспринимать неимоверно тяжело, особенно то, что ты до сих пор не превратился в бесчувственную куклу. В марионетку. Он хмыкает, настраивая себя на радостный лад. — Я буду в порядке, не стоит грузить себя такими мыслями, — о них Чонгук и думает постоянно. — Мне хочется рассказать тебе небольшую историю своего знакомого, который также любил путешествовать в горы, как и ты, — подбадривающим тоном говорит Наён, улыбнувшись. — Он рассказал мне, что некоторое время жил в одном из горных селений. Одним утром, когда туман застилал собой всё пространство и покрывал склоны гор, противоположной солнцу, стоящему невысоко над горизонтом, он вышел на веранду, попивая кофе. Тогда любящая семья ждала дома, там, в деревне, а он поехал исследовать новую местность и знакомиться с людьми. Подняв взгляд вверх, он увидел расплывчатые очертания диковинных существ, напоминающих человека, но в несколько раз больше его размерами. Эти существа темно-серой окраски непрерывно меняли форму, то приближаясь, то удаляясь. Он удивился и подозвал своего друга. «Вот это да…» — сказал тогда друг. «Теперь мы может рассказывать истории нашим детям и говорить, что эти существа оберегают их сон и их не нужно бояться. Или есть оправдание тому, кто насылает им кошмары. Не в первый такое наблюдаю, но продолжаю удивляться окружающей природе.» Эти удивительные явления также могут наблюдать альпинисты. Мне кажется это таким удивительным и одновременно простым, по-человечески, что не верится. — Иногда даже самые простые вещи могут казаться чудом, — тепло улыбнулся Чонгук, вспоминая прикосновения брата и его семьи к себе. — Самое светлое чувство в такие моменты это ощущение счастья. Я искренне хотел бы увидеть то, что увидел ваш знакомый, и хотел бы поразмыслить о тех мыслях, которые придут мне в голову в тот момент. То небо было бы превосходным. Думаю он возвратился домой абсолютно счастливым и был рад полной грудью вдохнуть обыкновенный свежий воздух так, как бы не вдыхал его до посещения гор, — он бы рассмеялся и усмехнулся, потому что да, Чонгук теперь свободно не может вдохнуть. Никогда не мог и больше никогда не сможет. Задохнётся ли? Воздух рано или поздно закончится, и тут дело будет даже не в том, по собственной воле это будет или насильно. Руками ли или давлением? Никто ничего определённого знать не может. — Так и есть, — утвердительно кивнула Наён. — Он счастлив. Сейчас не все могут позволить это чувство, и я думаю это справедливо, потому что среди мрака обиды и боли всегда должен быть просвет смеха и счастья. Может до этого мучительно долго, но это случится, лишь потерпеть нужно. У тебя есть тот, кого ты боишься, Чонгук-а? — Есть, — коротко отвечает парень. — Страхи всегда есть и будут, и их важно преодолеть, — он на минуту задумывается, прикидывая что именно будет спрашивать, чтобы не рассказать ещё лишней информации о себе и вновь не соврать. Чонгук обязательно потом ощутит последствия этой лжи, это чувство не покидает его с начала вранья во всех перемещениях. — Миссис Наён… Вы можете подсказать мне, куда я теперь должен направиться? Я хочу сделать несколько полезных вещей для вашей деревни, если мне позволят. Пожалуйста… — он всё ещё не понял, была ли та слабость иллюзией или нет, что было довольно странным, но предсказуемым явлением. — Я не хочу быть бесполезным. — Я понимаю. Женщина натужно кряхтит и встаёт, крепкой надёжной хваткой беря трость, лежащую в углу комнаты. Опираясь на неё, она направляется на выход из жилища, оставляя свечи плавиться. Ветер сдует, не стоит переживать по пустякам. Чонгук хвостиком поднимается со стула, торопясь. Закрыв дом и спрятав ключ в карман, Наён вместе с Чонгуком неторопливо движутся вперёд по тропинке, здороваясь со знакомыми и незнакомыми людьми. Чонгук кивает в знак приветствия, хмуро оглядывая и стараясь запомнить новые лица. Он ни на шаг не отстаёт от женщины. — Я отведу тебя к нашему лидеру, он поможет определить тебя в нужное русло и не дать слоняться без дела. Посмотрим ещё как жаловаться и бубнить на меня начнёшь, мол, зачем вы меня туда послали, ноги болят, спина хрустит, на покой давно пора. Всё, как заселился, так смерть сразу, — Наён, медленно шагая, слегка улыбнулась, тут же посерьёзнев, с прищуром вглядываясь в даль и проходя меж слоняющимися людьми. — Сону должен быть где-то поблизости… — Я не стану так говорить. Только не бурчания по поводу усталости, — категорично отвечает Чонгук, поджимая губы. Он больше не хочет слабости. Деревня Хелвеллин — это огромная площадь, включающая в себя дома, которые занимают большую часть территории поселения. Они расположены на одной части территории поселения. Большое открытое поле, находящееся на северной границе деревни, покрыто многолетней скошенной зелёной травой, широкими раскидистыми деревьями, различными ягодными и цветущими кустарниками. Оттуда с самого наилучшего вида можно наблюдать рассвет и закат, наслаждаться ветром, играющим по коже и долгожданным покоем. На склоны и невысокие горы садятся птицы, бесцельно бродят дикие животные, давно привыкшие и не боящиеся людей. За полем, где заканчиваются дома деревни, тянутся широкие и высокие деревья, заманивая в густую чащу леса. На южной границе деревни возведена прочная высокая каменная стена, оплетающая и северную, и восточную, и западную стороны. Она защищает жителей от более крупных и опасных диких зверей, от соседних враждебных народов и поселений. На востоке, за пределами стены, жители из большого солёного моря добывают воду, научившись строить каменные колодцы и очищать её. Морепродукты появились в питательном рационе благодаря смелости выбираться за границу деревни. На востоке располагается соседняя деревня Гластонбери, и мало кому удалось посетить её из жителей, проживающих в Хелвеллин до запрета. На утоптанной земле строятся всё больше новых домов по мере прибавления жителей, приходящих из соседних сгоревших деревень, дальних лесов, гор, или даже стран, но это было в редчайшем случае за всё существование деревни. С прибавлением здоровых людей и рабочих рук добыча еды и постройка новых сооружений для продвижения нынешней потребительской цивилизации становится легче с каждым днём, но ради продолжения полноценной жизни жители трудятся, не покладая рук. Каждый жилой дом построен из обработанного гладкого дерева, и главное здание для общего сбора, обсуждения образа действия, порядка, рабочего расписания и распределения отдыха посезонно укрываются толстой шкурой для утепления. Продолжая путь и запоминая каждую мельчайшую деталь нового будущего местожительства, Чонгук любопытным взглядом замечает женщину вдали, долгое время пасущую стадо мычащих коров и быков. Они медленно моргают, наблюдая за происходящим, пережевывая траву и носом землю роют, как слепые кроты. Приглушённо, из-за дальнего расстояния слышится рычание и шум аграрного трактора, вспахивающего поле для посева. Взрослые и молодые парни с женщинами, расхаживающие по улице вместе с ребятами, занимаются определённым делом. Чонгук искренне поражается тому, как люди смогли покорно свыкнуться с мыслью, что им пришлось отдалиться от настоящих семей и принять новую, совсем чужую. Непросто покидать родных людей, болеющих или слишком старческого возраста, не способных ходить или самостоятельно ухаживать за собой. «Ты ничего не сможешь сделать, мой мальчик. Я беспомощна и бесполезна, буду только всех замедлять и задерживать. Ты можешь продолжить путь сам, без меня, но я всегда буду продолжать верить в тебя, потому что ты самый лучший и замечательный человек. Мой герой на века.» — так сказала бы родная мама или бабушка, стеклянными глазами от беспрерывно поступающих слёз смотря на сына или внука. Ведь в любом случае, сколько бы не прошло времени придётся покинуть их, у всех нет выбора. Но везущая повозка или молодые кости, несущие на себе тяжёлое старческое тело, не способны выбирать. Жизнь не щадит никого. Сердца добрые у всех людей без исключения, сколько не притворяйся злым и черствым, а родных бросать, словно мучительной смертью погибать и кричать беззвучно, слезами обливаясь. И люди, постепенно приходящие в новые общины, окончательно замыкаются, пока не понимают одну правильную вещь: лучше новых знакомых их никто не сможет понять. Никто. Не будет больше мамы и папы, не будет их поддержки, как несколько лет назад, не будет приятных слов и прикосновений. Им до окончания своей жизни, до нахождения нового места жительства, которое максимально ограничено в новых условиях, придётся принимать новых себя и чужих, учиться выживать, чтобы вскоре научиться жить. Научиться жить как разумный человек, а не первобытный дикарь. А это два разных понятия, которые, к сожалению, немногие могут понять и принять. — Что они делают, Миссис Наён? — с любопытством спрашивает Чонгук, обратившись к женщине как к наставнице и пальцем указывая в сторону. Из приоткрытых дверей небольшого амбара с ломаной мансардной крышей и заполненным чердаком сверху отлично виднеется слегка полноватая светловолосая женщина, которая время от времени переминается с ноги на ногу, видимо, уставая стоять на двух ногах. Сколько времени она на ногах? Наверное очень много часов. На большом деревянном столе с кучей крошечных заноз, на котором уже достаточно много обрезанной шерсти, в обездвиженном вертикальном положении лежит белошёрстная черноглазая овца. Она, давно поняв что выбираться и брыкаться бесполезно, иногда подёргивает копытами и пытается встать, но женщина грубым движением рук прерывает попытки, укладывая обратно на покачивающийся стол. Тогда овца тихо вздыхает и окончательно замирает, лишь бы не причинять себе ещё большую боль. Взяв рядом лежащие ножницы и захватив одной рукой шерстяное полотно, она аккуратно срезает часть шерсти, не прерывая его. В жарком помещении работают ещё шесть женщин, напряжённо смахивая стекающий пот с лица. Пылинки витают в душном воздухе, изредка оседая и задерживаясь в лёгких. Они одеты лишь в разноцветные поношенные майки, кое-где дырявые и мокрые, противно прилипающие к телу из-за жара тела и пота, и свободные тонкие штаны. Не смотря на холод на улице, проникающий в помещение через приоткрытую дверь, они не чувствуют его за тяжёлой физической работой. Спустя большое количество времени, Чонгук не отходил, наблюдал, как единым ровным пластом с овец срезается вся шерсть, накопленная животным за год. После овец спускают со стола, и те, трясясь с непривычки и бешеного страха, выбегают из помещения на улицу. Их могут поймать несколько других стоящих женщин, и загнать обратно в загон, а могут отпустить на волю, чтобы прогуляться. Тут уж на усмотрение каждого или поставленных правил. Женщина покорно стоит, наблюдая за парнем и женщинами, решая что торопиться им некуда. — Не знаю как в других деревнях, но у нас овец стригут один раз в год — весной. И сейчас настала именно эта пора. Очередная сложная пора для женщин, — тяжело вздыхает Наён. — Но существует несколько разновидностей животного, некоторых стригут раз в три месяца. Или ещё либо в течении шести месяцев первого полугодия, либо в месяцах с января по март, в самые первые месяца года. А там уж как пойдут обстоятельства, — она пожала плечами. — Обычно этим занимаются наши женщины, потому что у мужчин в это время года слишком много тяжёлой физической работы. Мы — единое целое, мы — семья и должны поддерживать друг друга, чтобы жизнь шла намного лучше и прогрессивнее. Так говорит нам Джэрон. Но иногда он в действительности преувеличивает. Это я ещё грубым высказыванием пересказала, — хохотнула Наён, оглянувшись на Чонгука, всё ещё смотрящего на продвижение работы. Она задержала взгляд на одной из женщин, которая трясущимися и красными руками опиралась на стол и прикрыла глаза от многочасовой усталости. — Минус ручной стрижки в том, что на этот труд необходимо очень много времени. Как жаль что мы не можем стричь их по другому. Всё это так трудно и муторно, и столько здоровья отнимает, но нам нужно с этим справляться. Иначе никак. — Никак? — тупо переспросил Чонгук, хмурясь и наконец отрывая взгляд от развернувшейся картины. Он нагнал идущую женщину, преодолевая небольшие шаги и выровнявшись. — Совсем никак? Почему вы не можете упростить работу? Допустим… чтобы мужчины и женщины работали в один промежуток времени. Или вы можете вместо ножниц использовать косу или керамбит. — Мы пораним овец и работы будет намного больше, — качнула головой Наён. — Не вариант. Мы пробовали договориться с мужчинами об этом на общем совете, и почти пришли к единому решению, если бы не правота мужчин. Они считают нас слабее, хотя в душе знают, что это не так. Глупые, — беззлобно усмехается она. — У каждого здесь своя работа, Чонгук, это неизменно. Это оспаривать бесполезно, каждый год одно и тоже. — Каждый год одно и тоже, — шепчет Чон, поджимая губы. Он будет не контролировать перемещение во времени из года в год? Из года в год будет испытывать кучу эмоций, которые по прибытию домой будет изливать на бумагу? Чонгук такого будущего боится. Он не хочет бояться и бежать. Он хочет это изменить и контролировать. Он слегка мотает головой, отбрасывая поток ненужных мыслей. — Постойте, а как же ограничения в возрасте? Вы ведь… — он запнулся, кинув короткий взгляд на женщину, не решаясь озвучивать то, что обычно злит или смущает женщин в возрасте. — Старая? — усмехается Наён. — Да, я не молода, и это не стоит стыдиться. Это природа и время, против них не попрёшь. Вообще, — она призадумывается. — в этом деле нужно крепкое здоровье, потому что нужно работать и в жаре и в холоде, активно двигаться и крепко держать скотину, на что мы, старики, не способны. Думаю здесь от пятнадцати до, наверное… шестидесяти пяти лет. Скорей всего, если там проблемы со здоровьем возникнут раньше, то работать не нужно. Не разрешат, всё-таки наши люди не звери, — она улыбнулась. — Не удивлюсь если ваши люди за шкирку выволокут тех, кто ослушался указания «Сидеть дома и отдыхать», — хмыкнул Чонгук, на что Наён кивнула, подтверждая. Так оно и было. — Вы из шерсти одежду делаете, так? — Да. В основном из овечьей шерсти, в ней много полезных свойств. Например, она способна поддерживать естественную температуру тела, обладает природными антибактериальными свойствами — в ней не накапливаются микробы и бактерии. Более того, эта шерсть имеет способность самоочищаться. Конечно, многим это неважно, главное одеты, — хихикнула она. — Я читала и слышала от одного умершего старца, что ланолин, шерстяной воск, который мы получили бы при вываривании шерсти овец, можно использовать в лекарственных средствах. Он действует как антисептик, имеет противовоспалительные и ранозаживляющие качества. Ещё благотворно действует на кожу, препятствует появлению опрелостей и снимает раздражения кожи. — Но мы опробуем это через несколько дней, когда закончится срезание шерсти и женщины возьмут перерыв и отогреются. Нам всем нужно отдохнуть и отвлечься, ты там зубы мальчику не заговаривай, Наён-а, — слышится незнакомый для Чонгука мужской дружелюбный голос. Чон слегка пугается, хмурясь и смотря в сторону, куда мельком глянула женщина, после негромко хмыкнув. — Это Ачи, он любит вмешиваться и подслушивать чужие разговоры, — хрипло пояснила Наён. — Тебе нежелательно сейчас вмешиваться в дела поселения, чтобы тебя не начали узнавать раньше времени. Кто знает, может ты и уйдешь обратно, в горы или куда там после визита к Джэрону. Чонгуку не обидно. Он действительно много болтает, поэтому прикусывает язык, тихо вздохнув и передёргивает плечами, ускоряя шаг. Он вновь задумчиво оглядывает деревню. Вот парень задорно улыбается, не замечая направленного на него взгляда. Он о чём-то своём разговаривает с женщиной, стоящей перед ним, сидя на поваленном дереве. Оно срезано наполовину и служит лавочкой. На коленях лежит длинное лезвие серебряной косы, которое он одной рукой придерживает у самого основания, а в другой крепко держит большой квадратный кусок наждачной бумаги, двигая рукой в разные стороны и обрабатывая зубцы от заусенцев. Другой парень, стоящий неподалёку, вручную болгаркой удерживают диск в области пятки и ведёт вдоль лезвия другой косы, затем до края. Он повторяет движения несколько раз, определяя постоянный угол заточки. Они работают за общей беседой и рутинная работа становится не такой надоедливой. Следующее, что попадается на глаза это три женщины, которые, опираясь локтями о тяпки, устроили небольшой перерыв. Они обсуждают посадку нового сорта цветов, частоту полива и какое лучше всего подойдёт удобрение из числа тех, которое у них уже имеется. — Подождите… Сону? — переспрашивает Чонгук, подзабыв вопрос и оглядываясь на людей. Ему и в правду интересно, как здесь живут люди. Прямо на них быстрым бегом несутся несколько детей лет семи-восьми. Чонгук замирает, остановившись, и неловко улыбается. Он быстро нагибается, чуть ли не падая из-за одной из девочек, которая решила руками без предупреждения зацепиться за его кофту. Она улыбается, и не боясь, схватилась за бедра, спрятавшись за Чонгуком, как за защитной стеной. Остальные дети оббегают их с Наён, корча безобидные рожицы и звонко смеясь. Но внезапно между детьми накаляется атмосфера, и смех прекращается. Наён и Чонгук приостанавливают свой путь из-за обездвиживания парня, и, встревожено переглянувшись, вслушиваются в крики и обидные слова. — Это ты сделала! Я не виновата в этом, если меня спросят, — говорит одна девочка, стоя поодаль ото всех и скрещивая руки на груди. Она со смехом в прищуренных глазах глядит на девочку за Чонгуком, задорно и беззлобно ухмыляясь. — Да нет уж! Я на такое не подписывалась, вы просто вытолкнули меня. Кто кричал «А слабо выпустить его? Он не кусается!»? Летучая мышь, ребята! Думаете я дурочка, и не знаю, что вы обманываете меня? — девочка сильнее стискивает штаны Чонгука, больше щипая кожу, и Чон обеспокоенно смотрит на неё, совсем не чувствуя маленьких грязных, от земельной пыли ладошек на ногах, инстинктивно приобнимая детское тело и начиная поглаживать спину в надежде немного успокоить. Улыбка и прежнее веселье с её лица пропало. — Хватит уже бояться, Суён! Они безобидные. Ведёшь себя как маленький и глупый ребёнок. Как мы можем воспринимать тебя всерьёз? Ты и так самая младшая из нас и я защищаю тебя от этих придурков, в обиду не даю, так ещё и постоянно подставляешь меня! — сердито машет руками мальчик, со злобой в глазах глядя на девочку. На её глаза стремительно навернулись слёзы обиды, а хватка рук крепче. — Так я и не просила тебя защищать меня! — гортанно выкрикивает девочка, а после отпускает Чонгука, убегая в неизвестном направлении и всхлипывая. Все стоящие дети провожают дрожащую спину пустыми взглядами, пока она не скрывается за поворотом из домов, спрятавшись за одним из углов, а после оборачиваются друг на друга, то фыркая, то грозными взглядами паля. — Ты не должен был говорить этого, — неодобрительно качает головой ещё одна девочка, хмурясь. — Она не виновата в том, что боится летучих мышей, Гюбо. А ты тоже хорош, наорал, ещё и обвинил, будто это она заставила тебя защищать её от обидчиков. Пошли успокаивать, глупыш. И только попробуй не улыбнуться и не обнять её позже, — угрожающей интонацией говорит девочка, беря под подмышку парня. А Гюбо только стыдливо прячет покрасневшие от стыда щеки в ворот кофты, плетясь за толпой детей. Ребята уходят. Наён поджимает тонкие губы и, ничего не сказав, идёт дальше, махнув Чонгуку рукой, чтобы следовал за ней. Чонгук всё ещё чувствует тёплые ладошки на ноге и детскую солнечную улыбку, но, представив как сейчас девочка сидит возле холодной стены дома, как он несколько часов назад, ему становится действительно жаль. Дети в таком возрасте не способны воспринимать дружбу как что-то крепкое и серьёзное, и могут разбрасываться словами, как вспыльчивые во время ссоры взрослые, которые также не способны контролировать, что могут ранить друг друга одним лишним словом. Мозги на таких моментах отключаются и человеческий разум подчиняется эмоциям. Одна лишняя фраза может разрушить целый внутренний мир, и теперь от человека будет зависеть, сможет ли он выбраться или забросит, сдавшись. Чонгук уверен, что та девочка, которая не растерялась, которая смогла вправить мозги и указать на ошибку мальчику, поддержит подругу и скажет ей то, что бояться — не стыдно, что каждый человек способен чувствовать страх. А Чонгук надеется, что мальчик впредь будет защищать девочек и контролировать свою речь. Хотя даже не все взрослые спустя столько лет научились этому. Чонгуку бы самому свой страх преодолеть, а не безрезультатно бежать, сломя голову. — И часто у вас такие ссоры у детей? Кто тогда им помогает? — спрашивает он, склонив голову. — Их родители конечно, иногда они приходят к таким бабушкам как я, высказываются и начинают веселиться, чтобы расслабиться и побыть с нами. Знаешь, чтобы подольше не возвращаться туда, где знаешь, что рано или поздно придётся либо извиняться за содеянное, либо сдерживать слёзы. Дети слишком ранимы, чтобы выпускать их туда, где эта боль повсюду, — произносит Наён, шагая вперёд. Чонгук думает, что эта женщина мудра и удивить её нелегко, потому что в настолько старческом возрасте удивляются лишь единицы, которые в жизни ещё не всё повидали. Женщина замолкает, а новую тему для разговора в неизвестном месте Чонгук боится начинать, тем более, не зная обычаев и то, чем позволительно интересоваться. Они просто идут, а Чон пинает мелкие палки и камни, и кажется, им обоим комфортно в тишине, когда голоса вокруг смешивается в весёлый говор и смех. Они оба привыкли не обращать на это внимания. — Так… — Чонгук неловко кашляет после долгой паузы, когда они начали замедлять передвижение. — Кто такой Сону? Мы же к нему сейчас идём? — Я знаю Сону и наблюдаю за ним очень давно, — задумчиво говорит Наён, поведя бровями. До конца пути им осталось пройти не более пяти минут ходьбы. — Парнишка хороший, добрый и трудолюбивый. Мне иногда кажется, что у него нескончаемая энергия. Любит дремать на поле с колосьем ржи и целоваться с гусями, — Чонгук хмыкнул, представляя эту забавную картину. — Такой дурной, ей богу. Всегда удивляюсь, как он ещё нашу стену не перелез или не нашёл приключений на задницу. Забыла упомянуть самое важное: Сону правая рука Джэрона, так что с ним поуважительнее. Не так чтобы официально, словно он президент страны, но не делай глупостей и не позорься. Относись к нему как к верному другу и просто знай, что если ты выручишь его, то и он обязательно выручит в ответ. Но… — женщина остановилась, покачав головой и понизив тон голоса. Чонгук, вслушиваясь в неразборчивый шёпот, думает о том, что эта фраза подействует секретным вызовом для него, как красная тряпка для быка. — мне кажется с ним что-то случилось. Такого раньше не было, Сону был другим. Это так подозрительно, и я стараюсь понять, что происходит в деревне, но каждый день не изменяется. Если вчера что-то случилось, то завтра всё гладко и все забыли об этом. Здесь стали твориться неладные вещи, Чонгук-а. Чонгук на мгновение зависает. Так вот в чём причина. Поэтому его сознание решило отправить его сюда. Ведь не может быть в жизни всё так легко. — Я помогу чем смогу и сделаю всё, чтобы остаться здесь, — он с непоколебимой уверенностью взглянул на Наён, которая лишь твёрдо кивнула, преодолев последние два шага и тихо постучала. Она натянула на лицо широкую улыбку и открыла дверь, опираясь на трость. — Сону-щи, я не помешаю? — приветливо и громко спрашивает женщина, оглянув просторный зал совета. Главный зал поселения выглядит мрачно и уныло. В помещении вместо нескольких широких окон повешены подсвечники с горящими свечами. Посредине стоит незанятый длинный деревянный стол, занимающий почти всё свободное пространство, а около дальней стены стоит поворотая деревянная передвижная доска, на которой прищепками закреплены несколько пустых пожелтевших листов. Гул открывшейся двери разносится по одинокому залу грохотом и последующей тишиной, и собственное дыхание слышится слишком громко. — Посторонись! Зашибу, — задорный молодёжный голос, внезапный послышавшийся за спиной Чонгука заставляет его пугливо отскочить назад и едва не свалиться на землю, запнувшись о большой камень, лежащий на земле. Чон охает, летя вниз и предчувствуя как спину пронзают иглы и боль от множества впившихся камней, и жмурится. Он слегка дёргается и ежится, когда сильная рука обхватывает его за талию, не давая свалиться и пораниться, и притягивает к себе. Из-за огромной картонной коробки показывается взлохмаченная каштановая макушка и искрящиеся счастливые глаза. Парень мило улыбнулся, крепче хватая его, а рука, держащая коробку за дно по середине, начинает дрожать. — Не ушибся? Чонгук замирает, мешкая. Он загнанно дышит, боясь шевелиться и раскрывать рот. Чон соприкасается внутренней стороной бедра с чужой ногой, облачённой тканью, и всё ещё чувствует жар чужого тела из-за тяжёлой физической работы. Его руки достаточно сильны, раз кисть одной руки ещё не сломалась под весом коробки. Парень начинает подрагивать, но вовсе не обращает на это внимания, вглядываясь в глаза Чонгука. — Нет, я цел, — коротко отвечает он, отставляя ногу назад, выпрямляясь и неловко прокашлявшись от образовавшегося кома в горле. Чонгук ощущает, как тело вспыхивает жаром, в особенности отображаясь на лице. Кончики ушей начинают приятно гореть, а на лицо просится застенчивая улыбка, пока сердце отбивает новый ритм в грудной клетке. Он не понимает что именно в парне вызвало такую реакцию, но знает, что это касается именно него. — Всё хорошо. Этот самый солнечный улыбающийся парень выглядит, как будто и божьей коровки не обидит. Лицо невинное, глаза добрые, карие, с безобидным прищуром, заострённые к подбородку скулы поблёскивают от капель пота. Прямые короткие каштановые волосы растрепаны и небрежно разбросаны в разные стороны, которые парень постоянно отдувает и откидывает взмахом головы. Он одет в серую футболку, на которую накинута тонкая раскрытая чёрная рубашка, и черные мешковатые штаны с невысокими сапогами. Парень облизнул пухлые малиновые губы, и отпустил Чонгука из хватки, перехватывая коробку двумя руками, как нёс до этого. — Я не видел тебя здесь. Ты местный? — Он пришёл из соседней деревни, и хочет нам помочь, — вмешивается Наён как только Чонгук собирался высказаться. Она выглянула из помещения, останавливаясь на входе и подняла указательный палец вверх. Наён улыбнулась и склонила голову, изогнув бровь. — Куда все подевались, Сону-щи? Неужто охотиться пошли? А что в руках? — Попридержите коней, я вам не робот-машина, — хохотнул парень, с улыбкой взглянув на женщину и выглядывая из-за коробки. — Зайдём, а то холодно, — он кивает на Чонгука, пропуская его вперёд и заходя следом. Дверь с шумом захлопнулась, а Сону прошёл мимо них, вглубь, ставя коробку на стол. Он тяжело вздохнул и прокашлялся, прикрыв глаза и отвернувшись, а после вновь улыбнулся, опершись руками о стол. Будто ничего не произошло. Сону повернулся к ним и склонил голову, оглядывая Чонгука и Наён. — В коробке карты. Древние и пыльные, не знаю где их откопали, но сказали ознакомиться, может будут полезными. А Джэрон буквально час назад отправился за новым уловом рыбы для поселения, вы не успели застать его. Я вижу у нас появился новый гость. — Это Чонгук. Ты можешь дать ему плодотворную работу? Напрашивается на помощь, — поясняет Наён, кивнув на парня. — Я хотела показать ему деревню, но под такую темень ничего не увидишь, да и рабочие часы скоро кончатся. Ему ночевать негде, а мой дом, как ты знаешь, слишком мал. — Мы могли бы перевести его в новый дом, если ты, Чонгук, захочешь остаться подольше. Джэрон говорил что нам не помешает как можно скорее собрать черешню, пока тля или другие вредители не набросились. Они всегда не прочь полакомиться нашим урожаем, — пожимает плечами Сону, устало потянувшись и широко зевнув. — А так как женщины и мужчины заняты, на сборку ягоды пригодится любая помощь. Нудное дело конечно, но кто не хочет лакомиться вареньем и компотами? — он лукаво улыбнулся. — Поэтому на первое время я могу предоставить жилье и работу. Будет отлично, если ты сможешь сдружиться с нашими ребятами, они действительно неплохие. — Конечно, — кивает Чонгук, улыбнувшись и посмотрев на парня. Важно быть милым и дружелюбным, чтобы понравиться, но не слишком открытым, чтобы не показаться назойливым. — Постараюсь. Спасибо, Сону. Я благодарен тебе. Буду трудиться усердно. — С завтрашнего дня, — вежливо поправил Сону, ухмыльнувшись и, отставив коробку, начал неторопливо двигаться на выход. — День был насыщенным, — Чонгук с ним не может не согласиться, хоть он и не наблюдал всю работу жителей. — поэтому нужно укладываться. Завтра решим оставшиеся дела. Я зайду за тобой немного позже, когда встанет солнце, чтобы позвать на общий завтрак и познакомить с некоторыми людьми. Надеюсь тогда ты успеешь одеться и хорошенько осмотреться. А пока мы дойдём до нового дома Чонгука, вы, мисс Наён, женщина пожилая, поэтому должны быть давно в кровати, — он хмурится, но это выглядит больше беззлобно, чем угрожающе. Наён не может устоять и не улыбнуться ещё шире. — Что за дела вообще, не подскажите? — Я прогуливалась и встретила Чонгука. Позже мы разговорились, и я накормила его, а потом мы пошли искать тебя. Не ругайся, я сейчас же лягу спать и просплю до обеда, — она хихикнула и пропустила парня вперёд. Чонгук вышел первым, дальше Сону, а Наён, как последняя вышедшая туго закрыла двери, вновь погружая зал в темноту и спускаясь. — Уж постарайтесь, мисс. Вам для здоровья спать много нужно, а вы слишком дорога для нашего поселения. Каждый дорог, — кивнул Сону, расслабленным взглядом оглядывая пустеющие улицы и редко проходящих людей. С теми, кто проходит мимо них Сону здоровается кивком головы и милой улыбкой, представляя, что если бы у него имелась ковбойская шляпа в руках, то он бы обязательно поклонился и снял бы её. Смущает то, что Чонгук достаточно мало говорит и идёт притихшей тенью, поэтому Сону, пораздумавши, решил поинтересоваться жизнью парня, чтобы не чувствовал себя отстранённым. Он не смеет лезть в личные дела и копать слишком глубоко, боясь задеть, поэтому опросить легко и поверхностно было бы неплохим решением. — Чонгук-а, когда я поймал тебя, заметил, что твои волосы не похожи на наши. Что с ними? Ты измазал их кровью и гарью? Пеплом? Чонгук хмурится, не вовремя вспоминая что у него разноцветные волосы. Поэтому Наён так часто на него не хотела смотреть и тихо ворчала? Она, наверное, считала Чонгука каким-то колдуном или проклятым человеком, потому что, если присмотреться, здесь у народа кроме каштановых, чёрных, блондинистых, и седых, от старости, волос больше никакого цвета нет. Ещё и такого яркого, разделённого напополам. А современной краски для волос здесь не существует, поэтому оправдание будет придумать нелегко. Чонгук под всеобщим вниманием резко стушевался и сгорбился, потупив взгляд и не обращая внимания на то, что Сону боковым зрением тут же заметил изменения в поведении парня. — Мне не нравился мой природный цвет волос, и я нашёл способ окрасить их, — пролепетал Чон, решив не показывать изменчивость в настроении и выпрямился, натягивая улыбку. — Думаю это и не важно. Важно заслужить доверие и уважение, а внешность — это как идеализм, для каждого она своя и каждый решает то, как должен выглядеть. — Ты прав. Но если говорить правду, мне на самом деле нравится, — одобрил Сону, легко качая головой. Он сделал вид, что не заметил, что Чонгук так и не ответил на нужный вопрос. — Это были бы удачные эксперименты со внешностью, надеюсь ты был осторожен и не случилось ничего плохого. — А ещё это похоже настолько сильно въелось в волосы, что теперь не отмывается, потрясающе, — иронично хмыкнула Наён, следуя за всеми. — Тебя здесь не загрызут из-за различных мнений, не волнуйся. Но умей отбиваться не только телом, ещё и разумом, чтобы не давать себя в обиду. — Я знаю, — просто ответил Чонгук, пожав плечами. — Спасибо за вашу поддержку и понимание. Пройдя ещё несколько домов, молодые парни прощаются с женщиной, приобнимая её и желая спокойной ночи. Чонгук думает, что с Наён он ещё будет неоднократно встречаться, также, как и с Сону. Они оба довольно мило и дружелюбно встретили его, несмотря на то, что, во-первых, Чонгук появился совершенно неожиданно, полностью ослабевшим и замёрзшим, со своими шокирующими причинами, ведь никто просто так не придёт в другое поселение для того, чтобы помочь с большим количеством работы, а во-вторых он едва не опозорился перед новым другом, ещё и помощником лидера, чуть не нырнув носом в землю. Чонгук искреннее надеется, что его глупость и неуклюжесть, не пойми откуда взявшаяся, не смогли испортить первое хорошее впечатление о нём. Во всяком случае, Чонгук будет упорно и добросовестно стараться, чтобы заслужить своё законное место среди жителей деревни. И, если оценивать ситуацию со стороны любого человека, можно сказать что первый вечер в новом незнакомом месте прошёл более-менее удачно. Не так чтобы идеально и потрясающе, но лучше, чем совсем ужасно. Хотя бы Чонгук не просидел у стены того дома, скрючившись и дезориентировано смотря в одну точку. Голоса, которые он слышал до прибытия сюда, сейчас подозрительно замолчали, оставляя после себя лишь тихий привычный звон. Они приближаются в один из домов, похожих на остальные. Сону открывает дверь деревянным ключом, выуженным из кармана и заходит в тёмный дом, постучав ногами о порог, чтобы отряхнуть землю. Взяв с тумбы у порога свечу, стоящую на подсвечнике, он поджигает её, и, выставив руку вперёд, проходит внутрь, дожидаясь Чонгука. Тишина звенит в ушах, а мелкие мошки постоянно и раздражительно маячат перед глазами, и возникает желание их прихлопнуть. — В случаях, когда дом долго пустует, а хозяин отсутствует или умирает, мы всегда кладём свечку около порога, — поясняет Сону, освещая им обоим путь и тщательно, насколько это возможно при неярком свете осматриваясь. — Хотя, если подумать, я немного спутал. Если человек умирает, мы снимаем подсвечники оттуда, куда они были прикреплены прошлым хозяином и кладём их в определённое место. Но в то же время, если хозяина нет дома и он уходит, или также умирает, свеча около порога будет лежать там всегда и дожидаться нового хозяина. По желанию новый хозяин сможет переставлять предметы на свой вкус, менять расположение и количество свечей, водить кого угодно и делать с домом всё что пожелает, кроме сожжения. Это запрещено. Технику безопасности думаю рассказывать нет необходимости, — по-доброму усмехается парень. — Для чего ты сейчас мне это рассказываешь? — щурится Чонгук, останавливаясь в комнате. Сону ставит подсвечник на небольшую прикроватную тумбу, и выпрямляется, сложив руки на груди, с немым вопросом глядя на парня и выпустив смешок. — Для чего? — улыбнулся парень. — Теперь это твой новый дом, Чонгук. Пока ты здесь, ты хозяин этого дома. Воришек у нас в поселении нет, насколько внимателен я был, а я внимателен всегда, поэтому никто вещи тащить не собирается. Ты в безопасности. — В безопасности… — шепчет Чонгук неуверенно, пока в голове проносится недавно сказанная фраза женщины: «Здесь стали твориться неладные вещи, Чонгук-а.» И Чонгуку становится не то чтобы не по себе, ему становится страшно, но это из-за тёмного времени суток. Днём будет не так страшнее, а может и вовсе Наён ошибается? Но Чонгук не может не верить. Чон незаметно вздыхает и кивает, улыбнувшись. Главное сейчас не подавать вид, что возможно, он испытывает глубочайший ужас и страх перед рядом стоящим человеком. — Конечно, Сону. Я всецело доверяю вам свою жизнь. «Не стоило этого говорить вслух» лёгким отголоском проносится в голове, и Чон слегка поджимает губы, присаживаясь на кровать. Он так не хочет, чтобы эта фраза была правдой. — И не зря. Мы не дадим вас в обиду и защитим. Поздно уже, ложись-ка спать. Я сделаю обход, проверю дела и здоровье наших людей, и лягу спать. Доброй ночи, — Сону мягко улыбается, и в приободряющем жесте мягко погладив плечо парня, тихо выходит из комнаты, а после и из дома. Наступила ночь. Мелькающие огни зажженных факелов и костров за зашторенным окном отсвечивают теплом и безопасностью, но у Чонгука предчувствие, что эти мгновения сейчас будут редкими. Каждый день станет как последний, а его наблюдательность повысится, останавливаясь на самом высоком уровне. Мешкать теперь непозволительно, но нужно мастерски притворяться, что всё в порядке. Он впервые считает, что лучше бы его кто-то отвлекал по ночам, чтобы непрошенные мысли, словно проникающий яд не захватывали голову. Чонгук укладывается на кровать, с головой накрываясь толстым одеялом, оставив высунутым только кончик носа, чтобы не задохнуться духотой и спёртым воздухом. Он поджимает ноги к груди, скрючиваясь, ощущая гуляющий холодок по комнате. Закрывая глаза и неторопливо уносясь в мир сновидений, Чонгук считает, что эта реальность слишком реальна. Однажды она ударит в лицо так, что Чонгук и не ощутит, насколько это было больно. Лишь злобу, текущую по организму. А сейчас только собственное размеренно бьющееся сердце и тихое дыхание станет его колыбельной в холодном пустом доме.

***

Перисто-слоистые тёмные облака, застилающие всё серое небо представляют собой беловатую пелену, навевающие мрачную тоску, предстоящий мелкий дождь или надвигающуюся грозу. Они медленно плывут по небесной глади, бессовестно закрывая яркие солнечные лучи, настойчиво пробивающиеся на свет, и заглушают негромкое раннее пение птиц. Шелест покачивающейся листвы, словно тихая грустная мелодия тёмной ночью, успокаивают расшатанные нервы после нескончаемого стресса и усталости, а слабый ветер проходится по коже слизывающим прохладным потоком. Это утро спокойное и доброе, несмотря на то, что придётся встать в ближайшие минуты, чтобы выпить чего-нибудь взбодряющего и горячего, прогревающего кости и отправиться к остальным жителям на общий завтрак. После общего завтрака люди начинают расходиться и работать, скрашивая звуки разговорами о всякой ерунде или же наоборот, каких-то грандиозных планах на эти дни и вечера. Но сейчас время запоздало, а люди ещё мирно посапывают в домах, дожидаясь внутреннего привитого сигнала на подъём. Сухой рассыпчатый корм в виде мелких зерен рассыпается по длинной деревянной кормушке для птиц из глубокого ведра. Куры белоснежного, пятнистого, бурого и золотистого окраса сбегаются на утренний закорм, склонив головы и хаотично склёвывая его. Они негромко довольно кудахчут, отбирая друг у друга свою порцию. Они жадны и беспощадны, иногда запинывая и раня клювом соперника. Забор открыт, а улица практически безлюдна, да это и не принципиально, потому что для животных территория внутри загонов, во дворах и на улицах с полями свободна и не ограждена. Они прогуливаются по поселенческим и земельным участкам, несколько кур выбиваются из всеобщего стада, забредая подальше, и присоединяясь к гуляющим коровам и овцам, начинающих щипать сочную траву. Слышится кукареканье петухов и отдалённые разговоры людей. Чонгук сонно зевает, прикрывая рот рукой и тихо причмокивая, ещё не проснувшись. В доме стоит не напрягающая глухая тишина, и желание вставать отпадает напрочь. Левый бок начинает неприятно потягивать, отзываясь болью в грудной клетке и спине, и он подгибает руку, подкладывая ладонь под голову. Казалось, что лишние две минуты будут бесконечностью, за которые мир успеет остановиться на несколько мгновений и оглянуться назад. Он спросит у самого себя и поймет, что люди — тот народ, для которых суета — это что-то непривычное и безумное, что торопиться, смотря на то, через что они сумели пройти и прижиться, это лишняя трата времени. Солнце за несколько считанных секунд не успеет погаснуть, а луна так и не взойдёт. И, пропустив мимо ушей этот факт, можно запутать головной мозг. Потому что за считанные секунды могут произойти великие открытия — яблоко сорвётся с ветки дерева, а после в голове Ньютона разовьётся теория гравитации. Позже, молодой двадцатитрехлетний Исаак, находясь в самоизоляции, придёт к выводу о том, что яблоко притягивает Землю так же, как Земля притягивает яблоко. Изобретённая медицинскими специалистами вакцина, вводимая в кожу больного человека, излечит его от смертельной инфекции, демонстративно показывая, что вот оно, спасение человечества. Учёные создадут синтетическую бактерию с максимально короткой ДНК. Но, если спуститься немного пониже, к обычным людям, там же и обитают живые организмы, не обладающие настолько развитым умом, как у великих учёных. Для всех них этот короткий промежуток времени станет не меньшим спасением — беззащитный раненый олень сможет собрать оставшиеся силы и перепрыгнуть крутосклонный овраг, заманив разъярённого льва в людскую ловушку, свинцовая пуля пронзит кожу, заставив обезумевшего человека повалиться на бок и закрыть глаза в беспробудном сне, а первый глубокий вдох после серьёзной операции на лёгкие станет счастьем для мальчика, проболевшим раком. Они все смогли спастись. Но, спустившись ещё ниже, к людям, для которых время начало медленно сбиваться со счёта, можно подумать — а действительно ли они виноваты в этом? Может, они обезумели или просто обнаглели, посчитав что своей несобранностью можно оправдать себя. Эти рассуждения могут привести к конфликту между близкими людьми, но как таковой ошибки человек сможет так и не понять — то ли не может, то ли не хочет. Неожиданный весёлый радостный звон металлического звонка, заставляющий Чонгука непроизвольно поморщиться и слабо зажмуриться, оглушил комнату, погружённую в тишину. Въехавший детский красный велосипед, протёртый до ржавых царапин и выгнутых в некоторых местах спиц, скрипит по половицам резиной. Девочка напевает незамысловатую мелодию под нос, качая головой и неспешно объезжая маленькую площадь комнатки, без усилий крутя педали, идеально помещающиеся в её небольшой размер ступни. Чон, закутанный в одеяло, затаивает дыхание и замирает, думая, что показалось. Прошло всего несколько часов с последнего посетившего голову голоса, и, думается, это не могло быть правдой. — Смотри, какой ты мне купил! Правда красивый? — слышится прямо около уха. Спина, по которой проходится холодок, напрягается, а Чонгук прикрывает глаза, тихо вздыхая. Он не хочет, не хочет этого. Не хочет общаться со своими реалистичными видениями снова и тогда, когда он находится в другом времени. Они не посещали его до этого, какого чёрта? — Эй, Чонгук-и, очнись, я с кем разговариваю? Доброе утро, между прочим. — Доброе. Езжай отсюда. Национальный парк «Раскопки мозга Чонгука с утра.» закрыт, — громко и раздражённо говорит он, скрючиваясь. Ну почему ему нужно тратить время на то, чтобы свыкнуться с тем фактом, что возможно, эта девочка будет преследовать его целый день тогда, когда нужно быть максимально добрым и улыбчивым, чтобы понравиться всем? А с самого пробуждения Чонгука охватило раздражение на свой мозг, который решил подставить его. Замечательно. — Они скучные-е-е там все, — ворчливо гундосит девочка, вставая с велосипеда. Она вплотную подходит к кровати, нагибаясь ближе и склонив голову вбок. — Тэмин стих, ходит по зеркальному лабиринту и страдает безделицей, не хочет никого видеть и слышать, но иногда всё же разговаривает. Но я чаще с дядюшкой общаюсь, поэтому не в курсе. Мы боимся рты открывать, а то он уже успел задушить одного. Жаль, такие смешные шутки рассказывал, — она опечаленно вздыхает, протягивая к нему руки. — Ну поговори со мной, Господи, тебе так трудно что ли? Чонгука даже перестаёт смущать тот факт, что Тэмин снова убил. — Отвали, — бурчит он. — Чонгук-а! Ну чего ты такой безэмоциональный? — хнычет девочка, слегка сжав его предплечье и тряся. — Мне так не нравится! — она продолжает легонько трясти его, вынуждая встать и поговорить, а Чонгук стискивает зубы, медленно вздыхая. Он не хочет, чтобы к нему кто-то прикасался и требовал, тем более собственное видение, мнение которого вообще не учитывается. И если Тэмин смог хоть как-то воздействовать и прикасаться к нему, то она вообще никакого разрешения на это не получала. — Личное пространство, ты знаешь, что это такое? — процеживает сквозь зубы Чонгук, скидывая руку девочки с плеча, передёрнув плечом. — Видимо нет. Для вашего птичьего мозга это выражение непонятно и заумно. — Сам ты с птичьим мозгом, — передразнивает девочка, состроив недовольную гримасу. — Поднимайся уже, хватит спать и занудствовать! — Не тебе это решать. Свали, — Чонгук оборачивается, слабо замахнувшись, чтобы отодвинуть девочку от себя, но лишь задел её платье на животе, подцепив розовую рюшу. Она успела отойти от кровати к стене. — Вот и славно, — он разворачивается с полуоткрытыми глазами, опустив ноги на пол и присаживаясь. Чонгук косым взглядом посмотрел на неё, приподняв бровь. — Ну и что чего уставилась? — Ты смешной. Такой сонный и добрый, — светловолосая миловидная девочка улыбнулась, обнажая ряд кривоватых зубов и заинтересованно оглядывая разлохмаченного парня. Чонгук хмыкнул, закатывая глаза и поднимаясь. — Ты куда? А можно с тобой? — Слушай, ты с небес свалилась или что? Что именно в моих словах «Езжай отсюда» тебе не понятно? — Ты грубый. Я не хочу уходить, хочу погулять с тобой. — Мне плевать. — А мне нет. Чонгук с прищуром оглядывает интерьер комнаты, примерно прикидывая, где здесь должна быть одежда. Большое прямоугольное окно над односпальной кроватью, завешанное тяжёлой тканью в виде створок пропускает заходящий ветер, заставляя разгоряченную кожу после сна покрываться мурашками. Пыльные половицы с валяющимися палочками сена кое-где вскрыты, обнажая твёрдую землю. Старинный шкаф, которому тысячу лет стоит у стены, там же, где и грязное зеркало, треснувшее в уголке. Высокий деревянный стеллаж, на котором от прошлого владельца остались два засохших цветка, несколько книг неизвестного происхождения и статуэтка деревянного медвежонка, покрыт пылью. Здесь всё в пыли и грязи, и не помешала бы уборка. Чонгук в темноте и не разглядел эту грязь и наличие малого количества предметов, но это нормально, не все здесь так богато живут. Чонгук и не придирается, главное, чтобы была вода, еда, и жилье. И работа, которой его обеспечили. И скоро придётся начинать. Чонгук встаёт с кровати, подходя к шкафу и открывая хлипкие дверцы. Переодеваться из нагретого одеяния ему неохота, да и не замаралась сильно, а ночного пота у него беспричинно никогда не было, поэтому он, простояв минуту, покачал головой, и закрыл шкаф обратно. Девочка удивлённо хлопала глазами. Чон было начал думать, чувствует ли она холод, но вспомнив о том, что Тэмин на морозе оставался в неизменном элегантном костюме, он усмехнулся. — Ты не думаешь о том, чтобы переместиться обратно домой, Чонгук? — задумчиво спрашивает девочка, взглянув на него. Чонгук этого вопроса не боялся, но опасался, потому что к единогласному ответу он так и не пришёл. — Там ты сможешь найти Чимина и поговорить с ним о ваших отношениях. Кто, как не вы сами способны понять друг друга? Сможешь остаться в одиночестве, на родной крыше или крыльце, закуривая очередную вишнёвую сигарету. Почему вишня, Чонгук? Почему не сигарета без фильтра? Она ведь горько-противная, как и кофе. Не думаешь, что вишня приестся? — Нет. Вишня мне в душу закралась, а дым в лёгких туманом витает там. Знаешь, она не горькая. Хоть и табак ужасен и противен, на самом деле, ночью я ощущаю в лёгких только вишню, — я ощущаю там тебя. «Кого?» — задумчиво задаёт вопрос Чонгук, прикусив губу. От вишни ощущается лёгкость, дышать становится легче, а вишнёвых деревьев здесь нет, как и табака. «Так много ли они тебе говорят, чтобы считать каждые слова правдой?» — Я вернусь домой только тогда, когда посчитаю нужным, — Чонгук беспардонно выходит из комнаты, направляясь на кухню. — Если ты таким образом пытаешься задеть или вывести меня из себя, то не получится. Я найду Чимина, уверен, он будет в порядке. Моё появление всегда облегчало его состояние, и если не по поведению, то по взгляду и его прикосновениям точно было заметно. — Ты уверен в этом, Чонгук? Может Чимин уже возненавидел тебя? — ухмыльнулась девочка, бросив свой велосипед и последовав за ним. — Может твой Мочи уже не твой? — она прищуривается. — Может Мочи уже похоронен? Осталось похоронить только… Чонгук резко разворачивается, схватив девочку за горло и прикусывая губу. Она прикрывает глаза, пока Чонгук чувствует, как под его пальцами сжимается трахея, размеренно пульсирует, как кровь к головному мозгу приливает. Он чувствует её боль, поднявшееся давление и сбитые вздохи, которые она пытается скрыть. Как мягкая нежная кожа сминается, а ногти впиваются, оставляя неприятное пощипывание. Чонгук моргает. Кровавые полосы на бледном бедре, поблёскивающие в белом свете тусклых ламп. Тихий хриплый смех, не раз заставляющий его дыхание замирать, разносится эхом где-то близко и одновременно далеко. Жидкость на коже теплая, как вода, в которую хочется окунуться с головой. Чонгук слышит в своих ушах крик, разбавленный басом тяжёлой музыки. Сердце бьётся на ритм быстрее, и он хмыкнул, довольно облизнувшись. На вкус кровь ужасная, горькая, солёная, что согнуться над полом хочется и не чувствовать этот привкус на языке никогда, но он бы пепел так, окрашенный в красный сгребал. Сгребал, осыпая кожу мелкими ожогами, от которых бы сердце разрывалось. «Так было бы приятнее, малыш?» Чёрт. Чонгук сильнее сжимает горло и усмехается. — Если твои пакостные ручки ещё раз захотят тронуть меня, не важно куда, телесно или внутривенно, я не ручаюсь за свои поступки. Не стану препираться с тобой или отчитываться, просто прихлопну. А до этого времени осталось совсем немного, — мрачно сообщает Чонгук, равнодушным взглядом оглянув бледнеющую кожу на лице. — Не смей так играть со мной. Я не тот, кого ты теперь уколешь и пройдешь мимо. Я был бы не прочь сейчас слушать твои крики о помощи и редкие вздохи, но мне нужно стать милым и невинным, чтобы не свихнуться здесь от всей этой кутерьмы. Так что свали, пока я не выпнул тебя сам, и не зли меня. Договорились? Ты поняла меня, пупсик? — И пальцем не трону. Девочка улыбнулась и кивнула. Грудная клетка горит от редкой возможности вдохнуть, но она не жалеет. Её не беспокоит чёрный огонь в зрачках напротив, но шрамы, больше всего её привлекающие, манят, словно изумруд. Она завороженно смотрит на них, задыхается, но оттого лишь сильнее хочет чувствовать жар на лице. Чонгук замечает расслабленный взгляд, и раздражение сменяется равнодушием. Он отпускает горло, и девочка делает глубокий вдох, отшатнувшись к стене. Сейчас сигареты, согревающие холодную душу, были бы неплохим дополнением. Снаружи не холоднее чем в душе, а удушье самого себя это слишком малое, чего он заслуживает. Лучше Тэмина рядом и его едких комментариев, и взглядов сейчас быть ничего не может. — Вот и славно, — отвечает равнодушно. Чонгук выходит, закрыв дверь и присаживаясь на холодную землю около стены. Сигареты. Он хочет курить. Причина не в Пак Чимине, не в том, что они не могут услышать друг друга, стоя поодаль, буквально на разных берегах, а в том, что теперь Чонгук чувствует, что ему необходимо почувствовать что-то более тёплое и светлое, не наполненное фиолетового-голубым светом. Этот жгучий свет в нём уже сквозные дыры прожигает. Как от них избавиться? Чонгук вымотан. Он настолько вымотан, что руки не поднимаются отбиваться от будущего негатива, но он все равно знает, что душа всё сделает за него. Глаза наполнятся отстраненностью, раздражением и гневом, а руки жгучим холодом, которые прикоснутся к горячему телу. Они заденут то, что запрещено, а судьба, которая изменится в ту же секунду, станет непроглядна и скрыта совсем. Они останутся слепыми. Слепыми и скованными, а не свободными, несущимися в даль. Он хочет видеть. Чонгук выдыхает, открывая глаза. Кончики пальцев начинают пощипывать от холода. — Не знаю чем ты занимался до этого, но мне очень интересно, — негромко сказал задорный голос, издалека подходя к парню. — Первая ночь в доме прошла нормально? Не хотелось бы чтобы твоя спина заболела в первый рабочий день. — Можно сказать что я в порядке, — криво улыбнулся Чонгук, взглянув на Сону. Он выглядел бодро и смело сел рядом, согнув одну ногу в колене и свесив с неё руку. Чон вздёрнул голову, задумчиво наблюдая за плывущим серым небом и вздохнул. Сможет ли он отвлечься от мыслей о том, что ему хочется видеть родного клона прямо здесь, перед собой за общим завтраком? Людей здесь не много, Чонгук уверен, что хостер сможет посеять в его душе надежду на заветное тепло. Он не хочет стоять за выстроенными зеркалами, видя только самого себя. Кого угодно, но только не себя. — Скоро все станут собираться, да? — Некоторые уже пришли, чтобы разжечь костёр, приготовить тарелки, разлить всем чай или просто посидеть, наслаждаясь моментом. Я не раз наблюдал, как люди больше наслаждаются временем до завтрака, чем после. Хотя я больше предпочитаю одинокую ночь в свете костра. Тогда вновь хочется жить, — спокойно говорит Сону, вглядываясь в даль. Зайц с грязноватой серой шерсткой проскакал мимо пролетевшей птички, оглянувшись в поисках опасности. Он передёргивает ухом, сморщившись, и, наклонившись мордой вниз, сорвал торчащую травинку. Не застуканный, он помахал пушистым хвостом и прыгнул дальше в поисках еды. Собирающийся народ, следующий в одном направлении, обходят зайца и остальных мелких животных, путающихся под ногами. — Со временем люди научатся уважать животных. Я уверен, что есть те, которые и не обратят внимание на такие мелочи. На ветер, застревающий в волосах, на тепло от костра или тихие разговоры. Мелочи, помогающие забыться и не думать о том, что на завтрашний день нам будет нечего поесть. Но и от этого не легче, — он недобро усмехается. — Жизнь так коротка на самом деле, Чонгук. Ты даже не представляешь насколько. — Сколько мне ещё времени удастся побыть с ними? — беззвучно шепчет Чонгук, моргнув. Слёзная пелена мгновенно застилает глаза, а он глядит вверх, на бесконечно серое небо. — Я проживу, так и не узнав то, что они скрывают от меня. Так и не признавшись Тэмину в том, что он нужен мне сейчас, как никогда. Что видения рядом с ним не появляются, потому что он их способен контролировать. Джин не должен испытывать чувства одиночества из-за меня, а Чимин ненависть. Ненависть на мир за недосказанность, — он горько усмехается, повернувшись к другу. — Жизнь коротка, Сону. Как я раньше этого не понял? — Не знаю о чём ты говоришь, но похоже ты по ним скучаешь, — он немного улыбнулся, прищурившись. — Я понимаю это с каждым разом, как исчезаю из дома. Когда не могу видеть и чувствовать их рядом с собой. Но иногда просто… видеть людей невыносимо. Так хочется спрятаться ото всех, быть глухим и немым, а в душе кричать о том, как тебе плохо и одиноко. Но так, чтобы ни звука не вырвалось из груди. Своего рода самокопание, — он с лёгкой грустью глядит на Сону, смотрящего на него в ответ. Между ними будто одна волна, они понимают друг друга, и для этого не нужно задавать вопросов и искать ответов. — Самокопание чтобы наказать самого себя. — Это плохо, Чонгук. Самоанализ подействует намного лучше, — он поднялся с земли, отряхнув бедра и колени с двух сторон. — Понимаешь? — Понимаю, — вздохнул Чон, поднимаясь следом, и отряхиваясь. Ему в действительности стало немного легче от хоть и скованного, но разговора. — Спасибо тебе, Сону. Никому бы не сдался молчаливый мальчишка из другого поселения, с которым даже поговорить нормально нельзя. — Мне всё равно сколько и что ты скажешь, — тепло улыбнулся парень, засунув замёрзшие руки в карманы. — Главное, что ты сможешь быть с нами, а не внутри себя. И, пока не начался рабочий день, постарайся расслабиться и не думать о плохом, ладно? Посмотри на наших парней, пообщайся с ними немного, и заметь тех, кто будет говорить меньше всех. Я не знаю всех поголовно, но большинство наших парней навидались столько, что за их историями не заскучаешь. Думаю, сегодня они захотят поведать тебе их, — он подмигнул и развернулся, вновь наблюдая за размеренной жизнью жителей. Это его одно из любимых дел — наблюдать за тем, как люди налаживают жизнь, а не в страхе бегут от неё. Утро должно быть многообещающим.

*

Небо приобрело светлые голубые оттенки, скрасив унылую серость. Солнце так и не выглянуло, но теперь для тепла оно было не обязательным. Приятно пахнущие хвоей и смолой колотые дрова уложены «колодцем» — квадратом, одно полено на другое. В середине горит яркий огонь, источающий жар и треск. Языки пламени тянутся ввысь, к небу, заигрывая друг с дружкой и стремясь захватить собой всю лесную местность. Костёр разведён вокруг большой свободной площади, окольцовывающий деревню. Радостно визжащие дети или притихшие подростки греют руки, растопыривая пальцы или приближая ладони к жаркому свету. Несколько больших брёвен, распиленных попам, лежат вокруг костра, на которые спустя время присаживаются пожилые и взрослые. Некоторые всё ещё предпочитают оставаться в стороне, вдалеке облокачиваясь на стену дома. Столовая построена рядом, в несколько широких шагов, где есть широкий и длинный стол, все приборы для нормального пропитания, но идея, когда-то предложенная одним чудесным мальчиком, мгновенно понравилась Сону, и вскоре это стало их маленькой семейной традицией — собираться все вместе около костра, неважно будь это будни и выходные, и развлекаться. Петь песни, играть на найденных инструментах, читать книги, рассказывать истории и присказки, бегать, или же просто сидеть, прижавшись друг к другу — неважно. Даже глубокое молчание ценилось, но оно, как ни странно, не было неловким и напряжённым. Оно было без недосказанности или лишней лжи. Таким, словно все друг друга знают тысячу нет. Не имеет смысла чем они будут заниматься, главное, чтобы собралась вся семья, или хотя бы большая её часть, чтобы продолжать согревать теплом и заботой друг друга, чтобы не замерзать и не забывать что-то важное для них всех. И самое главное — не давать костру потухнуть в эти дни. Обычно последние покинувшие люди смотрят на костёр опечалено и одновременно счастливо, ведь они провели время вместе, сбросили груз под общими непрекращающимися проблемами. Они дали друг другу понять, что в этом мире не одни. Не в деревне Хелвеллин уж точно. Здесь всегда будут помнить о каждом человеке, не важно какого пола, какой ориентации или расы — он был важен также, как и тот, кто почтил памятью своего друга. Своего члена многочисленной семьи. Поэтому эти моменты были для них особенными — грусть здесь развивалась сама собой под танцы или мирный говор, тихий смех и детский голос. Кто-то здесь сделал предложение любимой девушке, а кто-то узнал о том, что стал счастливым отцом. Кто-то проводил здесь последние дни своей жизни, будучи одиноким, а кто-то раздумывал глубокой ночью. Лишь ветер стал невольным спутником всех их мыслей, хороших и плохих, подхватывая и унося их с собой в бесконечный небосвод. Два приятеля и друга, негласно ставшие ими, приближаются к толпе людей, начинающих трапезу. Чонгук слегка растерянно оглядывается и прищуривается, на ходу считая количество людей, превышающих шестьдесят человек, но движется уверенно, поджав губы. Не стоит разглагольствовать, но молчание также будет неловким для него самого, к тому же он хочет узнать всех поближе, чтобы если что обратиться за помощью или просто по-дружески поболтать об обыденных для них вещах. И с недавних пор для него самого тоже. Сону открыт для всех желающих людей и подбегающих детей и нежно треплет их волосы, обнимая. Он заинтересованно слушает их восторженную речь и изредка несколько раз кивает подходящим мужчинам в знак приветствия. Чонгук не собирался подслушивать, начиная отходить в сторону, но Сону сгрёб его в охапку, буквально таща за руку и легонько сжимая ладонь, беспрекословно давая понять, что он здесь не лишний. Чонгук от этих мыслей мог только смущённо улыбнуться и идти следом, часто ловя на себе взгляды. — А потом он начал говорить, что готов взять на себя ответственность и следить за нами. Майлз думает, что если он отлучится на несколько минут, то мы выпустим его корову погулять и осмелимся оседлать её! — возмущённо взмахивает руками мальчик, надув губы и практически не поспевая за широким шагом старшего. Из-за этого его дыхание сбилось, но речь была наполнена полным негодованием. — Значит получается, что мы будем заниматься очередным скучным составлением гербария или плетением из лозы вместо того чтобы слушать его игру на арфе? Так выходит, Сону-хён? — Ну-у, — парень задумчиво и хитро улыбнулся, склонив голову. — Может и нет. Из-за прошлого вашего раза Майлз потерял несколько кур, которые в итоге заблудились и застряли в овраге, и он не был голодным, слава Богу, но куры также могли быть съедены лисицами или крысами. И, возможно, он ничего другого не смог придумать для вас, чтобы вы угомонились, поэтому так и сказал. Если хочешь мы уточним у него как будет проходить ваш будущий вечер, — Сону игриво дёрнул бровями, а мальчик только закатил глаза и пробурчал что-то под нос. — Хочу. Пожалуйста, хён-н, только не гербарий, прошу-у, — скорчился мальчик, медленно разминая шею. — Скучнее этого ничего быть не может! Раскладывать листья и приклеивать их на бумагу, серьёзно, кому это вообще может нравится? — Мне, дурачок, — хихикнула мимо пробегавшая темноволосая девочка, успевая потрепать его по растрёпанным волосам. Она крепко держит в руках тонкую верёвочку, чтобы не улетел, смотря наверх и оббегая людей. Девочка оборачивается, крича. — А ещё это очень успокаивает! А ты неусидчивый просто, — она вновь смотрит вперёд и возвращает взгляд наверх, восхищённо шепча «Вау.» Большой воздушный змей чёрно-белого окраса, состоящий из симметричной треугольной рамы, сделанной из лёгких деревянных планок и хлопковой ткани, по форме вырезанный под птицу, летит по ветру словно настоящая, взмахивая своими ненастоящими крыльями. Змей смотрится в небе словно дикая ворона, тенью пролетающей над поселением, а девочка хохочет, перепрыгивая лавочку и оббегая очередной круг. — Воздушные змеи? И они не запутываются в деревьях? — спросил Чонгук, внимательно следя за девочкой. — Насколько я видел у вас есть лес, да и на поле высокие деревья имеются. — Мы предупреждаем их заранее, что ткань сейчас достать непросто, поэтому они должны быть осторожными. У нас всего несколько воздушных змеев на всё поселение, но дети счастливы и пользуются этим по очереди, — на пухлых губах Сону расцветает лёгкая улыбка, пока они всё больше приближаются к разожжённому костру. — Так здорово видеть их счастливые улыбки даже тогда, когда они видят запечённую курицу и картошку. А когда Бонт придумывает новые способы изобретения игрушек, то дети тогда на шею всем вешаются и благодарят каждый день. — Бонт? — улыбнулся Чонгук. — Он что-то вроде мастера по изготовления игрушек? — Что-то вроде, — хихикнул Сону. — Думаю тебе будет интересно спросить у него про это поподробнее, пока я разыскиваю Джэрона, без него никак нельзя начинать. Я заметил твой пугливый взгляд, когда ты смотришь на людей. Ты общества боишься, Чонгук? — он с волнением посмотрел на парня, остановившись и встав впереди. Чонгук притормаживает. В действительности. Он закрылся на несколько замков в доме, отказывается выходить и черпает вдохновение из природы и изображениями из разных ресурсов интернета. Пишет поэмы и рассказы, опираясь на собственное видение мира, а не как это положено и принято. Он вкладывает в персонажей свои мысли и проблемы, придумывает что-то новое и полностью отгораживается от внешнего мира, чтобы воссоздать свой, новый, со своими историями и мышлениями. И в лицо всегда будет бить тот факт, что Чонгук убегает от реальности, сколько бы он не отрицал. Но сейчас дело в людях, и Чонгук не может прийти к определённому выводу. — Я не знаю, — тихо отвечает он, понурив голову. — Дело в том… Чёрт, — он сжимает челюсти, отвернувшись. Да кому это важно вообще? Совершенно никому не важно, всем лишь важно то, что у него есть руки да ноги и рот, чтобы вечно соглашаться и мычать. Что он не калека, и не такой уж и тупой, чтобы зарабатывал на жизнь, чтобы не умер где-то в углу комнаты. Не важны человеческие чувства. Его страхи или пристрастия, его фетиши и болезни. Ничего не важно, только не здесь. Если бы кто-то действительно захотел узнать о нём, то завалил бы вопросами. И Чонгук сейчас не беспокоиться о том, что дорогие ему люди уважают его личное пространство и чувства, как никто другой, они берегут его как свою душу, а на самом деле… ничего. Чонгук даже не уверен, что кто-то заметил то, что положенные для организма часы он давно проспал. Никто не заметил. «Самокопание чтобы наказать самого себя.» Чонгук сейчас хочет толчок в грудную клетку родными руками и собственное тело, не подхваченное потоком воздуха. Будут ли это руки Тэмина? Джина?.. Чимина? Чонгук вздыхает, промаргивая картину скал перед глазами. — Это… Нет, Сону, я просто слегка стеснительный, наверное. Или с непривычки просто, — да, верно, уже больше пяти лет, с непривычки избегать больших людных скоплений. — Ты справишься один? — Сону заглядывает в глаза и приостанавливается. Почему-то ответ именно на этот вопрос ему было важнее знать, чем разыскать лидера. Хоть и без него можно начинать, всё-таки он лидер поселения, но это было бы неуважительно со стороны людей. Со стороны самого Сону. Но если бы сейчас Чонгук сказал «Нет.», он бы наплевал на этот нюанс завтрака и остался бы. Всё зависит от парня. — Я большой мальчик, конечно справлюсь, — широко улыбнулся Чонгук, по-дружески хлопнув того по плечу. — Иди за Джэроном. Всё-таки, не оставлять же лидера голодным с утра пораньше? — Не потеряйся, — не смотря на неприятный осадок, весело сказал Сону, уходя в сторону одного из домов. Он поджимает губы. Широкая улыбка на обветренных и обкусанных губах не сравнится с грустью и смирением в тёмных глазах. Пока Сону исчезает средь стен домов и улочек поселения, Чонгук, стараясь быть открытым и дружелюбным, приветливо машет рукой тем закомым детям, кажется… Суён и Гюбо, которые сейчас смирно сидят, тихо переговариваясь и обсуждая недавно сыгранный футбольный матч взрослых, вскоре больше переключаясь на детский. Как один из взрослых уступил им место, а сам позже проклинал себя за то, что не рассчитал силы и пнул мяч, который отлетел в кусты, тем самым дав проигрыш своей команде. Как другой парень отбил себе пару пальцев на ногах, и, скорей всего, пролежит в постели больше суток, прикладывая свежие листья подорожника, ёмкости с холодной водой к болезненному месту, делая компрессы из смоченного куска ткани в горячем молоке, сваренной и растолчённой в кашицу фасоли, и целебные настойки. Соблюдая постельный режим, больному пришлось дожидаться пока сойдёт отёк, чтобы не усугубить ситуацию и не причинить себе большую боль. Самостоятельно не рекомендуется заниматься лечением, как поступают многие, поэтому жители обращаются к двум лекарям, единственным на всю деревню. Дети с нетерпением дождутся следующей игры, чтобы всем вместе повеселиться и разогреться, а не мёрзнуть в своих домах, потрясывая костями. Они, завидев друга, во весь рот улыбнулись и помахали рукой, снова отвлекаясь на брошенные фразы с разных сторон. Чонгук тихо посмеивается. Он, под промелькнувшим вниманием людей аккуратно садится на свободное место лавочки посередине между мужчинами, стараясь расслабиться. Хочется заткнуть ушами руки и перестать дышать так загнанно, будто его сюда силком притащили и заставили отрабатывать тяжёлую участь. Он вдыхает полной грудью и обводит взглядом остальных, пытаясь уловить единую суть обсуждения, но слышит лишь обрывки фраз. Парни, сидящие через некоторое свободное расстояние между ним, не заостряют внимание на слегка запуганном парнишке, стараясь продолжать получать удовольствие от дружной компании друзей и родственников. -… Поэтому я лучше попробую разводить их там, нежели держать на привязи, как дикого кабана или корову. Утки нежные, и если обращаться с ними бережно, они поладят с нами, — задумчивым голосом говорит одна из женщин сидящему рядом мужчине, облокотившись руками о дерево и подставляясь под манящее тепло костра. — Как ты можешь их любить? — сморщился мальчик, нахмурив брови. — Одна из них накинулась на меня, когда я попытался покормить её, так она мне чуть руку не откусила вместе с рыбой. Но тогда я не растерялся, мам! — он резко хватается за рукав куртки женщины, гордо вскинув подбородок и с озорством в глазах посмотрев на неё. — Около лесного озера я наловил несколько лягушек, и представь себе, она сжалилась надо мной и решила нормально поесть. — Да что ты, я же говорила не надо их дразнить и так привлекательно попой вилять, будто думая, что они не побегут за тобой, — хохочет женщина, со счастливой улыбкой на пухлых губах припоминая солнечные деньки несколько месяцев назад, когда сын, который несколько часов назад ушёл погулять на улице, ворвался в дом весь запыхавшийся и красный, и прижался к её боку, судорожно-дрожащим голосом проговаривая «Мамочка, она так сильно взбесилась и чуть не съела мою ногу. Кажется её нечистая сила захватила! Так страшно, я больше не выйду из дома сегодня, лучше вместе грибной суп доварим.» — Я же только добра им желал, а что получил! — воскликнул мальчик, Кибо, надув губы и выставив руки. — Ещё Бэки с Личмёном гулять зовут, мол цветы распустились и животные в родную степь вернулись, пошли посмотрим и отдохнём, а я что мог им ответить? «У меня там мама с папой решили возле водоёма на берегу стаю уток развести, которые съесть меня хотят, и боюсь я их очень! Простите, в другой раз.», — взмолился он, от злости раздувая маленький сморщенный носик. — Думаешь они бы обрадовались, если бы их друга съели? — Почему же? Кости можно было бы завернуть в подарочную упаковку и отдать им на бережное сохранение, — подмигнула женщина, получив несильный щипок в бок. — Ай! Да у тебя там даже есть нечего, сынок, одна кожа осталась, смотри какой худой стал, откармливать надо такого малыша, — она в ответ начала щипать его бока, а тот начал изворачиваться, смеясь. — Да-да, вот только потом скажи мне что не будешь мясо есть, а тебя сама в сочный лист заверну и этим уткам на завтрак отдам… Чонгук с этой яркой развернувшейся картины и её представления перед глазами сам смеётся, улыбаясь и невольно вспоминая их недавние забавные игры с Джином. Детство такое беззаботное. Он снова среди разговорчивого гула улавливает обрывки тихих фраз. — Сегодня ночью я хотела бы поохотиться на нескольких кабанов, а потом принять ванну и лечь спать. Отличное завершение дня, — расслабленно делится девушка, прижимаясь к горячему боку любимого парня и прикрывая глаза. Живот урчит в преддверии вкусного завтрака, и терпение это приятное, а не ужасное и больное, голодное. Они уже много раз переживали голод, но справились, и сейчас им можно немного расслабиться, потому что зима закончилась, но и поднапрячься, чтобы вовремя посадить всё. — Или знаешь… думаешь мы найдём лося? — она вскидывает голову, с любопытством смотрит на любимого парня, нежно поглаживающего её костяшки пальцев. — Если в этом лесу ещё остались лоси, то не думаю что их стоит убивать, — продолжает парень. — Всё-таки для продолжения рода или, гляди, скрещивания пород. Но в соседнем лесу, давным-давно, я видел лося. Он был потрясающим. Эта была всё ещё наша территория, но я всё равно не смел трогать его. — А как же ужин для деревни? — тихо спрашивает девушка с надеждой. — Мы могли быть голодными… Не многие кто сейчас способны пережить голод. — Я знаю, — он тепло улыбнулся. — Но знаешь, этот лось оказывается был не самец, а самка, у неё был округлившийся живот приличного размера. Она собиралась скоро рожать, это невооружённым глазом видно было, и мне даже захотелось проведать её потом или обеспечить полноценные здоровые роды, но кажется я бы только напугал её и усугубил ситуацию. Поэтому не стал вмешиваться, — он немного печально вздохнул, расстроенный. — Ты поступил правильно, Лиам, — девушка мягко сжала его крепкую широкую ладонь, поддерживая. — Если ты выбираешь между родительской любовью и питанием, в случае c животными, тогда я не осуждаю тебя. Многие бы выбрали убийство невинного существа, и никто бы не обратил внимание на то, что она была беременной. И это так грустно и больно, потому что если мы не будем убивать живое, то сами погибнем. Нескончаемый круговорот жизни. И между этими двумя сторонами всегда будет вестись борьба. — Но мы также сами можем разводить потомство и потихоньку убирать их, — подбодрил Лиам, улыбнувшись. — Не беспокойся на счёт этого, Кейт. Тогда это будет справедливо. Чонгуку более чем комфортно в этом обществе, пока он спокойно дожидается Сону, о котором невольно начал беспокоиться. Его не было больше десяти минут, пока он успел наслушаться рассказов о самодельных удочках, о злых утках, которые не оставят в покое бедного мальчика, о новой лодке, которую собирались испытать молодые мужчины и несколько смелых женщин, умеющих плавать. Несколько девушек ненадолго ушли, и некоторые, как и Чон, выглядывали их среди деревьев и домов, пока в итоге те не вернулись, держа в руках наполненные диким щавелем корзинки. Они смеялись, обсуждая что-то своё и поспешили на кухню, где через несколько дней, а может и на следующий день, приготовят суп. — Хей, народ, а давайте все дружно поделимся обстановкой дел на личном фронте, не называя имён, — предложил парень по имени Каран, вставая с бревна на ноги и вскинув две руки вверх. Он привлекает всеобщее внимание, и люди радостно кричат и улыбаются, соглашаясь на условия, чтобы скоротать время перед завтраком. Те, кто против, просто продолжают тихо переговариваться между собой или расслабленно сидеть, рассматривая костёр, траву или собственное тело. Удивительно, но Чонгук заинтересовался и даже подался вперёд, неторопливо облизнув губы. Это же просто развлечение, и никто не узнает об этом, и вроде бы, ничего не случится если он один раз попробует. Если он решиться попробовать. — Стеснительные наши парни и девушки, смелее, мы же семья! Мы не кусаемся, — улыбнулся Каран. — Даже если этого человека нет в нашей деревне, можно дать некоторые обозначения или просто вещи, которые она или он делали случайно или намеренно, но вам это так нравится, что мы готовы ползти и выпрашивать, чтобы заслужить их любви, или повторения содеянного. Или необязательно чтобы вы встречались, достаточно просто симпатии даже с одной стороны, как бы грустно это не звучало. Сегодняшнее утро должно пройти приятно. Итак, готовы? Народ восторженно начинает выкрикивать положительные ответы или просто посылать мнимые улыбки, а Чонгук подумал о том, что этот парень, Каран, на самом деле не сможет прожить без людей. Без их любви ему будет нелегко, в одиночестве ему будет сложно, поэтому окружающие его улыбки и различные эмоции, начиная от смеха и радости, и заканчивая гневом и болью, служат ему жизненной энергией. Есть такие люди, называемые психовампиры или энергетические вампиры — общение с ними забирает у людей все силы и энергию. Такие люди могут подразделяться на разные категории, но в любом случае важно лишь то, что этот человек высасывает энергию из других. Он может делать это бессознательно, даже за счёт самых близких людей. После общения с ними люди могут чувствовать себя уставшими. Но Каран не такой. Каран для людей полная противоположность, самый верный друг, который поднимет настроение всем, лишь бы чувствовать то, что по-настоящему важно. Он сможет разделить с человеком и грусть и радость, и боль и слёзы, неважно. Он всегда поймёт и поддержит, поэтому он лучший друг для всех окружающих. Для всех, кроме одного. Чонгук взгляды на этого парня постоянно кидает, но оба упрямо молчат, метая ледяные, ничего не выражающие, кроме напряжённости молнии. Эти двое просто наблюдают друг за другом. Человек, рядом с которым свет костра играется, пляшет по медовой коже и светлым, блондинистым волосам, не сводит с Чонгука равнодушного взгляда хитрых прищуренных глаз, поселяя в душе мрачное «Ты здесь один.» Но это не так, он — часть семьи, он старается не выделяться, а в ответ шлёт заинтересованные и вопросительные взгляды, на которые тот человек отвечает закатыванием глаз и тихим бормотанием. Чонгук с такого расстояния не слышит, потому что они сидят на противоположных сторонах бревна, но ощущение слежки продолжает проходиться по коже мнимой дрожью. То ли от этих взглядов, то ли от такого горячего тепла, он не может понять. Но также продолжает наблюдать. — Я начну, хён, я начну! — возбуждённо вызывается подросток, Хани, потянувшись рукой вверх. Каран благодарно кивает, мнимо благодаря за смелость, и улыбается, расслабленно присаживаясь обратно и продолжая любопытно наблюдать. Блондин несколько застенчиво прокашлялся, выравнивая интонацию голоса и проходится прищуренным взглядом по сожителям. Все перешли на шёпот и затаились, застынув или просто продолжая тихо говорить. — Возможно, это кому-то покажется странным или причудливым, но мне нравится его походка. Он как лис! Это выглядит так грациозно, а особенно когда он облизывает губы и заинтересованным, пронизывающим до костей взглядом смотрит… Я постараюсь показать, — он тут же встрепенулся и поднялся на ноги, глубоко вдыхая и оставляя себе немного места чтобы пройтись. Парень высоко поднял подбородок, опустив равнодушно-холодный взгляд на одного приятеля, выпрямил грудную клетку, прикусив кончик тонкого пальца с выпрямленной кисти поднятой правой руки, оставляя вторую безвольно болтаться. Медленно и уверенно, шаг за шагом, Хани покачивал плечами и бёдрами, плавно скользя по траве. Все затаили дыхание. Пройдя несколько шагов, парень застенчиво улыбнулся и расслабился, чувствуя как жар приливает к шее и ушам. — Ох, чёрт, это вышло так ужасно и неправдоподобно, что вам, вероятно, кажется что я ужасный дублёр. — Вообще-то каскадёр, — поправляет его девушка из толпы, улыбнувшись. — Вообще-то имитатор, умники, — безобидно ворчит один из взрослых мужчин, хохотнув. — Какая разница-то, пап? — слышится следом хмурый и недовольный голос дочери, а мужчина только что и может, так это рассмеяться и потрепать её по мягким волосам. — Дублер — это актер, заменяющий исполнителя основной роли, а также актер, воспроизводящий текст при дублировании кинофильма, котёнок. Каскадер, или по-другому трюкач — одна из профессий в кинематографе, представители которой исполняют сложные и опасные трюки. Это несложно понять, — тепло улыбнулся мужчина. — А вот уже имитатор — человек, копирующий поведение другого человека. В этом есть разница, согласитесь? — Ну да, — неохотно замычали дети, поморщившись. В такое утро они не хотели портить себе настроение надоевшей учёбой и заумной терминологией, которую они всё равно не помнят. Она вовсе не пригодится им в жизни. — Отлично и похоже вышло, Хани. Наверняка тот человек, которого ты показывал, уже узнал себя или обрадуется, узнав что ты запомнил даже его взгляд, — ласково ответила молодая девушка, одарив приунывшего и покрасневшего парня тёплой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, и поникшее настроение от нелепости самого себя, улетучилось. Он снова вскоре начал болтать с подругой, сидящей напротив. — А теперь я, так уж и быть, попробую слегка взбодрить вас, — спустя некоторое молчаливое количество времени громко объявил мужчина, поднявшись на ноги. — После этого случая мне было грустно, но я понял что люблю нашу дочь ещё сильнее, — он с искренней любовью оглянулся на жену, прижимающую к себе семилетнего ребёнка, сидящего на коленях, что с интересом рассматривала горящие поленья, а после вновь повернулся к своим людям. — У меня дома завалялись очки, древние такие и уже поцарапанные. Зрение портится со временем, ничего не поделаешь. Мы по вечерам привыкли читать разные истории, и однажды наткнулись на разворот со спортсменами. На ринге были изображены два качка. И знаете, такая забавная поза: один низенький сопляк без мускулов, по росту едва доходящий до пояса другому качку, становится в боевую позу с сжатыми кулаками, свысока гладя на соперника. А вижу же, страшно ему. И взгляд силача уже говорил сопляку о том, что тот уже через несколько минут будет валяться мёртвым на полу. Я указываю пальцем на качка, говорю дочке: «Смотри, твой папа такой же, правда?». Она кивнула, я прижимаю её к себе с гордостью покрепче и мы продолжаем смотреть ту газету дальше. Ну какой отец не будет гордиться тем, что дочка согласилась с тем, что ты чуть ли не силач-супергерой для семьи? — на мужчине пролегла тень новой улыбки, пока Чонгук тихо прыснул в кулак. По телосложению тот явно силачом не являлся, хоть и семью мог защитить без сомнений. — Следующим вечером я откопал где-то старую майку в обтяжку. Надел, начал красоваться у зеркала, молодость вспоминать, как решался кадрить девушек до первой возлюбленной, коей является моя жена, а потом чувствовал себя самым удачливым пацаном. Подходит это чудо, — он кивает на девочку, что довольно ухмыльнулась, скрестив руки на груди. — «О! Качкам очень идет!» — зацепила она. Я подтянул живот, выпятил грудь вперёд и гордился целых полсекунды, пока она не уточнила: «К твоим очкам.» Жена его усмехнулась и поцеловала девочку в макушку. — Ну вы посмотрите на них, святоши! — воскликнул мужчина, кинув смехотворный злобный взгляд на родных. — Я для них стараюсь мужественным казаться, примерным семьянином и папой, а не пятнадцатилетним подростком, который боится признаться в том, что стащил лишний кусок хлебной лепёшки со стола, а вы так недооцениваете мои силы. Боже, дай мне сил смириться над их усмешками, — он присаживается на бревно, потирая сморщенный лоб нагревшейся ладошкой и прикрывая глаза. — Если бедная Тан-и увидит тебя со сковородой, выставленную как острейшее оружие и нападающего на одного из псов, то кажется твой геройский статус понизится, когда пёс испугается и выскочит из дома, — посмеиваясь, ответил друг мужчины. — Твой папа теперь не кажется таким храбрым, когда скажет маме о том, что мини-представление не удалось и даже животное испугалось такого вида, да? — обращаясь к девочке, подмигнул взрослый. — Если он наденет мамины женские трусы на голову и свои штаны или ту майку на плечи, завяжет как плащ, и возьмёт ту сковороду, то зрелище забавное получится, — хихикнула Тан, с искрящимися глазками взглянув на надувшегося от обиды папу. Она хмыкнула. — Он сейчас взорвётся, прекратите. Пап, ты просто на меня похож, я же тоже по грядкам босиком бегаю, когда тепло ещё было, а ты меня шлепком гоняешь, так что ничья. Мы оба снова дети, — девочка лучезарно улыбнулась, протягивая отцу ладошку для примирения. — Один-один, храбрый супергерой? — Это был спектакль чтобы вы посмеялись, а не подкалывали меня, — пробубнил мужчина, пряча недовольную гримасу в плече. — Ай, ладно, я для вас всё равно шутом останусь до наступления утра. Когда пойдёшь в школу, только попробуй назвать меня всякими своими уморительными прозвищами, Тан, — мужчина строго взглянул на свою раззадоренную дочь, крепко пожимая руку и получая от жены лёгкую улыбку. Хоть её супруг ведёт себя, как шутник и обиженный человек, он благодарен судьбе за то, что у них не случился выкидыш. Об аборте они и не заикались, потому что зачали Тан в любви и понимании. — Договорились, папочка. Ты только папа, а мама только мама, — она чмокнула родителей в обе щеки и поднялась со скамейки, потянувшись и расслабленно выдыхая. Тан прошла несколько шагов, усаживаясь на свободное место рядом со своими подругами, через несколько минут вклиниваясь в беседу. — А вообще, Тан-и толи обозвала тебя стариком с пивным пузом, толи назвала тебя недосупергероем, потому что пёс испугался, — шепнула женщина, хихикнув. — Ну вот скажи, кто испугается супергероя с трусами на голове? Только собаки. — Ты у меня сейчас сама собак распугивать пойдёшь! — сердито шикнул мужчина, нахмурившись. — Я бы посмотрел, как Великая Маргарет танцует соблазнительный вальс с метлой. Прям глаз не оторвать. Вот и представление на вечер, попробуй только не устрой. Громкое и мелодичное пение раздаётся вдали, разнося по обширной территории утренней деревни долгую звонкую трель, сопровождающуюся шелестом листьев и глухим гулом прохладного ветра на фоне смешанных интонаций голосов, смеха и забавных безобидных передразниваний. Это живая природа, живые люди, и такие же живые эмоции, что в душе пробуждается неизведанная энергия нести добро и свет в этот неприветливый мир. Но здесь он словно развернулся передом, приветливо махая ладошкой и улыбаясь беззаботно. Будто не будет больно и страшно. И мир же знает, что ошибается, иначе не заманивал бы так приветливо и ласково, а наивные люди ведутся на ловушку, заманенные непобедимым желанием всё исправить и сделать как можно лучше и пригоднее для жизни. Ждать того самого момента, пока всё начнёт разрушаться и крошиться — невыносимо страшно. Две изящные маленькие птички, размером немного крупнее воробья с неяркой окраской оперения и тонкими когтистыми лапами восседают на прочной длинной ветке дерева, с расползающимися причудливыми узорами на коре. Дерево плавно покачивается под утреннюю колыбельную несильного ветра, а спадающие листья кружат в незамысловатом танце, улетая ближе к людям, или медленно опускаясь на землю. Большая часть животных продолжает отлёживаться на нагретых за долгую ночь местах, прихрапывая во сне, а оставшаяся часть ранних пташек пережёвывают пополненные запасы еды, молчаливо наблюдая издалека или негромко приветствуя на только им знакомом языке. Те две птицы на дереве продолжают петь, зависая в воздухе на месте. Полевые жаворонки, природой вознаграждённые пёстрыми коричневыми перьями и тёмными, блестящими глазами, помогающие им маскироваться в траве и на земле, свысока наблюдают за мельтешащими людьми, такими огромными и шумными по сравнению с ними. Животные — неотъемлемая часть людской жизни испокон веков, важнейшая часть круговорота пищевой цепи. Без их развода и употребления даже самого маленького кусочка некогда живого мяса человечество вымрет, умрёт и природа захватит свои владения вновь. Природа жестоко отомстит людям за все совершённые грехи, но только тогда, когда последний человек, способный дышать кислородом, не падёт замертво. Но в таких деревнях и лагерях природный мир и люди — это два дружных сообщника, двое друзей, процветающие в древнем мире и находящие примирение между друг другом. Сону, притаившись за крепким деревом, вздыхает, с лёгкой улыбкой оглядывая восседающих в большом кругу людей, на секунду задерживаясь взглядом на одном парне с яркой окрашенной макушкой и застенчивой улыбкой. Негромкое «чрр-ик» раздаётся над головой, и парень вскидывает макушку к небу, замечая двух маленьких пташек, пошатнувшихся от ослышавшейся поверхности. Они заинтересованным взглядом моргают, и ещё раз звонко чирикают, прежде чем взмахнуть крыльями и молниеносно унестись на другое дальнее дерево, усевшись поудобнее и склёвывая высушенные перелетающие с дерева на дерево травинки. Ему искренне нравится природа, её потайные секреты, неразгаданные человеком и то, что она может дать взамен неугомонным букашкам — им самим. Всего лишь нужно заботиться друг о друге и не давать в обиду, пополняя и восстанавливая запасы отнятых материалов и источников, и тогда ураганы и непогода их не побеспокоят. У Сону в груди так приятно и тепло становится при взгляде на своих людей. Будто они прямо под сердцем выросли, пригрелись, и чувствуются слишком ощутимо при каждом ударе сердца. Он не успел часы и дни отсчитать, как из маленькой семечки выросла молодая яблоня, с каждым мгновением укрепляя древесную кору и сочные ароматные плоды. И никто не посмеет тронуть его людей, Сону будет вечно оберегать каждого столько, сколько это будет возможно. Только… это всё слишком. Сону еле держится на ногах от слабости, пошатывается и опирается на любые плоскости, чтобы не завалиться и не упасть, а перед глазами ежесекундно пляшут чёрные точки, грозясь заполнить зрачки чёрной непроглядной тьмой, такой мрачной и холодной, пустой. Ощущать это чувство гораздо страшнее, чем остаться одному, потому что разум никто не проконтролирует. Чужаки вторгнутся и беспощадно раздавят, как несчастный приплод. Никто не посмеет смеяться, но и никто не посмеет испытывать беспокойство, потому что Сону, казалось, боли не боится, он с ней наравне шагать должен. Но никто не подозревает о том, что эту боль он с годами в себе укрощал и согревал, чтобы не быть слабым, не позориться. Чтобы не оказаться раздавленным и беспомощным, он принял её тогда, и принимает сейчас. Невольно, но принимает и терпит просто потому, что должен. Сону не выдерживает. Это напряжение день ото дня выносить уже не под силу. Но осталось совсем немного. Немножечко перетерпеть и станет полегче. Только Сону убеждает себя в этом уже три года. Люди опасны. Люди больны. Люди паразиты… Сону слегка зажмуривается и задерживает дыхание, через тонкие пальцы пропуская прохладный воздух. Посторонние мысли вновь забивают ослабевший организм против его воли, и так хочется рассмеяться им в лицо, показать кто здесь смелее, но сейчас это кажется глупостью и ложью, что рассмеяться хочется в лицо себе, добавляя кровавые царапины, коих у Сону накопилось достаточно за такой короткий срок. Он выматывается и так много работает, что не уходит от внимания окружающих. Сону чувствует то слабое предобморочное состояние, как и тогда. «Смотри! Не отводи взгляда, уёбок, если не хочешь оказаться на его месте. Наблюдай и запоминай своими никчемными мозгами, как поступают с теми, кто посмел перечить моему слову. Кто должен получать наказание за непослушание и своенравие.» Сону помнит всё до мельчайших деталей. Это было несколько лет назад, ему тогда было пятнадцать. Всего лишь пятнадцать, но тогда весь его мир с треском провалился в глубочайшую бездну. Он помнит свои разодранные в кровь руки, пощипывающие и трясущиеся, которые не были в силах это остановить. Тогда кровь ядовитыми змеями стекала, пока внутри кислотой, казалось, разъедало органы и кровавой пеленой застилало все тёплые воспоминания об этом человеке. Всё с хлюпающим звуком гнило. Кровь густыми каплями стекает на пыльную землю, скатываясь в комки, а Сону взгляда отвести не может. Никогда не сможет, не позволено. Обкусанные губы раскрыты в немом проседающем крике, но лишь едва слышные хрипы срываются из обезвоженного горла. Всё горит изнутри, выжигает. В глазах кристально-чистые слёзы обоих обездвиженных жертв, и лишь Джэрон, инициатор всея разрушающего события, наслаждается процессом, покусывая кожу на хрупких бледных плечах и жадно вдыхая страх и боль. Он размашисто двигается внутри горячего нутра, рыча и вдалбливая парня в грязный, с древними жёлто-коричневыми невыводящимися пятнами матрас. Парень кричать больше не пытается. Всё теперь потеряло прежний смысл. Его и не будет никогда. Из памяти не выветривается боль от жжения глаз, от непрерывного многочасового наблюдения, грубые шлепки мокрых тел и крики. Голос, зовущий и повторяющийся наяву и отображающийся в голове заученным сигналом. «Не смей перечить и молчать, если не хочешь такого же отношения к себе, Сону.» Он вновь замирает, затаивает дыхание и зажмуривается, прикладывая прохладную руку к щеке. С трудом тянет носом воздух. Головокружение вновь застилает пейзаж, и Сону становится ещё слабее. Тяжёлая мускулистая рука молниеносным ветряным потоком проносится рядом с лицом, грозясь разбить нос и губы и вернуть мальчишку, мечтающего забыться. Сбитое дыхание прямо в макушку заставляет беспомощно сжиматься и закусывать губы, потому что вымолвить не позволено. Сону вздрагивает, инстинктивно сжимаясь. А на самом деле… показалось. Это прошлое, ужасное прошлое. Он открывает глаза и медленно, вяло промаргивается, не дыша. На коже рук свежие натертые мозоли, а кажется словно знакомая сильная рука запястье до хруста сжимает. В ушах звон пощечины. Для него, для Сону. Джэрон готов эти незаживающие синяки и горящие пощёчины дарить на каждодневной основе, словно самый драгоценный в мире подарок. «Прошу… Хватит. Остановись.» — Не думал что ты задержишься здесь ещё ненадолго, — бодрый ненавистно-дорогой голос промелькивает в ушах звоном золотого колокольчика, срабатывающий как сигнал на выключение внутренних переживаний и терзаний. Сону раскрывает глаза и сонно зевает, неохотно повернув голову к подходящему Джэрону. У него задумчивый взгляд, а на губах едва заметная улыбка, что Сону невольно кажется, словно он позабыл обо всех совершенных грехах. — Залюбовался? — Нет, — отрезает Сону, оторвав разгоряченное тело от ствола дерева, на которое облокотился до этого, в действительности залюбовавшись и задумавшись. Но признаваться в этом ему команды не было, тем более он пёс непослушный и невоспитанный, не все команды заучивает и с радостью выполняет. — Люди есть хотят. На завтрак пора, — но так и не сдвигается с места. Ноги отяжелели и с земли не сдвигаются. — Пора, — тянет лидер, прищурившись. — Смотри, они хорошо проводят время без нас и нашей заботы. Большие мальчики и девочки, в силах позаботиться о себе. Может ну их, пойдём соберём ромашки или другие красивые, вкусно пахнущие цветы, погуляем, как раз дрова на вечерний костёр нужны, побольше соберём, — Джэрон незаинтересованным взглядом скользит по знакомым фигурам, отмечая чрезмерную весёлость и энергичность, а после хмуро поясняет. — Пора бы поумерить их пыл, что-то слишком обрадовались светлым денькам. Сону поджимает губы и отводит взгляд, сжимая зубы. Опять всё снова. Всё по кругу, словно не было вечных споров и драк до обморочного состояния, словно не было недельного игнорирования и матерных слов. Словно Сону не пытался это остановить. А лидер, как и всегда, слушать не желает. Действительно, для чего ему нужна верная правая рука? Уж точно не для того чтобы прислушиваться, как к близкому человеку и не решать достаточно серьёзные вопросы. — Ты серьёзно сейчас? — тихо ворчит парень, закатив глаза. Главное не сердиться. Только не злость, злость никогда не приводила к радостным последствиям. — Мы недавно чистку проводили, Джэрон, зачем это повторять? Они в меру счастливы сейчас. — В меру, ты прав. Но знаешь… Все продукты имеют свойство портиться, — от такого ошеломляющего сравнения Сону в замешательстве раскрыл рот, хлопая ресницами. Казалось, за столько лет он перестал удивляться настолько простым и очевидным вещам. — Ты только что сравнил нашу дорогую семью с продуктами, из который ты имеешь право выкачивать жизненно важные соки? — стараясь сохранить удивлённую, а не рассерженную интонацию, произносит Сону, с промелькнувшим бешенство взглянув на лидера. — Семью, которую ты с собственноручно вырастил практически с нуля? Дал им будущее на хорошую жизнь? Ты про них сейчас говоришь? Про продукты, словно наша семья — помойка, подобранная с городской бомбёжки? — Ага, именно про них, — пофигистически ответил Джэрон. — Снова мерзкие крысы завелись, мешающие работать. Они вредят благу, вредят своими безрезультатными слежками и лишними подозрениями. Эти слухи быстро пойдёт по деревне, мой мальчик, — Сону бы отвернулся, зажал уши, лишь бы не слышать это нежное из уст «мой мальчик», потому что Джэрон знает, куда надо надавить чтобы заткнуть рот и дать понять, что мнение в этом случае его не учитывается и перечить не смеет, иначе хуже сделает. Снова. — поэтому нам важно провести небольшую расчистку. И, вроде бы, для всех это привычное дело и люди знают на что идут. Тут не прогадаешь. — Ты тварь, Джэрон. Бездушная и противная до тошноты, — безэмоционально говорит Сону, медленно моргая, даже не стараясь язвить и лживо улыбаться для того, кто эти улыбки наизусть выучил. — И больная, — на правду не обижаются, поэтому старший ухмыляется. Это так забавляет. Сону больше не пытается бороться, он давно смирился и принял эту судьбу. Джэрон тоже, но для выживания угорающего организма простого желания недостаточно. Слишком мало. Нужно стремление с необходимым результатом, пока он способен передвигаться по земле и развито мыслить. — Я знаю, что тебе это не нравится, но у нас нет выбора. — У меня нет сил спорить с тобой, тем более это не поможет увеличить срок до чистки. Делай что хочешь, а я пойду проведаю наших, пока дети и взрослые не начали беспокоиться и искать нас по всей деревне, — Сону делает шаг вперёд, ближе к всеобщему месту собрания и спускается с небольшого склона заточенным прыжком, подняв грязную клубящуюся ввысь пыль. — Не порть нам обоим настроение своими нелепыми капризами насчёт моего управления, Сону, умоляю. Утро такое хорошее, а дел невпроворот, и всем нужно взбодриться и не почуять неладное. Веди себя как обычно, мой мальчик, и всё наладится. Обязательно. Дела сами себя не сделают, а с плохим настроением ты переломаешь половину поселения, разрушитель, — беззаботно говорит Джэрон, спокойно спускаясь с склона и догоняя парня. Сону в ответ мрачно фыркает, явно не смирившись с обстоятельствами, но всё же кивает, потому что другого исхода не останется. — Приказ понят, мой лидер, — беззвучно шепчет нешевеляшимся языком Сону, пересиливая себя. Так отчитываются рабы своим господином. Не хочет он находиться рядом с таким чудовищем, не хочет прикасаться и взаимодействовать с ним. Но ничего не сделаешь, Сону тесно связан с Джэроном и эту связь по щелчку пальцев, тем более при присутствии всей деревни не разрушить. И у Сону есть куча аргументов назвать Джэрона чудовищем. Он плевал на мнение лидера, на желание идти навстречу добрым намерениям, а настроение уже испорчено, что сейчас его с трудом можно исправить. Но так как этот разговор был личной тайной между ними двумя, вновь придётся натягивать беззаботную и весёлую маску, чтобы не вызывать подозрений на ближайшие угнетающие события. В данный момент только его люди способны мнимо поддержать его, даже не зная проблем внутри общины, и знать о том что только что произошло и будет происходить не нужно никому. Не нужно, просто не нужно, и пока есть возможность продолжить сеять светлую и весёлую утреннюю атмосферу, Сону ей с радостью воспользуется. И если с недавних пор маска Сону начала раскалываться по всей поверхности, то Джэрон собственноручно склеивает её обратно, заботливо сцеловывая солёные слёзы, тем самым лишь укрепляя свою ещё больше. И ещё больше давая наивному Сону дать понять, что всё, чтобы он ни сделал, бесполезно. — Ты говорил что хочешь попробовать! Ты сказал это так тихо, но я всё слышала, поэтому настала твоя очередь признаваться. Уже не отделаешься своими «Я не участвую в этом.», «Я не хочу.» или ещё чем-то подобным, я прознала твой замысел, Чонгук, давай колись уже. Через несколько минут они приблизились к людям, долгое время сидящих на местах и ждущих их прибытия. Костёр давно разгорелся и вовсю трещал, из-за чего мелкие досточки отскакивали от общих дров на землю, тлея, а дети слегка испуганно поджимали ноги под коленями, глядя вниз или на родителей. Все сразу обратили на последних подошедших людей внимание и улыбнулись, приветствуя. Джэрон начал здороваться, извиняться за долгое отсутствие и причиненное беспокойство, объявлять что их завтрак скоро принесут, Сону с любопытством и тяжёлой улыбкой взглянул на рассеянного Чонгука, который пытался оправдываться и отлепить от себя налетевшую с обвинениями девочку. Вначале движения были подрагивающими и слабыми, в глазах полное недоверие и страх, и сжимался он весь, желая защититься и отрубить возможность к резким и мельтешащим прикосновениям, и Сону в действительности подумал о том, что у Чонгука может быть неприязнь и страх к людям. В груди разлилось неприятное чувство стыда, что Сону посмел оставить его одного среди большого количества людей, что он виноват, не прислушался к голосу, хотя младший утвердительно заверил его, мол, ничего страшного, ему комфортно и нет проблем, а на деле руки у Чонгука дрожат, и дыхание сбитое, и растерянность через край человеческий перебивает. Девочка продолжает ухмыляться и настаивать на своём. И пока Джэрон и ещё два мощных мужчины ушли за тарелками для людей, те вновь постепенно начали переговариваться. — Я повторяю ещё раз. Не хочу рассказывать о нём, наши отношению слишком сложны, чтобы попросту разглагольствовать о них сейчас, — терпеливо объясняет Чонгук, качая головой. Люди вокруг них заняты обсуждением другой темы, чтобы обращать внимания на небольшой спор между гигантским парнем и маленькой девочкой. — Но ты уже сказал, что знаком с парнем, и у вас начало что-то завязываться, — неизменно произносит девочка, хлопая глазками. Она задумчиво приподнимает одну бровь и надувает губы, прищурив глаза и наклоняясь к нему. — А может ты соврал? — Я не лгу, — наполовину правдой отвечает. — У нас начали завязываться отношения, но это нельзя официально назвать взрослыми начавшимися отношениями. И тебя даже ничуть не удивляет моя нетрадиционная ориентация? — Ничуть. У меня несколько друзей геи, чему здесь удивляться? — навеселе переспрашивает девочка вопросом, не требующим ответа. Она подходит чуть ближе, всё крутясь возле него и не желая оставлять в покое. — А как его зовут? — А это важно? Я же сказал что передумал и рассказывать ничего не буду. Хочешь коровок обсудим? — Не хочу я твоих коров обсуждать, дома наобсуждаюсь, — фыркает девчонка, закатив глаза. — Расскажи о том парне. Хочешь я отойду подальше чтобы не пугать тебя? — Да нет же, я передумал, Лия. Я тебя ничуть не боюсь, — у Чонгука дрожат колени и в эту маленькую ложь никто не поверит. — Всё, хватит, сегодня я снова безмолвен, посижу и послушаю ваши увлекательные истории. Вам наверняка будет неинтересно и слишком скучно, чтобы смеяться или поддержать, — несёт сбивчивый лепет, уже заметно подустав отталкивать назойливую жительницу от себя, поэтому позволил ей усесться рядом с ним и облокотить локти о бёдра, упершись в них подбородком. В нескольких метрах от импровизированных лавочек стоит Сону с местным молодым двадцатидвухлетним фермером с неплохим подтянутым телосложением и втянутыми щеками, которого звали Йоджун в честь умершего дедушки. Он выглядел бодро и свежо, уже приготовившись начинать новый рабочий день. Занимался животноводством и агрономией, и более взрослые мужчины по возрасту хвалили его за доброкачественное и своевременное выполнение возложенных обязанностей, за доброту и милейшее замешательство на лице в определенной ситуации. Парень часто носил удобный рабочий ханбок, одевал резиновые перчатки и рабочие сапоги под конкретные условия работы, широкие штаны, оберегающие от грязи и холода. Сону приостанавливает обсуждение с Йоджуном, решившим поинтересоваться как ему удаётся совмещать личную жизнь с рабочей, как удаётся контролировать огромный поток поступающих дел, и как не уставать при этом до отказа мышц ног, и Сону, как хороший друг, хоть и не ведёт активную личную жизнь, давал неплохие советы, припоминая несколько случаев, когда у него отказывали ноги от усталости и перенапряжения. Но, увидев Чонгука и активную Лию, которая решила по детской наивности познакомиться со старшим новеньким, не замечая его странного поведения, Сону показалось, что ещё несколько минут и Чонгук на всех порах унесётся в сторону леса, спрятавшись в глуши около корявого дуба. — Я впервые вижу тебя здесь, мне интересно будет узнать об этом человеке, тем более взрослые уже перешли на другое обсуждение. Ну давай же, не тяни. Каран-оппа говорил, что никто этого не узнает, поэтому я не вижу причин для стеснения. Пожалуйста-а-а, — тянет девочка, вытянув шею и приластившись к крепкому боку. — Честное слово, я отстану, когда узнаю немножечко о нём. «Уйди, уйди, уйди от меня, Лия, прошу тебя, пока я не оттолкнул тебя.» «Ох, Чонгук-и боится? Наш малыш испугался маленькой девочки, которая решила разузнать у тебя про взаимоотношения с Пак Чимином?» — Чонгук на подкорке сознания слышит ехидный шепот клонов, и сжимается неосознанно, чувствуя как кровь качается по венам и артериям. «А что не так, а? Давай, и нам расскажи. Он никогда больше не появится в твоей жизни, никогда не навестит, не прикоснется. Он станет призраком, всю жизнь некогда живущий рядом с тобой, но теперь он бесследно простыл, и ты никогда не отыщешь его. Это правду ты боишься призвать, Чонгук? То что ты больше никогда в своей жизни не увидишь того, кого полюбил? Жаль поздно это осознал… Глупый.» — Я не могу, Лия, — после минуты молчания беззвучно шепчет Чонгук, задрожав от прохладного ветра. Люди вокруг него стали серыми на фоне появившейся чёрной пропасти, где остался лишь костёр. И никого, кроме руки Лии на своём плече. Беспричинное беспокойство окутало кости и кожу, сковав так, что дыхание стало учащённым, а горло заходилось в беззвучном потоке кашля. Он не мог. Чимин взаправду исчез вот так просто? Сбежал, так и не дождавшись? Чонгуку не хочется терять то, что он по собственной глупости не ценил и принял это только сейчас. Пожалуйста… — Просто… Мне кажется он больше не появится в моей жизни. Никогда. Именно сейчас на Чонгука медленно надвигалась апатия и грусть, которая может испортить всё. Совершенно всё. — Ты добрый, просто боишься чего-то. Это не страшно. Я боюсь оставаться одной на ночь, но мои мама с папой всегда говорят мне, чтобы я звала их в том случае, если страх вновь одолеет меня. И это помогает. Чонгук кивает, слабо улыбнувшись. Какой же он дурак. Внезапно на его плечо ложится мягкая ладошка, и Чонгук слегка дёргается, повернувшись в сторону Сону, который в приободряющем жесте сжал его плечо. В попытке успокоить и подбодрить, мнимо говоря «Не стоит отвечать на те вопросы, на которые не знаешь ответа, или которые сложны для тебя, как этот. Не волнуйся, я всегда буду поблизости, чтобы вовремя оказать поддержку.» Удивительно, как всего лишь одно лёгкое прикосновение может вселить в человека столько надежды и спокойствия. — Я отберу у тебя мистера Чона на несколько мгновений, миледи? — задорно спрашивает Сону, подмигивая девочке. Она тут же вскакивает, несколько раз подряд кивая и напоследок улыбнувшись им обоим, возвращается к своим родителям, с прищуром оглядываясь в поисках лидера. Чтобы проверить когда подоспеет завтрак. Парни одновременно облегчённо выдыхают, и Сону переступает через брёвна, присаживаясь. — Я посчитал нужным тебя выручить. Кажется ты слегка растерялся, Чонгук-а. — Да ладно, — бормочет Чонгук, легонько сжимая штаны в кулаках. — Прости меня, Сону. Я плохой какой-то друг. Не могу внятно отвечать на вопросы маленькой девочки, не могу нормально поговорить с кем-то из ваших и даже свободно перемещаться по деревне, боясь того, что за лишнее движение со стороны меня прибьют, как назойливую муху, — и это его так сильно тревожит, что целое утро он не находит себе места. — Может мне стоит возвратиться домой? — и под словом «дом» он имеет в виду озеро. Не лучшее место пребывания, но на другой исход он и не надеется. — Ты и в правду этого хочешь? — со всей серьёзностью спрашивает Сону, не отводя взгляда от расстроенных глаз парня. В любом случае, если ответ будет положительным, он не станет расстраиваться, потому что видит как Чонгуку здесь некомфортно, как люди ему чужды, и не смотря на то, что эта деревня хранит намного больше секретов, чем можно подумать, Чонгук может чувствовать эту негативную ауру, которая собственно и отталкивает его, не позволяя освоиться как следует. — Нет, — Чон проглатывает неприятный ком воздуха, прикрывая глаза. Он просто хочет найти то, за что душа так цепляется, что её здесь удерживает, словно прикованную, но Сону этого он не скажет. Бред. Безумный бред. — Я хочу побыстрее освоиться здесь и помогать людям, чтобы быть частью семьи. Но у меня не получится, эти надежды были так глупы. Я просто болван. — Ты просто глупыш, который не хочет просить помощи, — Сону расплывается в нежной улыбке, обнажая ряд белоснежных зубов, протягивая руку и пальцами зарываясь в его мягкие разноцветные волосы. Он глядит на парня с нежностью и заботой, так, словно Сону готов притвориться для Чонгука ангелом-спасителем. Фактически он для младшего таковым и является, просто один не хочет признать то, что он не такой уж и «болван», а просто не освоился ещё. — Я и с этим тебе помогу, Чонгук-а. Ты просто подожди немного, мы позавтракаем и я помогу разобраться с работой, хорошо? Сходим куда-нибудь, я помогу прибраться в доме и мы замечательно проведём время. Если я конечно внезапно не вспомню о планах, которые забыл сделать с вчерашнего дня, — он смеётся, а Чонгук ловит себя на мысли, что Сону стало немного легче с ним. Будто Сону сдерживает себя точно также, как и Чонгук. — А тогда ты уйдёшь от меня и бросишь тут блуждать, — ворчит Чонгук, невольно уворачиваясь от проворной руки друга, потянувшейся потрепать его волосы, и ерзая на бревне. Но дозволено ли называть их друзьями, если их отношения натянуты не хуже струны на скрипке? Чонгук не знает. — Сону, я могу задать один вопрос? Возможно он не покажется тебе странным и подозрительным, но для меня он сейчас важен, как никогда. — Ты меня пугаешь, — улыбнулся Сону, заинтересованно склонив голову. — Конечно, что интересует? — Мы стали друзьями? — вырывается из уст с надеждой, а в глазах мелькает страх недосказанности или чрезмерной болтовни. Средь этих зол у Чонгука вечная непрекращающаяся война. Сону на миг хмурится, а Чон поспешил добавить, чтобы парень не подумал что-то лишнее, что Чонгук совсем не собирался говорить. — Ну, в смысле, чтобы не прям лучшими друзьями, но хотя бы немного, чтобы я мог не бояться ходить по общине и разговаривать с тобой при всех, или с лидером… — Чонгук, — остановил Сону, будто младший только что наговорил какой-то глупости. Он серьёзно заглядывает в глаза, вновь легко и радостно улыбнувшись. — Мы стали друзьями, да. То, что мы можем понимать друг друга без лишних слов, лишь по взглядам — это замечательная способность, и я считаю что уже это будет служить показателем того, что мы смогли подружиться. Мы здесь все в общине друзья, не забывай об этом. У Чонгука будто часть непосильного груза с плеч спала. Он расслабился, и не вслушиваясь в разговоры людей, порывисто обнял нового друга, уткнувшись носом в тёплую шею и крепче прижимаясь грудью к груди парня, прикрывая глаза. В объятиях Сону было тепло и так по-родному ново, что на миг, на короткий миг, Чонгук подумал что это Джин. Что Сону мог бы быть ему родным братом, которого сейчас точно также сильно не хватает, как и Чимина. Как и всей его семьи. Но он не может переместиться обратно, пока не узнает причину. Просто не мог себе это позволить. Но он уверен, что здесь не бросят. Забудут — возможно, но пока есть здесь и сейчас, пока этим можно наслаждаться, нужно ценить моменты. Об этом Чонгук всегда будет помнить, сколько бы путей не преодолел. — Спасибо вам всем большое, Сону. Спасибо тебе, — шепчет Чонгук, отстраняясь. — Я постараюсь не пропасть далеко. — Ну ты чего поник, а? Видишь, солнце скоро выглянет и станет вновь тепло, и мы будем рядом. Никто тебя отсюда не прогонит, об этом я самолично прослежу. А теперь выпрямил спину и вклинился в разговоры, чтобы не загружать себя глубокими мыслями. Намёк понят? — с напускной строгостью спросил парень. От Чонгука, который сейчас выровнялся и начал вслушиваться и добавлять что-то в пролетевшие фразы знакомых, хочется умиляться и смеяться. Что Сону и делает, также поддерживая разговор вместе с остальными. Знаете чувство, когда ладони перестают потеть от напускного волнения, и всё кажется не таким уж и страшным, как казалось в начале просто потому, что рядом есть надёжный человек, который всегда поддержит и развеселит? Надеюсь всем это знакомо, потому что Чонгук испытал это во второй раз в жизни после начала перемещений. — Наконец-то идут! — восторженно вскрикивает мальчик спустя небольшое количество времени, подрываясь с места, и без разрешения родителей уносясь в сторону кухни, к медленно идущим мужчинам. Из кухонного помещения и множества тарелок шёл аппетитный запах, отчего не только у мальчика, но и у всех остальных желудок жалобно бурчал и побаливал, требуя приёма пищи, к которому уже привык. Родители, не ожидавшие бурной реакции сына, испуганно ахнули и обернулись в сторону, куда убежал ребёнок, а после, удостоверившись что страх напрасен, развернулись обратно, утайкой переглянувшись и пожимая плечами, мол, это нормально, всё в порядке. Мальчик с аккуратностью, чтобы ничего не разбить, перехватил у взрослого мужчины несколько плоских тарелок, довольно улыбнувшись, а мужчина потрепал того по волосам, промолвив тихое «Спасибо за помощь, сорванец.» Джэрон в одиночку дотаскивал огромного объёма чугунный казан с толстыми стенками, не накрытый крышкой, чтобы недавно приготовленная пища успела остыть. Но один из мужчин, увидев его раскрасневшееся от натуги лицо, вздувшиеся щёки и медленную походку с сгорбленной спиной из-за тяжёлого веса, также поднялся с брёвен и поспешил на помощь, на весу подхватывая кончик толстого длинного полотенца, чтобы не обжечься и успешно донести до назначенного места и прижимая его к казану. Лидер заметно расслабился, с благодарностью кивнув и немного выпрямившись. Спина всё равно болела. Через минуту они подобрались к костру, где неподалеку, возле стенки одного из домов стояла давнишняя тренога, приспособление для подвески казана и больших по объёму посудин, имеющая три ножки и сваренная из гладких и прочных чугунных реек, соединенных наверху. Двумя руками взяв толстую прикреплённую металлическую ручку, они повесили казан на крючок, отчего металлические звенья цепи шумно брякнули и натянулись, удерживая казан на весу. Джэрон упёрся руками на поясе и вытер пот от жаркого пара рукавом кофты, с коротким вздохом развернувшись и доходя до людей. — Спасибо за помощь, — поблагодарил мужчину и мальчика лидер, растянув губы в широкой улыбке. Те кивнули и сели на свои места, устраиваясь поудобнее. Все вскинули на него покорные и восторженные взгляды, вслушиваясь в утреннее обращение перед завтраком. — Этим утром мы все должны потрудиться как следует, чтобы вечером все могли быть свободны и заниматься накопленными домашними делами. У кого возникнут вопросы можете обращаться ко мне, я также с вами буду бегать по лагерю. Разберёмся чуть позже, хорошо? — Джэрон по-доброму усмехнулся, решив не напрягать заспанных людей вопросами и поручениями, поэтому пожал плечами, вскинув руки. — Позавтракаете и решим дальнейшие общие дела, а там разбредетесь и начнём рутину. Женщины, прошу вас, позаботьтесь о ваших мужчинах и накормите их. Всё как обычно, ничего не меняется, просто подождите и всем достанется, у нас достаточно еды. Приятного аппетита, дорогие. Появление Джэрона на утреннем завтраке это одно из редких явлений, поэтому люди радуются и заряжаются положительной энергией на весь продолжительный день. Несколько женщин встают со своих мест, подходя к казану. Взяв несколько больших металлических половников, они начали понемногу, в меру полезной порции для здорового желудка наливать суп в тарелки, отдавая их в руки подходящим людям. Сегодня на завтрак — горячий питательный грибной суп. Нарезанные шампиньоны, отваренное упругое расщеплённое на мелкие кусочки мясо зарубленной курицы, кости с его остатками и зелень всплывают на поверхность. Всплывает образовавшийся сверху жир подсолнечного масла, а от сочетания запахов лаврового листа, моркови, картофеля, нарезанного крупными кубиками, репчатого лука и макарон отделяется большое количество слюней. Люди благодарят за вкусный завтрак и начинают приём пищи прямо на коленях или на положенных на колени тонких досточках. Возможно это неудобно или горячо, но главное то, что они могут провести время вместе и обсудить насущие дела. Но в большинстве случаев завтракают они в приятной групповой тишине, но начавшиеся тихие говоры подростков и детей заставляет взрослых подключиться к беседе. Рядом стоящие стаканы с водой или разнообразием ягодных морсов также освежает обожжённое горло, но люди в наслаждении прикрывают глаза. Им не приходится голодать. А взрослые, совсем как дети радуются пище. Вот оно, оказывается, ещё одно людское счастье. Но неизменный взгляд ледяных глаз заставляет Чонгука оторваться от беседы с молодым парнем, ведающим о конном спорте. Парень, сидящий на противоположной стороне, поселяет в сердце младшего корки покрывающегося узорчатого блестящего льда, достигая похожего эффекта замороженности, как у Тэмина. Почему это так странно? После нескольких секунд блондин отрывает взгляд от глаз и внезапно улыбается квадратной улыбкой, повергнув Чонгука в глубочайший шок. Он моргает, а блондин всё также серьёзен и качает головой, что-то вновь говоря. А в памяти отображаются искренние счастливые эмоции, сменяющимися непробиваемым камнем на лице, и квадратная улыбка с белоснежными зубами, которые Чонгук хочет запоминать всё больше и больше. Но этот парень кажется ему подозрительно отстраненным ото всех, слишком закрытым и притворяющимся. Прямо как и он сам.