Х
25 марта 2021 г., 13:26
— Мы не останемся послушать указания Джэрона? Он же вроде как должен каждому человеку помочь определиться с тем, чем ему заниматься сегодня, — Чонгук растерянно оглядывается и хмурится, поглядывая на Сону, который бодрыми широкими шагами шагает впереди, вскидывая голову и в наслаждении подстраиваясь под выглянувшие солнечные лучи. Он никогда не любил зиму.
— Ну да, — просто пожимает плечами парень. — Но смысл нам стоять и слушать, если я и так знаю чем мы займёмся в ближайшее время? Только время потратим, за которое уже сможем найти несколько вёдер и поприветствовать людей, которые точно также будут работать. Джэрон мне достаточно доверяет, чтобы не контролировать каждое действие. Убил бы, — он фыркнул.
— Это было бы неуважительно по отношению к тебе, — согласно кивнул Чон. — Я и сам могу грубо послать того, кто будет мельтешить перед глазами и раздражать. Ещё и указывать.
— В гневе ты будешь страшен, — улыбнулся Сону. Чонгук не знал с серьёзностью он сказал это или нет, потому что о себе он так не думает. Но надеется, что внушает страх. Вдруг друг подпрыгнул, воскликнув. — О, кстати. На завтраке, пока ты отошёл унести тарелку, я попросил Мэйсона показать наши поля, чтобы ты при нашем отсутствии смог ориентироваться и если что переносить ящики и сажать саженцы. Просто неудобно будет как-то, если ты заблудишься среди полей и случайно уйдёшь в сторону леса. Хоть и среди полей заблудиться трудно, но всё-таки.
— Если учитывать то, что лес многих приманивает своим видом, то это возможно. Спасибо, надеюсь это скоро не вылетит из головы, такое часто случается, — Чонгук с благодарностью кивнул, и прищурился, увидев маленькую кучку идущих людей, среди которых были и девушки, и парни. Они были одеты в тёплые свитера и штаны, чтобы холодный ветер не мешал работе, и дружно направлялись в ту же сторону, куда и они.
— Сначала осмотритесь, а потом присоединитесь к нам, — Сону подходит к напарникам, которые улыбнулись, увидев друга. Эта кучка состояла из десяти людей, таких разных и одновременно похожих. У одной девушки Чонгук заметил проколотый хрящ на ухе, у другой порез около локтя на левой руке, а у одного из парней было маленькое незажившее пятнышко на пальце. Сону поочерёдно протягивал руки к каждому, заключая их в короткий объятия и каждого одаривал тёплой улыбкой, настраивая на долгую работу. Впрочем, все и так готовы.
— Возьмём сразу побольше вёдер в кладовке, чтобы не бегать туда-сюда и начнём, — говорит одна из девушек погроме, Лора, чтобы остальные услышали. — Пошли, — она кивнула двум парням, и те подтянулись, уходя в большое помещение.
— Чтобы без приключений и шишек! — крикнул парень отдалившимся друзьям, Ахён, усмехнувшись. — А то знаю я вас, вернётесь потом с синяками. А вёдра что? Они просто упали. И все были осторожны, — а вслед этой фразе он увидел показанный средний палец, на что Ахён хмыкнул. — Хён, они грубо ведут себя.
— А ты не подкалывай и не вспоминай неудачные случаи, чтобы им стыдно не было при других. Я же не рассказываю твои проколы среди друзей, — улыбнулся Сону качнув головой.
— А надо, посмеялись бы. У меня столько компромата на него есть, вы даже завидовать начнёте, — по-доброму усмехнулся приятель, Минган, кивнув на друга. — Серьёзно, я в то время думал, что со мной живёт бабайка. Нет, ну вы просто его не видели. Вот представьте…
— Ой-й, начались лесные приключения, — замучено возмутился друг на фоне рассказа, закатывая глаза. — Он это всю жизнь похоже пересказывать будет, — Чонгук, которому было интересно послушать в первый раз, заинтересованно склонил голову, и задался вопросом, на самом ли деле это так ужасно, с какой интонацией возмутился друг Сону.
— О Господи, стыд и прах мне, — совсем отчаянно произнёс Ахён, покрутив пальцем у виска. — Позор.
-… представьте, что вы, как ужасно сонный человек, который фактически не соображает, что творит, среди ночи встаёт в туалет. Идёт, и вдруг замечает силуэт человека, сидящего на коленях и преклонившегося в молитве, но не двигающегося. Ещё неизвестно было, держал ли он что-то спереди и в каком виде был. Такая темень была, я даже собственных ног не видел. Прищуриваюсь, дышать боюсь, потому что невольно страшно. За окном, как назло сильный ветер шелестел. Накрутил себя, что человек повесился, уже собирался впадать в панику. Но не успел, потому что сзади среди глухой тишины раздался громкий голос: «Ты чего встал, Минсок? Нельзя выходить ещё, я не закончил.» Я, думаю, всё, смерть и за мной пришла. И ка-а-к поворачиваю голову, оборачиваюсь, уже кулак готовлю для самообороны, но впал в ступор. «Ты с дуба рухнулся, Ахён?» — сказал я недоуменно. А этот придурок выглядел, как кикимора болотная. Мало того, что у него волосы по природе тёмные, с помощью чёрных водорослей, от которых несло тухлятиной, он удлинил свои. Нацепил на себя шкуру медведя, которая не только воняла сыростью, ещё и почти скрывала тело. Лицо сажей обмазал. Тем самым, вместо Ахёна я увидел нечто, похожее на медведя и домового с чёрным лицом. И это, — воскликнул он. — пришло за мной, как смерть с косой среди ночи. Не закончил он, видите ли, — проворчал парень, с недовольством глянув на Ахёна. — «А что такого? Я был слишком громким?» — невинно спросил он тогда, а я внезапно захотел его треснуть. «Ты просто ум потерял. Какую ахинею ты творишь? Ночь на дворе, нам выезжать через три часа!» А нам тогда нужно было съездить в горы с Караном, ему тогда захотелось эпоксидной смолы взять у друга, — пояснил он. — «Это никакая не ахинея, хён. Я подслушал у детишек историю, что если принести в жертву что-то дорогое, то духи вознаградят тебя. Мне ничего пока не нужно было, но я хотел порадовать их. Пойдём, увидишь.» Мы подошли к тому жуткому неподвижному человеку, а у меня мало того, что и так сердце билось быстро, так оно, по-моему, заболело даже. «Это я придумал. Красиво, правда? Надеюсь меня не накажут за то, что я без разрешения выкопал могильную яму. Клянусь, я закопаю его обратно, ты только вдумайся в смысл моих слов!» А я даже думать не был способен в тот момент, — тяжело вздохнул Минган. — Этот молодой парень тоже был вымазан сажей, и лицо, и руки, и плечи. Порванная рубашка валялась около коленей, на которые Ахён его посадил. И самое привлекательное… лозы диких красных роз ползли от паха, по области груди, по тем отвратительным глубоким красным шрамом, плечам и ключицам. Оплетали шею. Ахён разбросал лепестки роз возле коленей. В этом человеке я узнал Дукку, какое совпадение, — горько усмехнулся он. — И выглядело это жутко, как бред сумасшедшего. Но мне тогда показалось, что Дукку счастливо улыбается, преподнося самого себя в жертву. Я молчал тогда десять минут и просто ушёл со словами «Убери это из моего дома немедленно, Ахён.»
— Что случилось с Дукку? Кем он был? — громко спросил Чонгук, с сожалением и взволнованностью взглянув на Мингана. Его эта история поражает до глубины души, и удивляет, потому что это произошло в реальности, а не в жутком сне.
— Он был прекрасным охотником с орлиным и одновременно ласковым взглядом. Всегда выручал, но одиночкой был и не любил компании. Хороший человек, достойный лучшей жизни. Дукку съел медведь, в шкуру которого как раз разоделся Ахён. Мы нашли Дукку в лесу уже умершим. Его грудная клетка со всем содержимым была выпотрошена наружу и полу-съедена. При находке через несколько секунд нас вырвало. В день похорон мы пришли к решению зашить её, прежде чем закопать, потому что Дукку заслуживал хорошего отношения к себе, как к человеку и личности, — пояснил незнакомый Чонгуку парень, заметно погрустнев. Видимо он также не слышал этой ужасной истории.
— Мне хотелось хорошенько проблеваться, но противный ком встал посреди горла, — продолжал незаконченное Минган, поджав губы. Не помешало бы сейчас присесть на что-то твёрдое, потому что ноги начали тянуться к земле. — Ахён через полчаса подошёл ко мне. «Что я должен был осознать с твоих слов, которые ты так и не произнёс?» — спросил я. Мой язык еле шевелился, но проигнорировать Ахёна я не мог. «То что… Эта история хрупкой любви и судьбы, которая не оставила выбора никому из них, Минган. Дети рассказали, что существовали два парня — Ёнг и Дэ. Они были лучшими друзьями со старшей школы, везде находили компромисс и общий язык. Им было хорошо друг с другом. В один из дождливых осенних дней, спустя некоторое время, когда Дэ возвратился с работы, к нему постучался один человек. Парень открыл дверь, и забрал промокшую картонную коробку. «Вы знаете что там?» — заинтересованно спросил Дэ у парня. «Нет. Но человек, передавший мне эту коробку, будет вам однозначно знаком.» — сказал тогда парень и ушёл, не давая расспрашивать себя. Дэ был потрясён тяжёлым весом коробки, но раскрыл её. А потом его стошнило на пол.
— Что там было? — тихо спросил Чонгук, навострив слух. У него плохое предчувствие звенело, а грудная клетка зачала больно зудеть.
— Там была голова Ёнга, — опровергнул тяжёлым неминуемым ударом Минган, поражая всех присутствующих, кто не слышал историю до этого. А кто слышал, те всё равно охнули и опечалились. — Голова, жестоко отрезанная по самую шею. Из его глаз вытекали грязные засохшие слёзы. Всё лицо в принципе было в грязи, будто он пытался бороться. Но не справился, — он прикрыл глаза, качнув головой. — Из его пустых глазниц стекала вниз кровь, и, самое главное, по щекам, доходя до участка шеи, струились лозы роз. Точно таких же, какие разместил по телу Ахён. На коробке была прикреплена записка. «Тебе понравилась такая прекрасная композиция, Дэ? Сочетание любимых превосходных сорта цветов и самого дорогого человека в твоей жизни. Он не хотел делать это по-хорошему, дорогой, поэтому мне пришлось решить всё за него. Возможно это бездушно и дико, но благодаря этой смерти мы сможем прорваться вперёд, чтобы помочь человечеству не вымереть. Ёнг просто был должен нам, он сам клялся, на коленях умолял, чтобы мы помогли. И знаешь ради какой цели он начал жестоко убивать людей на протяжении полугода?» Моё сердце бы уже обливалось кровью, господа, — поделился Минган. — «Чтобы снайперы, которые нацелились на тебя, на твою редкую исцеляющую кровь, не взорвали дом и не взяли тебя в заложники. Тогда бы ты попал в руки наших людей, где бы из тебя потихоньку выкачивали кровь на благо заражённого общества, и вскоре ты бы иссох и скончался от недостатка крови или кислорода. Мы бы использовали от тебя всё возможное, Дэ. Но Ёнг оттягивал это событие как мог. Теперь мы идём за тобой, потому что снайперам нужен ты, а умирающим людям жизнь.» У Дэ не было времени думать кто мог совершить сей дикое представление, о котором он вообще известий не получал, потому что в следующий миг его оглушили, и он упал в обморок.
— Но почему Дэ был в не в курсе всех происходящих событий? Неужели они совсем не выбирались из дома и не общались с людьми? — задумчиво спросила девушка, а Чонгук перевёл на неё свой взгляд, утвердительно кивнув. У него такой же вопрос.
— Почему? Общались и жили не только личной, но и общественной жизнью. Просто заражение происходило в другой стране, откуда ни слуху ни духу. Это была словно необитаемая глушь. Но Ёнгу как раз таки полгода назад пришло письмо со словами о том, что он должен делать для того чтобы охоту на его парня прекратили. А Ёнг не рассказал потому, что боялся за то, что если он проболтается то станет только хуже, — сказал Минган. — Это в любом случае стало бы известно. В ту ночь на улице… Ахён сказал мне спустя минуту молчания «Но оказалось… что этот рассказ вовсе не принадлежал детям.» — усмехнулся он. «Это придумала моя больная голова и глупое сердце.»
Тяжёлые вздохи поразили воздух, и девушка поежилась, закутываясь к кофту.
— Так получается этой эта история не настоящая, а выдумка? — подбадривающим тоном спросила она, склонив голову.
— Да. Я тогда хотел донести до Мингана то, что ради безопасности своей любви человек сделает всё возможное. Это благородно, а особенно то если приходится рисковать самим собой, — сказал Ахён, тепло улыбнувшись, чтобы друзья не грустили. — Возможно у меня слишком богатая фантазия, чтобы рассказывать такие истории людям. Мне тогда было одиноко и грустно, и подумал о том, что приносить самого себя в жертву было бы непростительно и жестоко для близких людей, но почтить память для себя же… странно, но мне помогло, — он выпустил неловкий смешок.
— Это определённо странные вещи, которые ты мог бы придумать для занятия по ночам, — хмыкнул парень. — Серьёзно, ты не мог бы пойти пасти коров или скосить траву? Да даже дом построить, элементарно, а не расстроиться из-за собственной истории и провести какой-то ритуал.
— Это было бы слишком просто для меня, — рассмеялся Ахён.
— Вы чего там застряли, копуши? Опять устроили семейный кружок жутких и романтических историй? — насмешливо спросил один из парней, Мок, который ходил с Лорой за вёдрами. Они уже стоят поодаль от остановившейся кучки друзей, возле широкого зёлёного поля с огромным множеством хаотично взросших деревьев, на которых уже появились созревшие плоды. Они шелестят под потоками ветров, и становится так хорошо, что хочется просто пойти прогуляться, наслаждаясь погодой. Но отлынивать от работы никто не любит.
— Идём-идём! — в ответ крикнула Эллен, возмутившись. — Что уже, поделиться историями нельзя по-вашему? Пошли, а то завозмущаются и весь день припоминать будут, — она кивнула в сторону поля, и остальные вздохнули от безысходности и потянулись следом.
— Твой друг собирается здесь появиться? — обращаясь к Сону и не сдвинувшись с места, спросил Чонугк, выгнув бровь. — Или предпочитаешь стоять здесь и бездельничать?
— Наверное он занят или позабыл, — произнёс парень. Он не любил задерживаться сам, везде и всюду поспевая, а то и обгоняя список собственных дел, и не любил когда это делают другие. Но обвинять друга за это он не станет. — Я без понятия, Чонгук-а. Джэрон мог поручить Мэйсону другие дела, или он сам нашёл другое плодотворное занятие, и, возможно, подошлёт кое-кого другого, чтобы помочь. Подождём и увидим. А пока пойдём начинать, посмотрим какие ягоды нужно собрать в первую очередь, — Сону вышагивает вперёд, а Чонгук следом, не хочет отставать.
Несколько лет назад пустое посадочное поле служило местностью для развлечений и различных игр, но с увеличением людей в деревне пришлость использовать эту площадь для посадки. Так поле превратилось в плодовый сад, занятый многолетними плодовыми насаждениями. Он разделён невысоким деревянным забором на небольшие участки, где в каждой секции выращиваются фрукты, ягоды и орехи. Зимой это привлекательное и цветущее место превращается в мёртвый пустынный лабиринт с дрожащими оголёнными деревьями, но с началом весны всё заново приобретает свои оттенки. Впрочем, для каждого времени года у каждого человека выстраивается своё видение местности, у может быть, зимний пустынный лабиринт кому-то покажется привлекательнее чем летняя и весеняя зеленолистная территория. Копошащиеся люди вытягиваются ввысь, осторожным движением срывая мягкий плод.
Всего три отдела, занимающие эти поля: деревья черешни, смородины и абрикосов.
Плоды черешни сладкие, плотные, по форме шаровидные или сердцевидные, по окраске расходясь на редкие светло-желтые и частые, тёмно-красные. Светло-зелёные листья длинной и овальной формы прочно держаться на ветвях и отрываются руками, иногда вместе с косточкой. Сочные абрикосы желтовато-красного цвета, в очертании округлые, или обратнояйцевидные, с продольной бороздкой. От фруктов исходит приятный сладковатый запах, который хочется поскорее испробовать и ощутить на языке, зажмурив в удовольствии глаза. От этих мечтаний дети разговариваются, собираясь хорошо провести время на пикнике и отдохнуть. Конечно, взяв с собой одного или двух взрослых по их желанию. Смородина может представлять собой как и кустарник, так и раскидистое дерево. У них в лесу предостаточно кустарников со смородиной, но именно на поле взращено множество деревьев. Листья имеют тёмно-зеленый окрас с зубчатой кромкой, а душистые плоды, нередко чёрно-бурые, с глянцевой кожицей или зеленоватые срываются легко. Если сказать коротко о собирательстве ягод — это занятие простое и несложное, позволяющее отдохнуть и насладиться погодой, но вскоре, когда сильно вымотаешься это поднадоедает, но это задание должно быть выполнено в кротчайшие сроки.
Под ногами ползают черви и мелкие букашки, ничуть не мешающие. Людей здесь оказалось намного больше, чем предполагалось. Некоторые люди, видящие их раздаржённо откидывают вредителей, а некоторые завороженно засматриваются на мелкую живность. Но дети в основном боязливо верещат, испугавшись сороконожку или двухвостку. На бабочек же они любуются, поражаясь их цветастой красоте.
— Наверное стоило вместо железных и пластиковых ведёр брать плетеные корзинки, — призадумавшись, сказал Мок, выпрямляясь. Он положил мягкий абрикос в наполовину заполненное ведро к остальным абрикосам, подобранный с земли. Черви их не успели сожрать, значит фрукт не испортился, а это хорошо. — Как думаешь, Эллен? Или оставить всё как есть?
— Хм-м, ну, я не замечала что у нас есть много корзинок большого объема. А так как фруктов много, это считай с каждого отдела и дерева больше ста штук, то в корзинки ничего не поместится. Вёдер много, и бочки есть, но их надо отнести к Джэрону и спросить куда их ставить, потому что я не помню где они стояли в прошлом году, — рассуждает девушка, продолжая подбирать с земли плоды.
— А если повесить корзинки на руки тем, кто на лестницах стоят? Им ведь легче будет. Мы просто будем забирать наполненные корзинки, высыпать в ведро, и отдавать их обратно, чтобы лишний раз не спускаться и не горбиться, как мы, — предложила один из неплохих вариантов Рут, оценивающим взглядом оглянув озадаченных друзей.
— Да, хорошее решение. Только чур высыпать корзинки будут те, кто рядом находится, а то пока мы пробежим, так и день закончиться успеет, — хохотнул Мок. — Надо сразу узнать у Джэрона про место и принести больше вёдер и корзинок. Есть добровольцы пойти со мной?
Две девушки переглянулись, улыбнувшись.
— Точно не мы.
— Иди зови кого-то другого, ну тебя, таскать столько вещей.
— А я думал вы за меня, предатели, — притворно-огорчённо вздохнул парень, и, лениво переставляя ноги, поплёлся в сторону других образовавшихся мини-кучек людей, точно также занятых сборкой. Мок решил не маяться ерундой и тратить время, и пусть сейчас это будет выглядеть нелепо и смешно, он остановился и громко крикнул, взглядом проходясь по сгорбленным или вытянувшемся фигурам жителей. — Кто хочет пойти со мной поискать Джэрона и принести вёдра и корзинки? Смилуйтесь и составьте бедному одиночке компанию!
Люди начали растерянно переглядываться между собой, вытягивать шеи в поисках положительного ответа, пожимать плечами, растянуто и лениво говорить «Не-е-е-т, не хочу, не пойду.», усмехаться, потому что от сада до деревни приличное расстояние и топать пятнадцать минут, а если учитывать груз вёдер и корзин, то это сложновато.
— Не хочешь пойти? — тихо спрашивает Сону, переглядываясь с Чонгуком, который усердно собирает черешню, прочно стоя на высокой деревянной стремянке с широкими ступенями. Она вдавлена в твёрдую землю, но видимо недостаточно, потому что ножки всё равно проваливаются и тянут его вниз всё больше и больше с каждой минутой. Чонгуку предлагали железную лестницу, но он по неизвестной причине отказался. Просто наугад выбрал. Сам Сону также стоит на такой же деревянной стремянке и собирает ягоду с другого дерева.
— Я бы пошёл, но уже начал собирать. Не знаю, найдутся люди. Только не считай это за простую лень, — Чон мельком кидает на него извиняющийся взгляд, но помалкивает, не считая нужным напрямую говорить «Прости.»
— Я уже убедился что ты не станешь отвлекаться от работы, так что не волнуйся, осуждать не буду, — добродушно хмыкнул парень.
Среди гула переговаривающихся голосов, так и не услышав утвердительного ответа спустя минуту молчания, Мок уж было начал расстраиваться и принимать судьбу, разворачиваясь чтобы уйти одному, но внезапный решительный голос заставляет остановиться и обернуться.
— Я иду, постой, — миловидный парень по имени Кандэ с копной рыжих кудряшек, которые забавно подскакивают вслед за ним и рассыпчатыми родинками на лбу выглядывает из-за широкого вишнёвого дерева, будто шпион, вылазиющий из-за укрытия. Он махает поднятой рукой, чтобы его заметили и неуклюже переступает через спины людей, неловко улыбаясь и извиняясь. Он поспешно выравнивается с Моком, решительно кивнув и ступая назад, откуда они и пришли. — Хух, пробрался. Столько народу, причём большинство взрослых, а не детей, как и обычно. Это странно, но так даже лучше.
— Может быть работа в деревне решила закончиться и они перешли на открытую местность, не знаю. У каждого свои причины, — он пожимает плечами, продолжая путь.
Рядом со взрослыми мельтешат дети, иногда отвлекаясь и разминаясь, чтобы не перетянуть затёкшие мышцы. Они могут уходить за водой, посидеть за земле, рисуя забавные узоры, животных, домики, и всё, что взбредёт им в голову. Могут играть в недолгие игры, считалки и догонялки, но сами понимают, что чем раньше они отдохнут и вернуться к надоевшей работе, тем быстрее они освободятся. Все дети неусидчивые и нетерпеливые, но большинство из них терпеливо молча срывают плоды или переговариваясь, но точно не жалуясь на усталость.
И спустя час кропотливой работы, когда Мок и Кандэ давно успели вернуться с пластиковыми и алюминиевыми вёдрами и корзинами, уже наполненными и несколько раз унесённые в большой амбар по решению Джэрона, раздаётся знакомый голос, которого Сону всё это время ждал с нетерпением. Но был он запыхавшийся и слегка потерянный, что заставило парня нахмуриться и оглянуться в поисках светловолосой макушки, приближающейся к их отделению с черешней.
— Хён! Наконец-то я нашёл тебя, — воскликнул красноватый парень с отдышкой от долгого бега, хоть и лёгкого, закатывая глаза от подкашивающихся ног. Он поднял указательный палец вверх, прося подождать минуту, чтобы сердце успокоилось. Сону напряжённо ждал. — Я пол деревни оббежал, а ты даже не предупредил что собираешься собирать ягоду. Как так?
— Это внезапное решение, — оправдывается парень, держась за ручки и спускаясь. — Прости что заставил тебя побегать. Зато подтянешь форму, хотя ты и так отлично выглядишь, — он по-доброму усмехнулся, а после вновь стал серьезен. — Но ты выглядишь не очень. Ты точно кото-то помимо меня не искал?
— — Нет, просто надо чаще заниматься спортом, — махнул рукой Мэйсон. Он не любил когда люди беспокоятся по пустякам. Это заставляет его нервничать больше обычного.
— Так где ты был? Я конечно не во всём хорош, но если дел накопилось достаточно много, ты мог попросить моей помощи, или напрячь кого-то другого, всё-таки мы должны помогать друг другу. Почему ты этого не сделал? — допытывает Сону, иногда поглядывая на напряжённого Чонгука, который стал собирать ягоду чуть медленнее, но по-прежнему не встревающего в диалог.
— Да там пустяки, просто накопилось много. Решил помыть лошадей, но потом пришлось их вывести прогуляться, чтобы высохли, и попросить о помощи Юну, чтобы приглядела. Потом убрался в стойлах, чтобы они спали тепло и спокойно, но заработался и отдохнуть не успел, как вспомнил о твоей просьбе. Сразу подорвался. Оставил Кюн одну, надеюсь не обидится, — лепечет Мэйсон, активно жестикулируя и постепенно успокаиваясь.
— Не переработайся сегодня, договорились? — Сону сам это каждый день делает, но это никого не волнует.
— Ага, — кивнул парень, практически не взяв во внимание сказанную фразу, а Сону то заметил, но промолчал. А обижаться он не хочет, хорошее настроение. Мэйсон мнётся. — Так… кому там именно экскурсию провести?
— Чонгуку. Я рассказывал о нём немного, — кивнул на парня Сону, а сам вновь поднялся по лестнице, продолжая сборку. Мэйсон пожал руку Чонгуку в знак приветствия и двое поспешили развернуться, начиная отходить, как Сону негромко добавил: — Как закончите возвращайтесь, ягоды много.
Кинув сдержанным голосом «Обязательно.», парни удаляются. Они спускаются с небольшого холма, на котором и разместился сад, стараясь обойти торчащие и никому не нужные кусты, с каждым шагом отдаляясь от множества людей, и сворачивают в другую сторону, на север. На юге, несмотря на стену, также растут растения и кустарники, но туда пока не надо. Неспешно идя, они вслушиваются в чириканье птиц и шум листвы, что позволяет расслабиться и провести время с пользой.
— Пожалуй… самое близкое отсюда это поле с дикими мандаринами и лимонами, а там следующим могут попасться фасоль, чай, хлопок. У нас вообще много чего взращено, есть и лекарственные растения, и антибактериальные травы, но они раскиданы по площади деревни, а оббежать всю деревню, как я недавно, мы не можем. Сегодня ограничимся малым, а при следующей встрече или по воле случая посмотрим. Всё равно на одной территории живём, — повествует Мэйсон, говоря спокойным голосом. Он дружелюбно не пытается докапываться по самую душу, и молчание его не напрягает, а если и напрягает, то он умалчивает.
— Я смотрю вы практически ни в чём не нуждаетесь и хорошо обустроились за много лет, — негромко говорит Чонгук, засунув замёрзшие руки в карманы штанов.
— Не без проблем, конечно, но всё же мы справились благодаря усердной работе, — соглашается парень. — Думаю ещё хорошо, что Джэрон не ворчит как старый дед со своей устаревшей моралью и не внушает нам своё мнение. Работать заставляет, но это нормально. Как же мы иначе будем питаться? Вдруг однажды проснёмся макаками, которые не петь ни кукарекать не умеют. Даже покормить сами себя будем не в состоянии.
— Почему же? Макаки могут самостоятельно поесть, они не такие недоразвитые, как ты думаешь, — улыбнулся Чонгук, беглым взглядом скользя по профилю парня. «Красивый.» — отметил про себя он.
— Я знаю. Просто я о том, что мы может быть даже не сможем нормально мыслить и связно говорить. Как какие-то черви. Они ведь только и делают, что ползают, едят, и кормят собой других животных. Омерзительно, — сморщил нос Мэйсон. — Это конечно всё естественно… но я бы не смог принять то, что если бы меня начали пожирать другие люди. Это бесчеловечно.
— Тебе выбора не дадут, — усмехается Чонгук. — Каннибализм — хищничество. Вот что омерзительно. Он не спросит тебя о том, будет ли приятно или больно, отравлена ли твоя кровь или вообще, может ты против. Накинется и начнёт откусывать, а то что ты верещать начнёшь, как последняя девчонка, ему вообще не до этого будет. Главное выжить и питаться. А они, наверное, уже человеческую еду не смогут есть.
— Люди с продуктами не сравниваются, если ты нормальный, — фыркнул парень.
— А кто сказал что они нормальные? Кто сказал что я нормальный?
А Чонгук ненормальный в действительности то, по сути.
— Никто. Значит кто угодно может оказаться ненормальным? Безумцем.
— Безумцем. Конечно, любой человек, — соглашается Чонгук, кивнув. Возможно так и есть, он ненормальный. Жалкий безумец. Но от слова «жалкий» он хочет избавиться навсегда.
Через несколько минут и пройденных километров они проходят мимо ещё одних полей, где также рассажены массивные деревья. Фруктовое деревце одного вида достаточно невысокое, с раскидистой кроной, имеет средней толщины коричневый ствол, а ветви не имеют колючки. Тёмно-зелёные широкие листья, привлекающие взгляд, плотные по структуре и имеют небольшие крылышки в области черешек, покачиваются на ветру. Шаровидные плоды дерева с тонкой оранжевой кожурой выросли до диаметра шести сантиметров, и Чонгук, возможно, будет прав если люди скоро поспешат и на сборку мандарин. Среди обычных мандарин есть «пухлые», кожура которых практически не соприкасается с мякотью, а имеет воздушную прослойку.
— Возможно мы не опытные садоводы, и не так хорошо умеем выращивать растения, но мы стараемся соблюдать все условия, — говорит Мэйсон, проходя мимо рядов деревьев. — Мандариновым деревьям ограниченное количество света и свежий воздух. И если со светом у нас могут возникнуть проблемы, то с воздухом их точно не будет, — усмехается он.
— Да ты прям очевидец, — также усмехнулся Чонгук.
— Записываемся на сеансы и не забываем платить, — подмигнул парень, улыбнувшись и подыгрывая. — А если с настоящими деньгами будут проблемы, можешь приносить мне листочки или свежеиспечённые булочки. Райское наслаждение, — он невольно проглотил скопившуюся слюну от упоминания вкусных изделий слюну.
— Мне по вкусу больше рисовые шарики на палочке под сладким соусом. Пробовал?
— Попробую. Звучит уже вкусно. Так вот, — он прокашлялся. — Мы столько лет наблюдали за этими деревьями и сделали выводы, что мандарины зреют очень медленно, от цветения до созревания плодов проходит восемь-десять месяцев. Обильное цветение всего лишь один раз в год, представляешь? А мне так они нравятся, — Мэйсон надул губы уточкой, словно обиженный.
— Кому же не нравятся мандарины? Они любимы всеми.
— А откуда ты знаешь, может кому-то мандарины и не нравятся?
— Тогда я прогадал, — хмыкнул Чонгук.
— За наблюдением у нас были выделены отдельные люди. Как рыболовы, только садоводы. Они рассказали что после того как прошло три года дерево начинает приносить плоды. И однажды мы нашли хороший способ ухаживать за деревом, и знаешь что? — он с заинтригованным взглядом посмотрел на Чонгука, который кивнул, мол, продолжай. — В течение года нам удалось получить более пятидесяти фруктов! Это поразительно. Качественная работа может положительно сказываться на результате.
— Это жизненные условия, а как иначе?
— Говоришь как умник, — это не прозвучало оскорблением, скорее наоборот, поэтому Чонгук просто выпустил смешок.
— Я не умник, просто со своим видением мира. У каждого он свой, определенный. Со своими красками, законами и моралью. И кто тут ещё умник у нас? — он с озорством прищурился, подпихнув друга в бок. — Заумная ходячая энциклопедия.
— Да ну тебя, я просто наблюдательный, — проворчал Мэйсон, надув губы ещё больше.
— Не смущайся. Мы все тут «просто». Просто люди, которые стараются хоть как-то выделиться в мире.
Вскоре они достигают сада из лимонных деревьев, которые выше на несколько метров, чем мандариновые. Чудесный аромат цитрусовых, смешанных ещё и с мандариновым запахом, окутал лёгкие и перенёс Чонгука в самое начало этого времени, когда он едва чувствовал собственные ноги. Тогда он увидел кожурки Наён, и было бы в действительности неплохо купить ароматизированные свечи при возвращении домой. Лимонное дерево с глянцевыми кожистыми листьями с верхней стороны, которые при солнечном свете было бы видно красивее, и матовые с нижней, на коротких черешках пошатываются и шелестят. Цветки одиночные или парные, некрупные, с пятичленным венчиком. Разновидность лепестков варьируется от чисто белой и слегка кремовой, снаружи розовой. Они сильно отогнутые, голые, с тонким нежным ароматом. Этот аромат напоминает Чонгуку то, что он в безопасности. Что он дома.
Но в своей безопасности он уже давно не уверен. Этому чувству он точно доверился.
— Кажется я слишком наивный, раз размечтался чтобы лимон уже вырос, — грустно сказал Чонгук, не останавливаясь. Будь он дома, он бы не заморачивался и купил все нужные продукты в магазине, но здесь людям мало того что приходится выращивать всё самим, так ещё долго ждать и подстраиваться под погодные условия. Терпеливости и умственности им не занимать.
— Мне бы тоже сейчас хотелось бы выпить чашечку горячего чая с долькой лимона или поесть вкусного лимонного пирога, — соглашается Мэйсон, вздохнув. — Мы должны дождаться. Дерево цветёт сейчас, весной, а плоды обычно созревают осенью.
— Вы пробовали выращивать их не в древесной, а в в кустовидной форме? Это же возможно и легко устраивается.
— Пробовали. Вообще, — он нахмурился, но выглядело это так, будто скривился, съев наикислейший продукт. — это прихотливое растение, требующее особого ухода. Раньше мы выращивали деревья в жарком климате, иногда он был сухой, иногда он находился прямо под солнечными лучами. Было холодно. Резкие перемены климата и ухода сразу отразились ухудшением самочувствия лимона. Листья спадали, а после деревья и гибли. Мы были так глупы.
— Возможно у вас было слишком мало опыта? Когда люди учатся то совершают множество ошибок, после которых и могут обвинять себя, и могут находить положительные стороны. Вы, стало быть, были неопытны и тоже учились. Всегда нужно пробовать что-то новое, и думаю совершать ошибки — это важно, чтобы в последующем был эффективный результат, — Чонгук слегка улыбнулся, попытавшись приободрить.
— Да не сильно то и похоже было на этот эффективный результат твой, — ворчит парень. — Долговечность лимонных деревьев достигает сорок-пятьдесят лет, нам рассказывают это уже старшее поколение. Мы тогда все рты поразевали от удивления. Но взяли и все деревья угробили. Боюсь вот это, — он кивнул на сад. — Тоже ничем хорошим не закончится. Бред какой-то. Ладно, Бог с ними, с этими деревьями, но хоть кусты выжили и живут до сих пор. Те кто поближе живут к лесу особенно следят за этим. К осени уменьшаем полив, только после высыхания приходится смачивать землю. На первом году удаляли все деформированные, растущие внутрь, слабые веточки, чтобы сформировалась крона.
— Но что если крона не сформируется? Дерево сломается?
— Может и сломаться, но это в худшем случае, такого ещё не происходило, — задумывается парень, вспоминая все посаженные деревья, не учитывая тех садов, рядом с которыми они проходят сейчас. — Если не делать обрезки, которые как раз таки нужно начинать сейчас, то дерево одичает буквально за несколько лет, и работы прибавится. Это будет нечто, и все получим по рукам за невнимательность.
— Джэрон настолько сильно строг с вами? — тихо спрашивает Чонгук, боясь что кто-то может подслушивать и контролировать речь, которую произносить нежелательно.
— Не то чтобы настолько жестоко. А что хорошего, когда деревья умрут? Мы снова будем голодать. А этого никто не хочет, поэтому мы мысленно напоминаем себе ради чего такая непосильная работа, — терпеливо объясняет друг. — А вообще крону нужно делать для получения равного количества питательных веществ, укрепления основных веток и формирования крепкого скелета. За этим уже следует улучшение состояния коры, продление периода плодоношения, и повышение вкусовых характеристик плодов. Деревья не заболевают. Работа усердная, но зато вон сколько положительных факторов на лицо. Ради этого и времени и сил не жалко.
— Но подожди-ка, раз у вас были неудачи в выращивании кустарников на свежем воздухе, тогда почему вы не попробовали растить их в других условиях?
— Вот именно что мы всё перепробовали, Чонгук-а. Только это делали не совсем мы, а больше подростки в школе. Они выделили комнату под посадку растений и некоторых экспериментах над ними, — при таком грубом обращении парень скривился, нисколько не одобряя. — Ну, знаешь… попробовать действие нового удобрения, опрыскивателя или реакции животного. Всякое было. Но мне эти эксперименты совсем не по душе. Тогда хёны приходили и наспех рассказывали, как дети восторженно сообщали свои полученные наблюдения. Так, для лимона нужно дополнительное досвечивание — особенно ранней весной и осенью. Ты знал? Я вот нет, и был удивлён. Для лимонов нужна повышенная влажность, своеобразный душ и опрыскивание листьев. Вода должна быть отстоянная, комнатной температуры. Можно даже с дождевой управиться. И если в чём-то немного ошибиться, то всё — наши лимоны кончатся.
— А некоторым людям доверять посадку деревьев опасно, они же невнимательные и рассеянные, — добавил Чонгук, вспоминая неуклюжесть многих парней, которых он здесь наблюдал. Некоторые вёдра с зерном опрокидывали, споткнувшись о камень, тарелку с супом. Да что там, сам вспоминает как чуть не упал, но Сону вовремя подхватил его, несмотря на занятость рук. — - Гляди отрежут лишний лист, а там погибнет всё.
— И то верно. Главное не кричать на них ещё больше, а то стушуются и вообще уменьшатся. Ненавижу слабонервный характер, но мы это не решаем. Матушка-природа сама определилась, — он беззаботно пожал плечами, а после подтянулся, увидев заканчивающийся ряд лимонного сада. Он вскинул руку, показывая на дальний забор.
— Гляди, прошли уже лимоны. Во-о-н там фасоль, — он показал указательным пальцем на дальние длинные вьющиеся стебли с листьями, на котором висели стручки, различающиеся по длине. Зёрна имеют овальную форму, а по окраске варьирующуюся от тёмно-лилового и красного до чёрного. — которую тоже нужно собрать, потому что это ранние сорта, причём именно кустовые. Они созревают через два месяца после посадки. Мы хорошо позаботились о них, — Мэйсон улыбнулся, гордый качественной работой.
— Ты случайно не изучаешь ботанику? Столько знаний о растениях, они пригодились бы. Мог бы детей обучать и делиться этим со взрослыми, — замечает очевидное Чонгук, любопытно склонив голову.
— Вполне возможно. Но честно… я не задумывался об этом, не знаю, — он выпустил неловкий смешок, пожав плечами. — Для этого нужно знать намного больше, нежели что я знаю сейчас. Но я подумаю об этом предложении. Думаю надо будет рассказать Сону, когда появится минутка свободного времени. А пока они собирают ягоды я не хочу грузить их такой сложной информацией, это будет выглядеть нелепо.
— Да, скорей всего. Лучше обсуждать жуткие выдуманные истории ваших общих друзей, — фыркнул Чонгук, двинувшись дальше. — Что там следующее?.. — он прищурился, ускоряя шаг, чтобы поскорее закончить с этим всем и вернуться за работу. — Чай?
— И хлопок. Это всё находится рядом друг с другом, чтобы походы были быстрыми и не занимали много времени, — Мэйсон проводил спину друга внимательным взглядом, который воровато оглядывается, рассматривая и запоминая расположения кустарников, и двинулся следом.
Пройдя недалёкое расстояние, Чонгук начал удивляться ещё больше и хмурится, потому что на глаза не попались ни кусты, ни деревья, но голос Мэйсона, поспешно сообщающий что подходящее время для цветения чайного куста и деревьев ещё не пришло, он расслабился и пригнулся, упираясь руками в худые коленки с подзажившими синяками, и внимательно рассматривая предположительно чайные кустарники. Кустарниками это назвать можно было с трудом. Гибкий и корявый ствол не доходил до длины и двух метров. Кора гладкая, тёмно-коричневая, но благо не отслаивающаяся, находясь в процессе роста. О деревьях речи и не шло, их вовсе не было.
— Мы точно сейчас чайные деревья и кустарники рассматриваем, Мэйсон? — неуверенно уточнил Чон, косо глянув на него и выпрямляясь. — Просто… тут же вообще ничего нет.
— А что ты ожидал увидеть? — по-доброму усмехнулся парень, хмыкнув. — Рано ещё, я же сказал. Чай цветёт с августа до поздней осени, а плодоносит в октябре — декабре. А сейчас что? Почти май, конец марта. Проще говоря весна. Конечно здесь ничего не будет. Вообще, голым это растение быть не должно, но видимо из-за сильного ветра они опали. В прошлом году оно отлично выжило, мы засушили листья и пили чай весь год. В этом году поступим точно также, — он утянул Чонгука дальше к хлопку, но о чае не перестал рассказывать. — Чай схож с лимоном, его тоже можно назвать достаточно прихотливым. Также требуется тёплый климат с достаточным количеством влаги. Одна морока.
— Бедные люди, мне уже за вас страшно становится. Вы же не сможете сразу за стольким проглядеть, — печально покачал головой Чон. В действительности, это так трудно.
— Всё в порядке, мы привыкли за столько лет находиться в активном рабочем режиме дня, — отмахивается Мэйсон, не считая проблемой похоже, постепенно вырабатывающуюся хроническую усталость и вечное беганье по деревне, чтобы за всем вовремя проследить. — Нас же много. Мы прерываемся на отдых и выходные, на разговоры, что помогает нам отвлечься и не думать о каждодневном объеме. Так что не забивай свою маленькую мозговитую головку всякими переживаниями, — он заботливо погладил Чонгука по волосам, а в ответ он хмыкнул.
— Надеюсь вы следите за собственным здоровьем в вашем активном режиме, — он передразнил старшего слегка писклявым голосом, давая понять что он невольно начал по-настоящему беспокоиться, но преподносит это все в форме шутки.
— Конечно, всё пучком.
— У вас на сушку чая отбираются отдельные люди или в принципе без разницы?
— Без разницы, главное чтобы это были не маленькие дети. Подростки и люди постарше отлично справляются, если им всё подробно объяснить и несколько раз проследить за процессом, что-то поправлять и помогать, — откровенно говорит Мэйсон, качнув головой. — Обычно чай изготавливают по определенным шагам: валяние листа при примерно сорокаградусной температуре, чтобы чайный лист размягчился, скручивание вручную, при котором выделяется часть сока, сушка и резка, сортировка по размеру чаинок. Возможно ещё внесение добавок для вкуса и здоровья, например жасмина, лилии, которых отыскать и вырастить — это постараться надо, ромашки, смородины и корицы. Много чего добавляют по вкусу, для перечисления не один час понадобится, — он улыбнулся. От упоминания чая в душа трепещет, потому что он на вкус приятный, горячий и тёплый, от которого можно согреться. — После добавления добавок по усмотрению каждого мы упаковываем их в ящики или мешочки, на сохранение, а там решаем куда это всё разместить. Обычно это лежит у одного человека где-то в шкафу, или у всех понемногу.
— Искусство изготовления чая тоже имеет своего рода удовольствие, — задумчиво произносит Чонгук. — Мне бы понравилось этим заниматься. Но это тоже усидчивым надо быть, и нужно знать где эти все добавки искать, они же под ногами не валяются.
— Думаю собирать добавки намного приятнее чем изготавливать чай, — улыбнулся Мэйсон, двинувшись дальше.
Следующим им встречается хлопок. На самом деле хлопок — это волокно, покрывающее семена хлопчатника — самого растения. Он достигает высоты одного-двух метров, но имеют очень разветвленный стебель. «Корень довольно длинный, когда мы пробовали пересаживать хлопчатник из горшка в подготовленную землю, он был размером больше пятидесяти сантиметров, даже намного больше. Корни тоже разного размера, всё индивидуально.» — сообщает Мэйсон. На кустах тройчатолопастные и пальчато-лопастные зелёные и красноватые сухие листья с длинными черешками располагаются поочерёдно. Но цветков не имеется.
— Хлопок цветёт от начала июня и до осени. А цветки красивые появляются, жёлтые, с количеством лепестков от трёх до пяти. По окончанию цветения на месте бутонов появляются плоды. Своеобразная капсула, которая постепенно растёт и увеличивается в размерах. Примерно… через семь недель после цветения она лопается на части от двух до пяти штук. Они потом будут белыми и тонкими волокнами, в виде комка. Забавно, но дети, и даже взрослые сравнивают это с комочком воздушного облака, — неторопливо рассказывает Мэйсон, откидывая шею и рассматривая серое небо, с голубоватыми проблесками. — Чонгук, скоро солнышко выглянет, теплее станет… — растягивая слова, произносит он.
— Это потрясающе, даже солнце выглянуть решило, а то люди мёрзнуть начинают, — улыбнулся Чонгук. — Я так понимаю вы и хлопок вручную собираете всей деревней.
— Нам не удаётся собрать всё сразу, поэтому растягиваем на несколько этапов, как ягоды, потому что они созревают не одновременно. Общая работа проходит не так долго и скучно, — подтверждает напарник, кивнув. — В прошлом году цвёл осенью, надеюсь в этом году нам удастся собрать его в июне–июле, чтобы потеплее было. И представляешь, он такой же капризный! — буркнул он.
— У вас похоже все растения капризные, — усмехнулся Чонгук.
— Не смешно. Это сложно между прочим, пришёл бы ты раньше и помог управиться с работой, тебя бы за это по головке погладили, — притворно-озлобленно проговорил Мэйсон, отвернувшись. — А ты явился только сейчас. Бессовестный.
— Скажи «спасибо.» что не летом, — хохотнул парень, а в душе смутное чувство лжи и притворства зудит, жжёт. До лета он здесь не протянет. Он молится чтобы успел решить здесь свои дела до того как случится что-то плохое и неизведанное, потому что душа болит, а сердцу тревожно уже не третий час.
— Не буду, — капризно ответил друг, двинувшись дальше. — Вообще… о хлопке я многого не знаю, потому что не наблюдал за ним, да и рассказывать-то никто не рассказывал, но я уверен что у нас есть люди, которые знают о нём больше информации. Поэтому всё что рассказал, тем и пользоваться будешь, надеюсь на первое время этих знаний будет достаточно.
— Мне не принципиально, — пожимает плечами Чонгук. — Главное людей запомнить, познакомиться и оставаться в дружеских отношениях, а уж о растениях есть множество книг, и я знаю что они у вас найдутся, хоть и копаться долго придётся.
Пока Мэйсон продолжает болтать о всяких глупостях, из антибактериальных и лекарственных растений медленно оглядывающийся Чонгук замечает бессмертник, с ярко-жёлтыми цветками в виде сросшихся в трубочку лепестков с хохолком, собранные в шаровидные соцветия и приподнимающимися стеблями с опущенными листьями. Он выглядит выглядит как будто засушенным, но на самом деле растет и цветет. Замечает и крапиву, с листьями, цельными, с зубчатыми краями и рассечёнными, и высоким стеблем, покрытым жгучими волосками. Кровохлебку, с красивыми пурпурного цвета колосьями и тонкими стеблями, мяту, кустарники шиповника с прямостоящими и лазающими стеблями, доходящего до двух метров. Ветви покрыты бурой корой и прямыми жесткими шипами, а цветки крупные, красивые, бело-розового цвета, с запахом розы. «И снова промах, Чонгук. Ты красоту и цветение половины растений не застал.» — с сожалением и некоторым озорством говорит над ухом Мэйсон, и Чон кивает, соглашаясь. Действительно жаль. Когда растение зацветёт, то постепенно созреют оранжево-красные плоды яйцевидной формы кисловатого вкуса.
Они проходят пустырник, с прямостоячим стеблем, некоторые из них попадались разветвлённые, и крупными листьями, которые ближе к верхушке постепенно уменьшались. «Цветёт в течение лета. Такой красивый вырастает, с розовыми мелкими цветками, пушится длинными волосками, а плоды состоят из орешков, заключенных в чашечку. Но за одежду и шерсть животных цепляются, зараза, что отдирать их потом по часам приходится.» — ворчит вслед Мэйсон, на что Чон может только улыбнуться и пройти дальше. Такой дурной, но добрый до жути и трудолюбивый. Взглянули на пахучую ромашку с белыми лепестками и тёмно-жёлтой центральной часть соцветия, цветение которой Чонгук наконец-то застал и из которой они иногда делают венки помимо основного применения. На высокое дерево липы, с раскидистой шаровидной кроной, мощный ствол которого покрыт тёмной корой с глубокими трещинами. Сверху листья тёмно-зелёные, с длинной заострённой верхушкой. По памяти Мэйсон сказал что зацветёт она июне–июле и будет сопровождать их яркими душистыми цветками желтовато-белого цвета, которые в будущем будут собраны в зонтиковидные соцветия. В их деревне в этом месте будет разносится чудесный аромат. А Чонгук в это время всё думает, что деревня у них была бы в действительности замечательная, если бы не происходящие ужасные события, в точности которых он не уверен. Но то что это правда он доверился не только людям, но и самому себе.
Доходят до высокого полукустарника шалфея, хаотичной высотой от двадцати до семидесяти сантиметров. Снизу виднеется мощный корень, а прямой стебель сильно-облиственный, беловато-шерстистый от длинных, едва виднеющихся волнистых волосков. Серо-зелёные листья широкие и острые, закруглённые, по краю морщинистые. Они слишком слабенькие, ломающиеся, и скорей всего долгое время не протянут. Чонгук делает предположения что либо они в скором времени погибнут, либо их выкопают, но это маловероятно. «Шалфей растение теплолюбивое, при наступлении холодных зим и при недостаточном снеговом покрове вымерзает, но в то же время засухоустойчив и не выносит избытка влаги. И его снова можно назвать прихотливым.» — слышится негромкий голос Мэйсона. «В прошлом году стебель зимой в верхней части отмер. Странно что он вообще зацвёл, потому что это происходит в июне — июле. Взял и вылез.» — усмехается он. «Но я больше склоняюсь к тому, что это отмершие остатки с прошлого года, поэтому от шалфея в этих ближайших месяцах можно ничего удивительного не ждать. А вот плоды созревают в августе — сентябре. В первый год жизни шалфей разрастается к осени мощным кустом, а цвести начинает со второго года. Я каждый год удивляюсь красоте, потому что его яркие фиолетовые кисточки так сильно выделяются среди трав, что он стал моим любимчиком.»
— Кто у вас занимается пошивом одежды? — спрашивает Чонгук тогда, когда они сели передохнуть ненадолго на траву, потому что ноги от преодолевания такого большого расстояния начали жутко гудеть и подкашиваться. Они выпрямили их и откинули туловище, выпятив грудную клетку немного вперёд и облокотились о дерево.
— Женщины. Редко когда за пошив садятся люди шестидесяти лет. Не могут попасть в ушко иголки из-за трясущихся рук, проблемы со зрением и спиной. Ну, все старческие неудобства, — неумело объясняет Мэйсон, наблюдая за безоблачным небом. Солнце ещё не выглянуло. — Но в основном этим занимаются девушки и женщины от двадцати до тридцати пяти лет, настолько я знаю. Не интересуюсь этими всеми женскими нюансами настолько глубоко.
— Да и с другой стороны зачем это вообще знать парням и мужчинам. Не думаю что все женщины интересуются сваркой и строительством домов и амбаров, к примеру, — делится Чон, мысленно одобрив мнение друга. К тому же, даже если бы Мэйсон или кто-то другой интересовался женскими делами то он был не в праве судить. Это общие дела, которые не зависят от пола. — Я вот что хотел спросить… стало интересно из чего вы одежду изготавливаете, вдруг у нас в поселении совсем по другому, но кажется я и так сильно поднапряг тебя с этими растениями. Поэтому подумал что лучше не стоит, я спрошу у кого-то другого, если интерес не угаснет.
— А я бы и не рассказал, — хохотнул парень. — Я вообще не разбираюсь в тканях. Что дают то и ношу. И тебе советую того же, не нужно знать слишком много, голова заболит, — Чонгук только смог кивнуть и мысленно усмехнуться. — Я знаю только что где-то в тех полях, — он вытянул руку, показывая на самые дальние поля, дальше заканчивающихся домов. — растут растения для изготовления ткани. Нам крупно повезло, что здесь по всей территории земли плодородные, иначе погибли бы на второй год существования. — Да и с другой стороны зачем это вообще знать парням и мужчинам. Не думаю что все женщины интересуются сваркой и строительством домов и амбаров, к примеру, — делится Чон, мысленно одобрив мнение друга. К тому же, даже если бы Мэйсон или кто-то другой интересовался женскими делами то он был не в праве судить. Это общие дела, которые не зависят от пола. — Я вот что хотел спросить… стало интересно из чего вы одежду изготавливаете, вдруг у нас в поселении совсем по другому, но кажется я и так сильно поднапряг тебя с этими растениями. Поэтому подумал что лучше не стоит, я спрошу у кого-то другого, если интерес не угаснет.
— А я бы и не рассказал, — хохотнул парень. — Я вообще не разбираюсь в тканях. Что дают то и ношу. И тебе советую того же, не нужно знать слишком много, голова заболит, — Чонгук только смог кивнуть и мысленно усмехнуться. — Я знаю только что где-то в тех полях, — он вытянул руку, показывая на самые дальние поля, дальше заканчивающихся домов. — растут растения для изготовления ткани. Нам крупно повезло, что здесь по всей территории земли плодородные, иначе погибли бы на второй год существования.
— И в правду повезло, — коротко отвечает Чонгук, вздохнув. Пора идти. Он поднимается, опираясь на землю, а ноги из-за тяжести тела вновь чуть не подкосились, но Чон твёрдо встал, протягивая руку другу. Новому другу, с кем он поговорил практически без страха, волнения и долгих нервных пауз. — Пора возвращаться. Я хочу позже погулять здесь, чтобы территорию побольше запомнить.
— — Составить тебе компанию? — дружелюбно спрашивает Мэйсон, принимая поданную руку и поднявшись.
— Думаю нет. Ходить одному уже стало привычкой. Но если откуда-то раздастся громкий визг, то это я, — усмехнулся Чонгук, начав движения в обратную сторону уже по пройденному пути. — Но если вдруг я пропаду надолго, будет круто если кто-то из ваших всё же отправится на поиски. Но это так, по желанию.
— Хорошо-хорошо, уговорил. Найдём тебя, если потеряешься, горе ты луковое, — Чонгук смог только тепло улыбнуться. Ему ставится немного комфортно с Мэйсоном, а страх приуменьшился.
*
Когда Чонгук и Мэйсон возвращаются обратно в сад, им сообщают о пройденном количестве времени, пока они осматривали местность. Оказывается уже прошёл целый час. Люди также не сбивали нынешнего набранного темпа, а вёдра пополнялись и уносились. Если человек отдавал наполненное ведро носильщику, то он принимался помогать другому. Никто сильно не торопился, никто не собирал ягоду как бешеный пёс, не видящий перед глазами ничего кроме еды и съедающий абсолютно всё подряд. Работа шла умеренно. Сону по-прежнему не слезал со стремянки, а в руки ему вручили корзинку, которые принесли Кандэ с Моком спустя пятнадцать минут после ухода друзей. У Сону прилично затекли руки, начиная трястись от усталости, и норовили опуститься вниз и просыпать ягоду, но он стоически держался. А кому тут легко? Все в одной лодке. Хотелось спуститься и размяться, и желательно поиграть с непоседливыми детьми в мяч, который они когда-то давно нашли в лесу. Весело и с пользой, мышцы не затекут и не превратятся в твёрдый камень, но работать здесь приходится больше, чем уделять время самому себе или элементарному человечесткому отдыху. — Если руки ещё не трясутся, а ягода не выпадает из пальцев, или те же пальцы случайно не раздавливают её из-за раздражения, значит вы ещё вполне рабочий человек, — рассуждала Тан, наклонившись и подбирая с нижних веток упавшую ягодку смородины. — Тогда будет проще сразу уйти, чтобы не испортить кучу ягод, — недовольно пробурчала её подруга, Хьюн, также собирающая ягоды на кусте. Обе девочки держатся на стойком позитиве, чего не скажешь о женщинах, которые совсем недавно стригли овец и баранов. Они выглядят довольно устало и потрёпанно, и не помешало бы поспать и отдохнуть, но сроки поджимают, и выбора как-то не остаётся, кроме как собраться и начать работать. Все дети также работают, развлекая народ, а старшие подают пример, не давая слабости взять над собой вверх. В несколько рядов разросшиеся кусты чёрной смородины состоят из многочисленных разновозрастных веток, расположенных на разных уровнях, и дети решили разбрестись по одному на каждый такой куст, чтобы дело шло быстрее. В одном ряду восемь обильно выросших кустов, расположенные на расстоянии полутора метров друг от друга, а таких рядов рассажено также восемь штук. Не много и не мало. Все ягоды, которые повреждены вредителями и болезнями, собирают отдельно и выбрасывают. А так как детям хоть и показали как выглядят плохие ягоды, они могут перепутать или ошибиться, поэтому рядом всё равно приставили троих взрослых, к которым если что можно подойти и спросить, можно ли класть ягоду в ведро. Мэйсон принял решение не задерживать Чонгука, поэтому, крепко пожав руку на прощанье и заверив его в скорой следующей встрече, ушёл в противоположном направлении, собирать абрикосы вместе со старшим братом, с которым договорился обсудить тему безрезультатного конфликта между ним и пожилым дедушкой. Всё ведь произошло случайно, а закончилось ссорой. История заключалась в том, что пятидесятилетний дедушка, которого звали Генри, случайно упомянул о том, что однажды видел мужчину, который оседлал дикого кабана и катался по всему лесу. Забавы ради, всё равно на мясо пойдёт. В конце концов он отбил себе все ноги, потому что разбушевавшееся животное скинуло непрошенного гостя со своей спины, но события, о которых он начал рассказывать дальше, заключались немного ранее. Генри заявил, что тот мужчина заставил своего единственного шестилетнего сына выстрелить в того кабана, а Мэйсон возразил, мол, это жестоко по отношению к мальчику, он совсем маленький, а сердце детей в таком возрасте ужасно хрупкое, которое с лёгкостью можно разбить. Генри же добавил что тот мужчина поступил правильно, потому что это его единственный родной человек и другого больше не будет, да и неоткуда, а Мэйсон в ответ грубо перебил, что мальчик не то чтобы убийства ещё не видел и не совершал, он даже ружьё в руках не держал. Генри поспорил что в их нелёгкое время родители обязаны уже с ранних лет приучать детей к убийству для собственного выживания и пропитания, и Мэйсон бы согласился через губу и противоречия, если бы не одно «но»: в тот момент, наизусть зная характер мальчика, потому что ему приходится часто возиться и присматривать за детьми по поручениям старших, у мальчика началась истерика из-за слов отца, которую он сдержать не смог. Но это ещё не самое страшное. Тогда мужчина подошёл и, вручив ружьё в руки сына, насильно удерживал и зажимал пальцы. Мальчик был не готов к такому эмоциональному и физическому давлению. Это плохо и бездушно, что отец не смог этого понять и фактически принял решение за него. Было бы вернее и безопаснее морально подготовить сына к этому поступку, объяснить, что другого выхода нет, что это необходимо и так обучают всех детей. В крайнем случае отложить это событие до тех пор, пока сын сам не решит и не придёт к нему с положительным ответом. Но отец этого не сделал. И что осталось в итоге? Разбитый и покалеченный поступком отца ребёнок, испорченные отношения, и возможно, в будущем, психологическая травма. За этим событием последует другое, которое обязательно отразится на будущем этой семьи. И кто оказался прав? Каждый стоит на своём, не хотят признавать вину грубых слов, и никто не должен это делать, потому что за собственное мнение извиняться — вверх глупости. Но вскоре старший брат Мэйсона посоветовал, что несмотря на то что он всецело поддерживает младшего брата, но при том остаётся на нейтральной стороне, нужно извиниться перед Генри, ни в коем случае не продолжать дискуссию, и пытаться доказать и объяснить то, что не удалось объяснить тогда. Это бесполезное занятие, которое только задаст с самого начала неправильный тон разговора. Поэтому лучше оставить свою правоту при себе и не портить отношения с мирным дедушкой. Чонгук нашёл Сону в том же месте, что и до этого, только начавшего спускаться с пошатывающейся стремянки с наполненной корзиной черешни. Он решил не медлить и ускорил шаг, протягивая руки для помощи. Встав на носочки и потянувшись, он обхватил дно тяжеловатой плетёной корзины с ягодой и улыбнулся, смотря на слегка удивившегося друга. — Не спускайся, я высыплю, — Чонгук легко выхватывает корзинку из расслабившихся рук, аккуратно пересыпая ягоды в наполовину заполненное ведро. Выпрямившись, он подал её обратно, и поднял с земли точно такую же, только опустошённую. Подойдя к своей оставленной стремянке, он взобрался обратно, начиная срывать ягоду с того же места, на котором и остановился. — К тебе так и не подошёл, пока ты оставался без меня? — Нет, все заняты. Да и к тому же им незачем. Потому что для чего, если можно за полкилометра докричаться друг до друга? — невинно усмехнулся он. — Как будто им дела нет до того, будет ли кто-то подслушивать чужие разговоры, — слегка нахмурился Чонгук. Сону успел ответить «Видимо нет.», прежде чем парень снова задаст странный для обсуждения вопрос. — Сону… я заметил что ваши люди все сплочённые и дружные, — заместитель лидера кивнул. — тогда, должно быть, было какое-то событие, с помощью которого вы все объединились. Можешь рассказать какое именно? — Не учитывая голода и вечных проблем, которые всё же должны решаться, несмотря на всякие ссоры и недовольства? — шутливо переспросил друг. — Ещё бы. На добровольной основе или… другой безвыходной ситуации, если такие имеются. — Ещё как имеются. Одна из них произошла несколько лет назад, когда Хелвеллин только начала постройку. Мы, конечно, с Джэроном присутствовали, только Джэрон пока не взошёл на пост лидера, — он сделал небольшую паузу, не сильно нахмурившись и вспоминая давние события. Через несколько секунд он тихо хмыкнул под нос и продолжил собирание. — Я был тогда совсем мелким, лет пять-шесть, но, сколько вспоминаю себя, становится смешно и одновременно страшно от этого случая. Странно, но именно он объединил в то время небольшое количество нашего народа. От тех разрушений, эмоций, проклятий, криков и злобных подкалываний друг на друга хочется вздёрнуть уши, хорошенько так, до красноты, и руки все топором пообрубить, но потом люди всё-таки начали строительство с начала, и злоба сошла на нет. И тогда мы поняли что не можем друг без друга, — не утаивая ни одного слова в мыслях, произнёс Сону, продолжая собирать ягоду. — Давным-давно, как ты уже понял, когда каркасы домой превратились в полноценные стены, пришло время для строительства крыши. И так как у нескольких человек из наших ребят были руки-крюки, проще говоря строители из них никакие, мы сказали опробовать свои силы, построив настоящий прочный дом, с крышей естественно, и тогда посмотрим что выйдет. Выбора привередничать как-то не было, знаешь ли. Спустя некоторое время, пока мы собирали еду из леса для ужина, они достроили этот дом. Вышло хорошо, ничего не сломалось. Для достоверности мы сказали построить ещё один, но уже другого человека, и знаешь что? — он усмехнулся. — На самом деле страшно представить, — коротко прокомментировал Чонгук. — Его дом вышел перекошенный, кривой, и едва стоящий, хотя до этого парень уверял нас всех что он готов к работе и пробовал строить дома раньше. Мы поверили, а не стоило. И один из взрослых строителей не выдержал и спросил ему в лоб: ему самому-то не стыдно за тот макет, который он нам построил? Ведь дерьмо собачье, а не макет дома! — грубо высказался Сону, и Чонгук было удивился, потому что ещё не слышал грубых выражений от него, но быстро пришёл в норму, хмыкнув. — На что этот хлипкий паренёк ответил ему: «Критиковать каждый может, а ты попробуй сделай!» Ну наш мужик пошёл дальше делать нормальные каркасы домов, по намеченному плану. И делился с нами переживаниями, мол был бы умный — был бы главнокомандующим строителем, да через несколько дней, когда несколько домов было построено, один рабочий решил проверить прочность стен. А на него крыша того дома свалилась, оказывается, построенная этим самым пареньком. Не повезло просто: рабочий зашёл проверить именно тот дом, который упрямый паренёк решил таки построить и никого не слушать. И прежде чем на него повалились бы гневные люди, он невозмутимо заметил: «Конечно, критиковать каждый может…» А дальше послышался поток матов того рабочего. — Как бы ваши люди тогда не боялись по деревне ходить. Шушукались от каждого шороха пади. Так в итоге-то чья вина была? Паренька или рабочего? — вслух рассуждает Чонгук. — Тогда… всё-таки вина того паренька за неправильно построенный макет дома. — Да, — отметил Сону, кивнув. — И хорошо, что эта история не так трагично кончилась. Поэтому из потерь у нас было, разве что дикое количество мата в адрес упрямого паренька, ну и тот рабочий несколько дней упрямился даже здороваться с тем парнем. — Справедливо. Зато есть что вспомнить, — улыбнулся Чонгук, призадумавшись. — Мне кажется, когда ты находишься в сложных условиях, то более склонен ввязываться в какие-то авантюры и рисковать. Так и жизнь изменится, хочешь этого или нет. В некоторых местах от спокойствия остаётся лишь одно упоминание, и даже одно присутствие человека может быть под угрозой. — Тогда мы та-а-к много рискуем каждый божий день, — рассмеялся друг. — Но всё, что ни делается, — к лучшему. — Не всё, не шути так, — недовольно буркнул Чон, надув губы. Ему действительно было обидно и страшно за Сону, что он относится к возможной опасности с долей сарказма и противоречивости. Он может долго отрицать то, что является правдой. И когда-нибудь это закончится плачевно. Чонгук не хочет это застать, он даже глазком не хочет увидеть и почувствовать то, что испытает Сону и другие люди, дорогие ему. А здесь семья дороже всего на свете, потому что это единственное ради чего они продолжают стремиться к лучшим условиям. — Не дуйся, Чонгук-а. Это я не всерьёз, так, чтобы подбодрить. Не принимай всё близко к сердцу, — именно это Чонгук и делает сейчас. Он кивает. — Постараюсь. Мне интересно, а как ты запомнил так много? И фразы, и эмоции, и обстоятельства? — Такое не забудешь, Чонгук, — тепло ответил Сону, улыбнувшись в ответ. — Каждая частичка в памяти невольно запечатлевается. Таких историй один на миллион, и я даже не знаю, что лучше — чтобы их не было вообще, будь они редкими, или очень частыми. Скорее редкими, наиболее безопасный вариант. — Согласен. Особенно без нелепых телесных повреждений, — подтвердил Чонгук. — А ты случайно не помнишь имя того вредителя-паренька? Вдруг он жив остался, всё-таки времени думаю не так много прошло, чтобы умирать. Хотя кто знает, всякое может случиться. — Я не помню, — растерянно пожал плечами друг, поджимая губы в грустной улыбке. — Ни лица, ни голоса, ни внешности. Также как и рабочего и тех строителей. Просто будто я их и не видел вовсе, или мой мозг посчитал нужным не запоминать лишних деталей. Хотя я бы не сказал что они лишние… Но это уже неважно. — Как скажешь. Несколько долгих минут они провели в молчании, собирая ягоды. Тогда Сону уже спустился, отобрав у Чонгука его корзинку, и поспешил самостоятельно отнести ведро к лидеру вместе с другими парнями, следом подтянувшимися. Чонгук немногословен, он себя за это не корил, но иногда это немногословие отпечатывалось на событиях так заметно, прям будто тяжёлой ладошкой по черепу, в сознании отражалось и не выводилось сутками. Месяцами и годами на самом-то деле. Это больно, грубо и облегающе, но в Чонгуке слишком много сейчас противоречий, поэтому рассуждать на сложные темы — губительбно, чем не стоит занимаиться. Он узнал бы больше, стал частью компании, но проклятая телесная и мозговая скованность, которая кажется проявилась с самого рождения, ограничивает его буквально во всём. Чонгук чертыхнулся под нос, тихо проговаривая «Если бы не перемещения, так бы и продолжал заниматься написанием книг, совсем не выходя к людям и продолжая относиться к ним, как к незнакомым, которых я терпеть не могу. Вовремя, судьба. Спасибо огромное.» так, чтобы никто не расслышал. Никто и не собирался это слушать, им всё равно. Конечно, фраза была наполнена долей сарказма и раздражительности, но само понимание «Находиться в одиночестве.» Чонгуку нравится. Но… не так. Под словом «Они.» Чонгук имел в виду родную семью, к которой относился грубо и так больно, что хочется убить себя. В любом случае не Тэмин, так сам Чонгук это может беспрекословно обеспечить. Но он больше не увидит их. Больше не увидит Чимина, который заботился, контролировал то, чтобы Чон поспал хотя бы несколько часов в два дня. Не будет его нежных прикосновений, которые для Чонгука важны, как спасительный воздух, но одновременно ужасны отвратительны, что хочется грубо отдёрнуть руки. Что он и не делал. Но с Чимином это было редко, так редко, что иногда Чонгук забывал что эта странная привычка имеется. Не будет перепуганного и заботливого Джина, не будет ворчливого Хосока и Юнги, не отличающих друг от друга. Не будет этих предостережений и нотаций. Чонгук понимает с каждым днём всё больше что скучает, сколько бы не отнекивался занятостью и нежеланием видеть людей. Он так хочет домой, просто провести с ними всё свободное время, позаботиться о них, погулять и поглупить, зная что не осудят. На работу устроиться в ту милую кофейню в конце концов, чтобы не быть безработным, но эти планы далёки, и их нужно рассматривать с семьёй. Но в данной ситуации Чонгук не мог ничего сделать. Он не пробовал перемещаться обратно, должен найти выход что нужно предпринять. Не для себя. Невинные жители деревни ведь даже не подозревают о грядущей опасности, хотя какой именно, Чонгук также в неведении. Эта сложность слишком сильно сказывается на его организме. Чонгук без сомнений хочет закурить и выпить приличное количество кофе, такого приторно-горьковатого, и побеседовать о том, чтобы съездить поближе к морю. Вместе с Джином, Чимином, Юнги и Хосоком. Чтобы не быть одному, когда так хочется. — Чонгук? Он не сразу заметил возвращение Сону. Чонгук резко дёрнулся, но не от страха, скорее от того, что о ножку стремянки запнулся ребёнок, который пролепетал «Извините», и прошипел, прихрамывая от лёгкой боли. Мизинец — определённо самая слабая точка человеческого тела, подвергающаяся поражению. Он продолжил путь в нужном направлении, видимо, к матери, которой махнул ладонью. Сону отвернулся от зрелища и поставил пустое ведро на законное место на земле, и, прихватив корзинку, вновь взобрался на стремянку. На имя, которое парень произнёс, никто из них двоих уже не предпочел обратить внимания, потому что до этого Чонгук судя по всему остановился в сборке ягоды и завис, рассматривая одну точку на дереве. — Всё-таки я подумал о том, что стоит позже сделать сок из смородины, — как приятную новость сообщил Сону, кладя ягоды в корзину. — Свежевыжатый он достаточно кислый получится. Хотя, наверное, нет, — он нахмурился, промычав. — Не сок. Сироп ароматный и вкусный выйдет, его и приготовлю. — Ты пробовал этим заниматься раньше? Вдруг сожжёшь или сделаешь что-то не так. Варка же это дело опасное и кропотливое, нужно терпение и желание иметь, чтобы всё получилось, как надо. Обычно девушки этим занимаются. — Делаешь намёки на то, что я стал девушкой? — усмехнулся Сону, мельком взглянув на парня. — Нет. Просто будет забавно посмотреть на тебя, если удастся увидеть это. — Мы можем познакомиться поближе, как раз сварим компот и угостим других. Вообще я не занимался этим, но занималась Эллен, поэтому если мы вежливо попросим она поможет, уверен в этом. Я не хочу напрягать ещё людей, которые обычно нам варят компоты на зиму, и так все заняты сборкой ягоды, устанут. А я, как настоящий трудяга и живчик, буду варить компот. — Мне не хочется слышать слов «Я трудяга.» и «Живчик.», видя твоё усталое состояние, — закатил глаза Чон, тяжело вздохнув. — Серьёзно, я не настолько слепой, чтобы не замечать этого. Поэтому ты придёшь и немедленно ляжешь спать, а компоты мы отложим, пока на следующий день синяки не сойдут с лица. Пожалуйста, — поправился он, но строгой интонации не сменил, также упрямо глядя на ворчащего друга. — А там я приду вместе с Эллен и начнём. Понял? — Ага, куда там, — пробубнил Сону, скорчившись в обиженной гримасе. Ничего он не понял, он хочет компот, а вдоль подкашивающихся ног можно уместить две палки, чтобы не свалиться. — Тогда я сам тебя уложу, и сейчас факт того, что мы достаточно мало знакомы, вообще не важен, — - совершенно серьёзно произносит Чонгук, не сводя взгляда с друга, который ну никак его настойчивое предложение во внимание брать не желает. — Сону, — окликает, видя продолжавшееся игнорирование. — Сам лягу после того, как соберём ягоды. После того, как закончится срок сборки ягод. Спасибо за наставления, мамаша, — корчится в безобидной гримасе, закатывая глаза и фыркая. — - Взял и все планы перебил, а я ненавижу когда все планы сбиваются. Ты, наверное, не в курсе был. — Я могу сварить компот за тебя и планы не перебьются, — коварно улыбнулся Чонгук, беззаботно пожимая плечами. — Ты поспишь, а я приготовлю всё что ты только захочешь. Между прочим из меня неплохой повар выйдет. — Я встану и мы всё приготовим. Вместе, — повторяет он, выделяя. — - А теперь заткнись и не порти мне настроение своими предложениями на отдых, — и Сону вовсе не жалуется на усталость, ему действительно нужно продолжать работать и не сбивать режима. А если собьётся, там и с травы встать не сможет, чтобы начать работать. Лени боится как огня. — Как дружелюбно и опрометчиво с твоей стороны, дорогой друг. Это вовсе не ссора. Просто Чонгук не хочет чтобы Сону грохнулся в обморок от усталости, видя как у него дёргается тело, норовя заснуть, но не позволяя. Мозг потом неприятно покалывает, а глаза обязаны проморгаться, чтобы прошло головокружение. И спать тогда ещё сильнее хочется. Руки трясутся, а уголки губ дрожат в натянутой улыбке, а глаза полны печали и усталости на все поступки что он делает. Возникают посторонние вопросы, о которых сейчас думать не хочется, но они тогда сами напрашиваются, не отвертеться, хоть сколько отмахивайся. Чонгук такое состояние не раз проходил и не раз выбирался из него, правда и сейчас он на грани того, чтобы с головой не погрузиться на дно этой ненависти на всё сущестсующее. Правда, он точно также устал, и точно также притворяется. А ещё он уверен в том, что компот вкусный получится, и притворятся не придётся, пока бы он разъедал горло от отвратительного и тошнотвоного вкуса. Они продолжают спокойно собирать ягоды, наполняя ведро, но напряжённое молчание начинает разъедать всё существо. Есть определенные люди рядом с которыми молчать не хочется, и Сону один их них. И Чонгук склоняется к тому, что нужно начать первым, чтобы не надумать лишнего. И он знает что может это сделать, но язык не поворачивается, как и всегда, и за это хочется прибить самого себя. — Когда ты рассказывал историю про стройку, сказал что «Одна из них.», — нерешительно начал Чонгук, и, решив не разбавлять появившееся напряжен своим страхом, выпрямился и постарался рачсчслбиться. Общение с людьми ему по-прежнему даётся с трудом. — Ну и я подумал, вдруг найдётся что-то ещё. Мне правда интересно узнать о тебе побольше, с тобой приятно общаться, — особенно учитывая то, что время пребывания в деревне ограничено. Насколько сильно ему неизвестно, но оно явно ограничено, собственные чувства не подводят. — — А я ведь говорил что мы можем понять друг друга по взглядам, — тепло сообщил Сону, улыбнувшись. — - Если тебе уж так интересно, почему же ты не решился спросить о жизни в тот вечер у костра? — Не смог, — тихо ответил он. Серьёзно, кому это вообще может быть важно? Сону сам упоминал о том, что ему не важно сколько Чонгук слов говорит, и это прозвучало как обвинение, потому что в тот вечер перед множеством людей ему было страшно и хотелось уйти, но ради уважения он остался и преодолевал все в одиночку, как и всегда. — Тем более ни один разумный человек не начал бы выкладывать все истории как на подносе незнакомому человеку. Сам подумай, ты бы так сделал? — Нет. — Ну вот, видишь? Поэтому я тесно общаюсь только с тобой, и то время мало прошло, — он прикрыл глаза, почувствовал ненавистное чувство неприязни к лядм, начавшее распространяться по грудной клетке. Не стоит преувеличивать. Всё так, как должно было сложиться. — Не переживай насчёт этого пустяка. Не обязательно знать и общаться со многими людьми для того, чтобы жить спокойно и счастливо. Вообще, — он улыбнулся, решив не поднимать достаточно тяжёлые для понимания в такой ситуации темы. Где все мельтешат перед глазами, а вокруг разнообразные темы, чтобы грусть не навевать, а просто отвлечь от скуки и молчания. — Несколько лет назад я и ещё несколько людей решили пойти в горы. Чтобы не покорить её, а остановиться где-нибудь в пещере, разжечь костёр и поболтать. Насладиться ночью. — С такой огромной высоты было бы особенно красиво и приятно для души посмотреть на ночное небо, — с пониманием ответил Чонгук, задумавшись, стоило ли вообще перебивать человека. — Мы втроём и наслаждались такой картиной, — без каких-либо обид продолжил Сону. — Утром начали собираться возвращаться домой. Позавтракали, упаковали оборудование. Намджун, один из друзей, шутил, мол альпинизм — активный отдых, целью которого всегда было восхождение на гору и борьба с препятствиями, которые посылают нам боги высшие и устраивают проверку на прочность. И проверить кто будет убегать от голодной стаи яков, которых мы решили угостить грибами. Потому что вдруг кто-то с чего-то решил, что яки с голода, увидев ходячее человеческое мясо, могут съесть людей. А я неверующий, да и Намджун неверующий, поэтому шутки мы не оценили, — он скривился, а позже усмехнулся. — У этого парня шутки дерьмовые, к слову, но никто об этом не заикается. Хотя он достаточно умный, ты к нему в гости сходи когда-нибудь, у него брат есть, молчаливый такой же и колючий, вообще будто не от мира сего взялся. Чонгук застыл, а сердце от упоминания такого же молчаливого парня падает куда-то в пятки. Он на минуту забывает как дышать, и пока друг продолжает рассказывать, Чонгук совсем забывается из-за внезапного интереса узнать эту незнакомую личность поближе. Кто этот парень? Были ли у него намеренные причины молчания или он сам по себе такой, природой награждённый? Он не немой, этого Сону не говорил. Что если этот брат — мальчик? Какого он возраста, чем увлекается? Какое у него мировозрение? Что если мальчик окажется взрослым парнем? Что если его запугали настолько сильно что он боится открываться людям? Появилось желание осторожно подойти к нему, успокоить, сказать что бояться нечего, потому что рядом есть похожие люди, для которых молчание — это часть жизни, для некоторых скрывать просто необходимо, чтобы не быть изгоем общества, с синяками и кровоподтёками от лишних произнесённых слов. Или, может, он фактически говорить не может из-за физической травмы. У человека живодёры могли оторвать язык. Жестоко и грязно, Чонгук сразу же отсеивает эти развивающиеся мысли, а сам по неизвестной причине ехидно усмехнулся. Он не замечает этого нисколько, даже то, что Сону остановил рассказ ещё после того, как Чонгук замер. Недобрая энергетика от этой усмешки, которая чувствуется сквозь размеренные стуки сердца, проникает сквозь кожу, и дышать на минуту становится тяжелее. «Человеческая кожа… Ты можешь быть тем, кто будет контролировать его дыхание, его сердце, его инстинкты и реакцию на окружающий мир. Попробуй, это достаточно весело.» «Ты можешь видеть, как от тебя по углам зажимаются, лишь бы не увидеть взгляда, в котором отражается холод и кровь. Кровь, ты её не любишь, но змеи должны оплести талию и грудь, должны прочувствовать. Они хотят этого, и если ты не выпустишь их наружу, они будут вольны творить то, что им под силу. Я верю в это.» «Он хочет тебя видеть. Он хочет тебя почувствовать, малыш. Он хочет ощущать твои эмоции и сердце. Так… Кто? Он или они, в одном человеке их много может быть. От одного зависит ваше самообладание, а от другого зависит ваше состояние жизни и чувств. Знаешь, а ведь они думают о тебе. А ты далеко и надолго. Удели им достаточное внимание, Чонгук, обижать плохо.» «Обижать плохо…» Чонгук закусывает губу и глубоко вздыхает, спускаясь со стремянки и высыпая ягоды. Сок раздавленной ягоды стекает по холодным, а сердце бьётся в страхе, что по ним вскоре будет стекать кровь. Потому что либо ты, либо тебя. Он должен возвратиться домой. — Мне уже нравится Намджун с его глупыми шутками. Познакомлюсь потом с его братом, если разрешит. Да и если он сам не против будет, — с лёгкой интонацией произносит Чонгук, взбираясь на стремянку и возвращаясь к прежнему зантяию. — — Не разгрызите друг друга, — усмехается после долгой паузы Сону. Чонгук приподнимает бровь, мол, с чего бы это должно бы случится, смотрит несколько дезориентировано и непонятно, и, не дождавшись ответа, отворачивается, кинув «Мне кажется эта история на яках не закончилась.» — Мне немного страшно вспоминать те события, но многие об этом уже знают. Оборудование было плохое, мы не могли достать лучше, и знали какой опасности подвергали себя. Гора невысокая была, как казалось раньше, но склон крутой, а в ширину тропинки едва помещался один человек. Каждый из нас внимательно следил, чтобы никто не упал из-за камня. Перед глазами невольно три бодрых человека представляются, которые идут, дрожа от страха, пошатываясь от тяжести груза и узости тропинки, придерживаясь за каменную поверхность гор. Осторожней, чтобы ноги не соскользнули. Не подскользнитесь, многие из людей здесь срываются из-за невнимательности и разбиваются насмерть. «На самом деле здесь высоко, ты преуменьшал, когда выбрал именно эту сторону горы.» Ветер сильный поднимается, становится холоднее, им бы до темноты успеть, потому что с наступлением ночи они ослепнут и уже не смогут спастись, когда наступит худший из оставшихся вариантов. Конечности тела онемевают с каждым часом сильнее, затрудняя передвижения. Учащённое дыхание и повисшее напряжение проскальзывает сквозь недалёкое расстояние между людьми, его не разбавить смехом и весельем, но они изо всех сил стараются разговаривать и медленно идти, чтобы развеселить друг друга, а не подготавливать каждого к возможной смерти. Да и с чего они вообще решили что их ждёт смерть? — При спуске на землю… я сорвался с горы, несмотря на то что стоял посередине. Жажда жизни. Каждый думал о том, чтобы вернуться отдохнувшим и счастливым от прожитых мгновений, но когда хрупкое тело человека бесконтрольно соскальзывает с земли, уже думаешь не о том, как вернуться домой. Думаешь о том, чтобы успеть, потому что перед глазами у одного — два друга, которые летят вниз и вскрикивают, потому что внизу нет той крепкой опороы под ногами, а руки тянутся, ударяются костяшками чтобы зацепитться за гору и зажать со всей силы так, что сухая кожа под натиском трескается и лопается, покрываясь каплями крови, и ладони начинают пощипывать. Груз на спине тянет его вниз, и спина прогибается вместе с плечами. Грудь тянется вверх, а ладони сжимают сильнее. Страшнее тем, кто внизу. Только время в секундах пролетает, это не ощутить даже в замедленной съемке. Цепкие руки Сону сейчас не могут зацепиться из-за внезапности, страха, и слабости, а грудь крови царапают твёрдые камни. Прямо под сердцем разрушенные камни раздирают одежду, кожу пальцев натирают. Третий не думает о себе, он вообще думать не успевает, потому что от внезапности кровь к мозгу прильнула и голова закружилась. Все готовились к смерти важнейшего человека в их жизнях, и всё произошло бы внезапно, если бы не… чудо. Случайное чудо, что Намджун удержался из-за достаточных сил, из-за того что брёвна таскает днями и ночами напролёт и контроллирует собственную силу. Тяжело, однако, потому что у троих людей, включая его самого вес немалый. И тела дрожат, потому что это может быть их последний день жизни. Сону проглатывает выступающие на глазах слёзы, ослабевшими руками цепляется за верёвку и горы, пока раскачивающиеся тела бьются ногами и коленями в надежде найти опору. Но груз слишком велик. Ноги безвольно тяжелеют виснут. — Н-нет, Сону… — шепчет Чонгук, прикрывая глаза. На глаза наворачиваются слёзы, и хоть он не может в точности почувствовать, всё равно знает, что все четыре человека уже распрощвлись с собственной жизнью, когда так хотелось жить. Он не плачет, но сердце так неприятно тянет. И дрожь из-за весеннего холода, точно из-за холода. «Вы живы?» «Мы мертвы.» «Верёвка не удержит нас троих, Сону!» — пытается докричаться напарник, оказавшийся в самом низу. — Не представляй это, Чонгук. Это тяжело, и я не знаю что именно у тебя перед глазами, но не надо. Я здесь, понимаешь? Жив и здоров, — жив, но нездоров. Ни морально, ни физически. Чонгук фиксирует печальный взгляд на друге, поджимая губы. Понимающий настолько, что Сону вновь кажется, что он это всё зря. — Ты здесь, — шепчет он, прикрывая глаза. — Здесь. Твой друг умер. И это звучит так, будто он умер сам. Это не звучит так, будто они не смогли спасти его, но это в действительности случайность. Случайность, в которой пострадал человек и не смог выбраться. — Знаешь что он мне сказал перед тем, как отправиться с нами? — хмуро спрашивает Сону, а Чонгук только и может что промычать, спрашивая, потому что стало слишком трудно находиться здесь. Рядом есть тот, кто поддержит, кто сам пережил это и спасся, но Чонгук слабый. На самом деле слабый и замыкается сейчас сильнее, чтобы не показывать этого, хотя и так отчётливо видно. Он ненавидит, потому что надо бы спросить нормально, а не строить сейчас из себя непонятно кого, будто ему в действительности есть дело до того, кто там умер. Потому что ему всё равно домой или в лес возвращаться. Но ему есть дело, потому что он тоже падал. Падал со скалы. — «Было бы вернее остаться в Хелвеллин и насладиться остатками дней с семьёй, но я пойду против системы. Я проживу дни так, будто доброволец, вызвавшийся помочь и обсмотреть горы. Признайтесь что вы идетё туда для того чтобы сбежать от проблем. В той пещере я готов буду умереть, и было бы здорово если я смогу вернуться назад. А если не смогу, то буду там. Если вы не бросите меня там, а я вызовусь спуститься вниз, видимо мой организм ещё борется. Значит я готов жить ещё несколько суток.» — Он умирал? — тихо спросил Чонгук, тяжело сглотнув. Не нужно было быть экстрасенсом чтобы понять что этот человек хотел прожить дни так, будто он и не умирает вовсе. А принять и забыть это неимоверно тяжело. — Ранение в сердце. Случайно под пулю попал, но она то ли по-случайности, то ли по-везенью не задела сердце и можно было бы прожить ещё несколько часов, истекая кровоточетением. Если эту пулю не вытаскивать и не зашивать. Шансы на выживания конечно были, и их было много. Но… он не захотел. Это не самоубийство, — поправил друг, склонив голову. — Он сказал что хочет в горы. Мы итак собирались в горы вдвоём, но пошли втроём. Но верёвка оборвалась, а… было одно мгновение, которое я запомнил. Летел вниз с улыбкой. Со счастливой, Чонгук. Он был рад умирать. — Я не знаю такого человека, который был бы рад умирать. Но я… — был сам им. — просто считаю, что если ему было тяжело и одиноко, и это был единственный вариант счастья, тогда так было нужно. Может он отключал чувства, может чувствовал слишком многое, не знаю, но мне кажется, летя в пространстве те несколько секунд, он понял, что достоин этого счастья. В голове прозвучал вопрос, долго вертевшийся в голове. «Почему некоторые жители скрытны?» На собственный ответ Чонгук и не надеялся, но в сознании вечно ледяные равнодушные глаза с мрачного серого неба прослеживают, и не смотря на то, что видел он их два раза в жизни, становится так хорошо и легко. Как свободная птица в небесах, развивающая потоки ветра широкими крыльями. «Например, при взгляде на одного человека этот самый человек холоден, а при взгляде на другого он улыбается.» Преподнося себя другого всему миру, человек оберегает настоящую личность от угроз и боли. Некоторым нравится чрезмерно много молчать, некоторые смеются и болтают слишком много, и это всё индивидуально, а Чонгук думает, что это всё зависит от того, насколько силён человек. Слабые молчат. Сильные говорят. И это может быть наоборот. И это звучит отвратительно и оскорбительно, и может показаться ложью. Но правда в том, что эти два чувства противоположны, и окончательно определиться с тем, как себя вести невозможно. Потому что душа изранена, и все предположительные варианты кажутся нужными. Лишь бы не правда, которая также может забываться. Но какой бы не было поведение человека, можно судить о том, что это — защитная реакция сознания. И это будет главной правдой без обобщения заумных и запутанных понятий. Почему именно такие мысли? Потому что каждый человек непредсказуем и невозможно полностью определить его намерения. «Вы живы?» «Мы мертвы.» Опять же, мы мертвы, но можем оказаться живы. С тем парнем произошло именно так. — Кажется за столько лет ты научился анализировать поступки людей и их намерения, пытаясь их понять, — безэмоционально отвечает друг. — Если учитывать последний год, то да. Не всю жизнь. Всю жизнь я был скованным и боялся даже думать, но всё изменилось. Когда-нибудь всё изменяется, и это не зависит от времени и обстоятельств. — Тогда… никто не мог подумать, что через несколько дней после возвращения у нас отравится ребёнок, — тихо усмехается Сону, с трудом прогоняя печальные воспоминая и неудачный поход в горы. Чонгук украдкой рассматривает его замедлившиеся движения, но внимательно слушает новую историю, думая, что на сегодня их уже было достаточно. — И всё было бы хорошо и прекрасно, отравление мы вылечили и ребёнок жив остался, вон, тоже черешню собирает сейчас, — он легонько кивает куда-то в сторону фруктовых деревьев. — Но это вышло так смешно и абсурдно. Малец тоже решил пойти против системы. — Как тот паренёк? — улыбнулся Чонгук. — Можно считать и так. Только это были его родители, которые решили выкопать колодец возле яблоневых деревьев. И то, даже они ни в чём не виноваты. При отравлении нам говорили, да и если судить по логике, что в первую очередь нужно обратить внимание на качество воды, под которой моется фрукт, когда многие думают что виновато само яблоко. А после того, как ребёнок ответил что мыл яблоко в воде в их колодце возле дома, мы задумались. Вода не могла быть грязной, потому что мы заливали туда родниковую воду, самую чистую в поселении, которую сами пьём и не отравляемся. Она тоже закачена во все колодцы, и люди здоровые ходят. Решили не рисковать и выкачали воду. — Я так понимаю вы подумали об этом слишком поздно? Что если были люди, которые также отравились, но никому не говорили и медленно умирали? — предполагает Чон. — Не было таких. Этот ребёнок был не один, но все те, которые получали отравление сразу бежали к лекарю, потому что были в панике. Они даже не думали ничего изготавливать и пить, потому что знали что может выйти непонятно что, и сразу приблизить их к смерти. Тут даже самолечением заниматься бесполезно, потому что в любом случае умрёшь. Да и небезопасно. На везение, так сказать. — Хорошо что у вас лекари разбираются и совершенствуются, — в этот момент Чонгук вообще подумал, хорошо что у них лекари вообще имеются. Он в истории древнего мира не разбирается, поэтому в какой век попал тоже неизвестно, но знает точно, что в этом периоде медицина была гранью нереальности, да к тому же нечем. Здесь лекарственные растения только произрастают, только этим, возможно, и лечатся. — Нам немного везёт, — саркастически усмехнулся Сону. — Да дело то оказывается в том было, что вода отравленная была. — Каким таким образом? — удивился Чонгук. — Как мы выяснили потом, какие-то бесстрашные дети решили искупать там крыс. Они даже не боятся их, я так удивился тогда. Серьёзно, даже самые храбрые взрослые крыс боятся, да и я сам не исключение. Правда гонять их всё равно приходится. Ну, собственно, и бегали они неизвестно где: и по навозу, и по земле, по помойкам, возле рек. Инфекцию и подхватили. Там же много заразных микробов. — Кажется крысы вам когда-нибудь месть устроят, а вы им забастовку с лишением прикорма, — усмехнулся Чон. — Правда только в сказках крысы оживают, наврятли здесь сработает. — Я им сработаю, потом сам хвост сгрызу, — ворчливо пробубнил Сону, закатывая глаза. В памяти навечно запечатлелись те моменты их бедной жизни. Те отвратительные и полные ужаса моменты. Каждый человек в деревне знал вкус расчленённой подстреленной крысы, мыши и птицы. На вкус оно было не такое уж и ужасное, но сам факт того, что им приходилось питаться дикими крысами неизменно пускает холодную дрожь по телу. — И с этими микробами из воды дети, некоторые из которых даже не удосужились помыть яблоко, отравились. Ничего удивительного, и предсказуемо, на самом деле, — хмыкает Чон. — Наверное вы тогда ничего и не подозревали. Но ведь и родителей винить не стоит, некоторые дети взрослые чтобы за ними каждый час присматривать, а некоторые… — Хэй, хён, а ты рассказывал ему что это я вообще-то шерсть крыс обнаружил и камни уложил, когда мы решили укрепить колодец? Чонгука перебили и это было грубо. Грубо и напрямую, и Чонгук не удивляется что у этого человека нет элементарных правил приличия, судя по задорному тону. Настоящий герой, камни он уложил. Детей бы так лечил, пользы больше было бы. Чонгук бы повернулся, возмутился или наоборот, безмолвно поругался, но осознание того, чей именно раздался голос запоздало вбивается в голову больным гвоздём, от которого и боли то не чувствуется. Только отголосок с заметной хитрецой. Он где-то за спиной, и становится ближе вместе с неторопливыми шагами, которые этот парень делает, а голос оживлённый, совсем не сочетается с тем, какую сущность Чонгук знает. Ему было бы всё равно, правда. Но произошедшие встречи слишком сильно вбились в память, он даже перестал удивляться что привязывается к тем людям, которых увидел всего несколько раз. Подозревает о том, что к Тэмину и Сону уже привязался. И к этому парню привяжется, так ничего и не узнав? Но, продолжив собирать черешню, Чонгук упрямо не поворачивается. Увидеть эти глаза c пылающим озорным огоньком на бескрайнем дне, ничуть не лучше чем кинуться к клонам на растерзание. А это он уж точно запомнил в мельчайших деталях. — Не успел. По крайней мере тебя насильно туда одного не запихивали, и только попробуй заикнуться, — угрожающе объявил Сону, устремив взгляд за напряжённую спину друга. — Ну что ты, Сону-хён, я же не буду никому здесь врать, это неприлично, — сладко пропевает парень. Улавливать взгляд угрожающих, но на самом деле таких смешных и противоречивых глаз на знакомом лице — одно удовольствие, несравнимое ни с чем. И Сону в курсе этого, оттого не любит злиться на настырного друга, даже когда самолично вынудит. — Это было на чистой добровольной основе. «Давай, полезай-ка, Тэхён-а, там работы на несколько дней, учитывая время на засыхание раствора и саму перестройку. Кроме тебя некому.» А позже любимое «Ты же знаешь, без твоей помощи мне одному всё не разгрести.» На чужих губах господствует едкая ухмылка, которую Чонгук чувствует сквозь спину, и ещё больше напрягаться начинает. Он не боится, это же просто незнакомец. Обычный человек. Но что-то есть такое… пугающее, а под закрытыми веками ледяные руки с покрасневшими кончиками пальцев тянутся, щекочут за ухом, неразборчиво нашёптывая, проходятся по линии острых скул. Внушают то, что и здесь он не должен расслабляться. Но кто это, кто этот парень? Почему от его присутствия ритм сердца начинает замедляться, а в голове противное «Что если?..» возникает, не даёт спокойно прожить остаток дня по-человечески. Что если всё, о чём он думает, известно всем людям? Что если накануне дня объявят о постороннем, заставят спрятаться и убежать, пережидая где-то на глубине, пока пронизывающие чёрные глаза не найдут? Что если… вся дружба и преданность в деревне — жалкая иллюзия? Чонгук не должен зависеть от клонов лабиринта, не должен думать о посторонних вещах, пока он здесь, но что-то заставляет его верить в то, что эта встреча будет не такой, как остальные. Взгляд ледяных глаз не заглянет в душу, а распотрошит и заставит смириться, посмотреть прямо в глаза и задуматься. Колючие мурашки пробегаются по мышцам тела, холодя и без того замёрзшую кожу. — Чушь. Не выставляй меня извергом. — Но всё ведь так и было. Закинул меня на дно колодца, откуда самостоятельно выбраться — разве что содрать ладони и до конца разрушить проделанную работу, которую жалко больше, чем себя. И помощи ждать неоткуда, занятые все взялись, — саркастически усмехается Тэхён, а по интонации голоса больше усмешки, нежели обиды. — Не строй из себя великого обиженку, бедняга. Зато поработал знатно, и поел плотно, и поспал хорошо. — Поспал так, что в мой дом протёк, — выпускает смешок Тэхён, незаметно поглядывая на молчаливого занятого друга Сону. Подозрительно и неуместно, хотя и уважительно. — Сам виноват что отложил достройку дома на потом, Тэхён. — Ну-ну, конечно, когда вы меня так изматываете каждый день, — согласно кивает парень, будто жалуясь на жестокую судьбу, поджимая губы в усмешке. Эта ситуация его забавляет. Их дружеские обвинения друг на друга на этом и заканчиваются, пока Тэхён замолкает, стоя истуканом неподалёку от деревьев, задумчивым взглядом следит за тем, как хён и его друг плодотворно собирают черешню. А он глупый бездельник и лентяй, так и надо написать в характеристике личности, когда он будет умирать. Тэхён беззвучно выпустил смешок, и, поймав вопросительный взгляд Сону, кивает наверх, туда, где Чонгук вообще-то безрезультатно пытается усмирить собственный страх перед незнакомым человеком, который точно ничего хорошего не внушает. — У твоего друга язык хоть не онемел от того что он так много времени молчит? — Не груби, ты его не знаешь даже, — неохотно отвечает Сону, покачав головой. — Мне и не надо хорошо знать человека для того, чтобы понять его намерения. Я же всевидящий, Сону, и не раз это говорил, — спокойным голосом продолжает Тэхён, слегка пожимая плечами. Сону тяжело вздохнул, смирившись с привычной грубостью друга, и снова покосился на молчащего Чонгука, который, казалось, уменьшился в несколько раз. Он стеклянным пристальным взглядом смотрит на ветку дерева и размеренно дышит, не давая причин для наружной паники. Там страх, огромный страх плескается. Ведь паника внутренняя, и никто не должен узнать о том, что сейчас происходит в его голове. А там чернота непроглядная… впрочем, как и всегда. Неизменно тени разгуливают, ядом шепча и восстанавливая продолжающейся ужас. Холоднее не становится, да и не станет, но с наступлением ночи всё продолжится. Пронизывающий ветер из открытых окон ледяным холодом пронзает внутренние дрожащие косточки, но сам Чонгук продолжит сидеть на том окне, свесив одну ногу и со смиренным взглядом разглядывая тёмный хвойный лес и силуэты бродящих оленей. Но всем своим существом он давно не здесь находится. — Не горю желанием знакомиться и мешать вам, но этот парень выглядит слегка поникшим, — Тэхён разглядывает неподвижного незнакомца, который, судя по всему вообще безучастен в диалоге, склонив голову. Для парня знакомства и общение с людьми было сложным этапом жизни, но он старался тогда отдавать всего себя, чтобы создать нужный идеальный образ. Или не совсем идеальный. Вообще не идеальный, достаточно грубый и разносторонний, но уж точно без ограничений действий. Решив не таиться и не трусить, он окликает «статую». — Эй, Нафаня, скажи хоть один слог, чтобы я понял что ты не немой и уж тем более не умственно отсталый. Ведь бояться того, с кем даже не познакомился нормально — глупо. Делать спешные выводы слишком рано и ошибочно. Всё может быть не так уж и плохо, а то и вовсе хорошо, так ведь? Многие люди судят по первому впечатлению, так и не узнав человека поближе, и если что-то сбивается по намеченному воображаемому плану, будто общение с великим божеством без грехов, желание продолжать не начатый диалог исчезает. А Чонгук и не глупый вовсе, и не немой, и не умственно отсталый. А выставлять себя посмешищем или целью для усмешек этого странного притягивающего парня было бы неразумно, поэтому Чонгук как можно спокойнее и незаметно, и неохотно на самом деле из воспоминаний возвращается к реальности, фиксируя взгляд на сжатом побледневшем кулаке. Главное контроль. Тихо вздохнув и разжимая кулак, прихватывает наполненную корзину, медленно спускаясь со стремянки и высыпая ягоды в ведро. Не стоит зацикливаться, пока его снова не посетили галлюцинации. Но их скорейшее появление незамедлительно, он чувствует. — Если я не хочу разговаривать и встревать в диалог это не значит что стоит строить предположения, которые могут оказаться обидчивой или болезненной правдой. И да, я не глухой и не умственно отсталый, как ты уже заметил, — без доли дружелюбия сказал Чонгук, поставив корзинку на одну из ступенек стремянки. Тэхён безразличным взглядом окинул серьёзное лицо парня, прищурившись и смотря в глаза. Всё ещё смешно с этого парня. Тэхён растянул губы в слишком натянутой улыбке, протянув руку. — Хватит философствовать, гений, мы обычные люди, которые такого сложного заумного языка не понимают, — просто ответил Тэхён. Чонгук и глазом не моргнул, также стоя с расслабленным ничего не выражающим лицом, но руку в ответ протянул, пожимая. Ладонь у этого весельчака такая же холодная, как и глаза. Слишком скучно и предсказуемо. Тэхён отстраняется первым, вновь облокачиваясь о ствол дерева. — Откуда ты пришёл? Всё это время я не видел тебя здесь, а живу здесь сколько себя помню. И время это практически во всю жизнь. — Почему всем так интересно откуда я пришёл? — тихо интересуется Чонгук, прищурив глаза. — Мне всегда интересно откуда люди приходят и уходят, — уклончиво ответил Тэхён, покачав головой. — Наши люди были удивлены. Говорят что скрытных людей у нас предостаточно, но ты ещё и на призрака походишь, перемещаешься по Хелвеллин незаметно, поэтому мало кто замечал и запоминал тебя. А я гуляю каждый день, часто брожу около границы, а тебя никогда не видел, — парень тут же осёкся, прошипев, и быстро переключив взгляд на недобро щурящегося Сону. — Случайно выходит, хён. Правда. — Ты знаешь правила, — предупреждающе напоминает Сону, не желая развивать сложную тему при младшем. Он ещё недостаточно привык и ознакомился с деревней, чтобы рассказывать более глубокие пояснения. К тому же Джэрон не давал конкретного ответа на то, чтобы Чонгук окончательно остался в деревне. А рисковать Сону не мог. — Всё в порядке, я уважаю правила и соблюдаю их, — поспешил ответить Тэхён за несколько продолжительных лет заученными словами. — Я пришёл из гор, но главное то, что я буду рядом с вами, — скомкано отвечает Чонгук, разбавляя начинавшуюся тишину. Ему некомфортно. Хочется уйти или продолжить работу, но никак не продолжать бездействовать и расслабляться за беседой с новым «другом», от которой стресс только увеличивается. — Если позволят, то поживу здесь. — Это было бы чудесно, у нас дружная семья, да и дел полно, — дружелюбно говорит Тэхён, улыбнувшись. Как же от этой улыбки губы болят… Хватит. Качнув головой, парень прокашливается, но в горле застревает комок невысказанной горечи, поэтому приходится отвернуться и прикрыть рот рукой, заходясь в приступе нового неконтролируемого хриплого кашля. Тэхён жмурится изо всех сил, старалась выровнять участившееся дыхание. Всё в порядке, я цел. Я найду тебя. Я выберусь. Ты должен продолжать жить, чтобы существовать. — Мне не нравится твой кашель, Тэхён, — хмурится Сону, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая, как несколько загнанно дышащий друг выдавливает улыбку и тыльной стороной руки насухо вытырает капельку слюны возле уголка рта. — Я не заболел, — твёрдо отвечает парень, равнодушно махнув рукой. Кроме кашля, который нисколько не притворный в данном случае, он ничего постороннего не мог совершить, чтобы прогнать начинающие насквозь прожигать черепную коробку мысли. Тэхён вновь возвращается к Чонгуку, который продолжает со странным взглядом коситься на него, словно на прибывшего лешего, угрожающего расправиться с жалкими жизнями. — Я подружиться хочу, ладно? Знаю что не красноречив и не грамотен, не рассказываю шутки и не отличаюсь оптимизмом, но здесь такие чувства… — он мычит, пытаясь подобрать нужное описание. — когда все друг другу нужны, понимаешь? И чем больше ты будешь знать людей, тем лучше. Для личного покоя и безопасности в первую очередь. «Для личного покоя и безопасности в первую очередь…» — насмешливо передразнивает внутренний голос, отдающийся эхом в голове и пульсацией в висках. Чонгук никакого покоя не ощущает даже рядом с Сону, который уверяет его в безопасности и просит довериться. Чонгук доверился, только не так, как нужно было, и теперь надеется что с Тэхёном, как уже понял Чон, прокатит точно также. — Понимаю. Знаешь, а ведь друзьями по первому призыву не становятся, так что нам нужно время побыть рядом друг с другом, как людям, — рассудительно отвечает Чонгук, робко улыбнувшись. — От этой серьёзности меня тошнит, уверяю. Если ты не против, я проблююсь прямо здесь, за деревом, как только ты закончишь, — Тэхён указывает рукой, сжатой в кулаке с поднятым пальцем за левое плечо спины, и несколько раз кивает, подтверждая серьёзность своих намерений. — Приличные парни в таком случае придерживают девушкам волосы, чтобы они не уделали их в своей же блевоте, но ты не девушка, а волосы у тебя далеко не такие длинные, чтобы они могли мешаться, — усмехается Чон, уже представляя, как нового приятеля позорно вырывает на землю, а тот начинает смеяться как угорелый конь оттого, как сильно будет щипать в носу. Тэхён будет пошатываться, а ноги обессиленно переплетаться, и вскоре он неконтролируемо полетит вниз, сдирая тонкую кожу с колен, одновременно взмахивая руками в попытке ухватиться за хоть что-нибудь, что могло бы уберечь его от падения. А лицо невинное, такое глупое и улыбающееся, потому что одновременно плохо и хорошо. От алкоголя или нет, неважно. Чонгуку к этим сдвоенным чувствам мания появляется. — О-о, так ты меня уже в позорной ситуации представил? — выпускает смешок парень. Ему и гадать не пришлось. — Не успели адекватно пообщаться, как я уже у тебя в хламину бухой валяюсь? — Неправда. До этого я представил как тебе просто поплохело. И не бухой нисколько, просто у меня богатая фантазия, — и не преувеличено нисколько. — Кто бы эту богатую фантазию терпел, — Тэхён прищуривается и устремляет взгляд наверх, прикрывая глаза. Тяжело на самом деле, неимоверно. Волнительно. До этого он любил разговаривать лишь с несколькими людьми, которым доверял и продолжает доверять по сей день, и чувствовал себя спокойно даже тогда, когда они работали в тишине. Ему нужно уходить, пока он ещё способен держаться при всех. Пока не разгромил здесь всё что только возможно из-за чрезмерной сдержанности. Резерв спокойствия переполнен, а на месту этому чувству приходит яд и агрессия. Но пока Тэхён снова ухмыляется и тихо выпускает бесконтрольные смешки, выравнивая мирный тон голоса. — У меня брат есть, если что ты можешь найти меня у него. Мы вместе живём с детства. Наша кошка, Валли, очень любит гостей. Порой я даже задумываюсь что она бы ушла вместе с ними, но нет, каждый раз, после ухода каждого человека или семьи сидит у порога, медленно виляет хвостом и подолгу лежит, уткнувшись мордой в лапы. — Правда? Я слышал что у кошек и людей есть эмоциональная связь, — задумчиво продолжает Чонгук. — Возможно она таким образом выражает грусть, и, наверное к вам ходит очень много гостей, поэтому она привыкла к обществу. Вы уделяете ей достаточно внимания, чтобы она не чувствовала себя так одиноко? — Ей этого внимания с полна хватает, что ты, — добродушно вздыхает Тэхён, и, понизив тон, шёпотом продолжает, хитро прищуриваясь. — Правда почти все, кто к нам приходит, приносит с собой кошачью мяту. Валли обычно спокойная, равнодушная, и любят мои руки больше, чем руки брата. От них она немного не в восторге, видимо мозолей достаточно натёр, — он на секунду скривился. — Но когда в нашем доме появляется эта чудная мята, и тогда Валли забывает про все ботинки, пальцы и игрушки, с которыми так любит беситься, и начинает мурчать на весь дом, лезть к брату, — Тэхён не смог сдержаться и многозначительно всплеснул руками. — а это редкость. Однажды мы оставили её одну и забыли убрать мяту в баночку, где храним травы, и ушли из дома к друзьям. Приходим… а эта чудачка разбросала всю раскрошенную зелень по полу и катается по полу, пытаясь съесть несчастный листик мяты. — Благо она лежебока, а представь если была бы гиперактивная в обычном состоянии, то под действием кошачьей мяты она бы затаилась и дремала, и не увидел бы ты эту чудачку до конца дня, — заинтересованно склонил голову Чонгук. Он правда не сильно любят говорить и комментировать, это чувство чуждо, но чтобы подружиться нужно выкручиваться. Нужно перетерпеть. — Было бы спокойнее всем. Валли вообще страха не имеет. Птиц и мышей ловит, но самое что нас удивляет, так что её любимое место обитания — в коровнике, — Чон хмыкнул от абсурдности ситуации. — Я даже специально для кошек и собак приделал дверцу. Захожу — сидит, и внимательно за коровой наблюдает, которая повернулась к ней спиной и сено жуёт. Вот это общество, — тянет парень. — Ваша любопытная кошка любит находить приключения, — выпускает короткий смешок Чонгук. На большее комментирование он не способен. Не потому что ему неинтересно, неправда, а потому что просто нечего сказать. Люди иногда не понимают этой простой сути, но если задуматься, то здесь всё элементарно. Молчание — состояние полного спокойствия и внутреннего умиротворения, но не всегда. Зачастую это светлое чувство полностью противоположное — это крик ужаса и отчаяния, а сердце тогда разрывается на множество мелких частей. А есть пустота. Это именно то чувство, которые ощущают многие во время нежелательного диалога. Сегодняшняя тема для разговора: кошачьи приключения. Что ещё нового можно услышать во время диалогов? — Ты задумчив, — тихо говорит Тэхён спустя некоторое время молчания, понурив голову. Он разглядывает собственные ботинки с грязными земельными пятнами и тяжёлую подошву с прилипшей травой, и думает что повезло, что у него есть силы поднимать ноги из-за тяжести. Полезная пища доля размышлений, так сказать. — Мне кажется ты беспокоишься о ком-то. — Не делай поспешных выводов, это очень плохое качество людей, — неопределенно отвечает Чонгук. Тэхён закатывает глаза. Если бы он знал что встретится с таким человеком, то подождал бы ещё хоть один день. Но время ограничено, и нужно собираться с силой, ведь каждое движение должно быть обдуманно и аккуратно, чтобы не наброситься с потоком шокирующей информации и не спугнуть. Как сложно. — Может у тебя дома завелась канарейка? Оперение у них красочное, они мне напоминают невинных детей. Ласковые и миниатюрные, но поют прекрасно. Птица не будет петь как заведённая круглый год, это живое существо, и у неё может не быть настроения. Представь себе, да? — он задержал взгляд на лице парня, придумав самую бесполезную тему для разговора. Вглядываясь в тёмные кровавые разрезы вдоль глаз и щёк с порванными краями красноватой огрубевшей кожи, пробирается глубже, пристально смотря в потемневшие глаза. Тихо выдохнув, Тэхён прошептал. — Я буду. Искренне и счастливо. А ты? Будешь ли ты любить замолчавшую птицу по-прежнему? Сколько не замечай бесполезных людских слов, иногда они скажут что-то такое, поражающее сердца, что сможет шокировать средь обыденности событий. Это многозначительно, если так задуматься, а Чонгук думает, что это останется важным в нескончаемых воспоминаниях. Это кажется фразой, пробившей толстый слой льда, похоже на собственную добровольную жертву, чтобы приблизится к чужому сердцу, когда так сложно открыться первому встречному. Но это только одному кажется, другой же знает всё на несколько событий вперёд. Это переменит суждения о них обоих. Мурашки от осознания пробегаются по телу, и Чонгук ёжится, задерживая дыхание. Примешь ли ты эту жертву также добровольно? — Эта птица схожа со многими людьми, включая меня. Самое замечательное в том, что эту птицу я буду любить и беречь как самую редчайшую породу мира. Я не брошу её. Но в отличии от этой же птицы, я буду глядеть на её полёт с крыши, с высоты двадцатиэтажного дома, сидя в одиночестве, которого так долго добивался, — Чонгук переводит стеклянный взгляд на него, не моргая. — Вид там прекрасный. Что было бы у тебя в душе на тот момент? Чонгук многое имел в виду. Каждый человек сам решает в каком именно значении к нему это преподнесли. Тэхён красив, будто изысканная лань, парящая в воздушном прыжке над свежей зелёной травой. Рога его мощны, приспособленные для защиты, и умело используются по назначению. Хаотичные пятна на лоснящейся шерстке милы, называемые «камуфляжем», и в данном случае она была бы красновато-коричневой, потому что время года тёплое, ближе к лету, но Чонгуку кажется, что Тэхёну не идёт. Здесь она зимняя, более светлая, пепельно-серая. Дикая природа — надёжный оберег, способный охранять от разных бедствий. Такая окраска в дикой природе нередко спасает ланей от врагов. Но Тэхён человек, и первое сравнение с ланью даётся не случайно. Тэхён сможет защитить себя, и становится намного спокойнее. Некоторый вид ланей находится под угрозой исчезновения, и проносимый ужас от осознания того, насколько сам Тэхён может быть редок, становится толчком к пониманию скрытности этого человека. Не зная незнакомца как личность, Чонгук начал понимать его только от сравнения сущности с благородным диким животным. Добровольно старается понять его только по нескольким встречам. — Пустота и любовь. Ненависть. Возможно и чувства, которые я и сам не смог бы понять. Взгляд холодных глаз направлен прямо на него, и Чонгуку кажется что он задыхается. Сердце бьётся умеренно, но руки подрагивают, и он не понимает истинную причину. Волнение? А как же неприязнь к людям? Ведь вот он — человек, внушающий осознанный страх и холод в душу. Который поселился в душе, не желая покидать её, лишь изредка напоминая о своём значимом присутствии. Но с другой стороны Тэхён ничего ему не сделал, ничего не задал из личных вопросов, но уже стал чем-то большим, чем просто незнакомцем. — Быть одним очень сложно, на самом деле, как бы ты не отрицал, — протянул Тэхён. — Я ценю Намджуна и Валли. Ценю и тех, кто находится рядом со мной всю жизнь. У тебя есть братья или сёстры? Любимая кошка? Чонгук не обязан отвечать ему правдой. Не обязан, но врать так не хочется. Не хочется больше совершенно ничего. Тэхён не кажется приставучей липучкой, а обычный разговор не походит на допрос, как в полицейском участке, поэтому у него нет причин грубить и уходить, ничего не ответив. А вот у самого Тэхёна есть. — Брат дома остался, не захотел идти со мной, — полуправдой ответил Чонгук, прикрыв глаза. Упоминание о семье всё ещё даётся ему трудно. — А кошки отродясь не было, думаю когда-нибудь всё же заведу. Тэхён беззлобно неконтролируемо ухмыляется, вскинув голову к небу. Холодно, не помешало бы уйти домой или согреться под общим костром. Качает головой, начиная мысленную противоречивость словам парня, а Чонгук, глядя на это зрелище, считает парня странным и чудаковатым, потому что он слишком скрытен, многое не рассказывает и находит смешным то, что далеко не является таким. Так, будто Тэхён на самом деле немного не собрался с нужными мыслями и совершенно не знает что от себя самого ожидать. Интересно, много ли он так людей распугал? Может это является причиной его скрытности? — Тебе смешно? — хмурится Чонгук, анализируя собственные прошлые слова, задумываясь. Может он что-то не так сказал? Поняв, что нет ничего такого подозрительного, Чонгук ещё более недопонимает. — Нет. А должно? — оборачивается на него парень, не убирая с лица полу-ухмылку, которая начала Чона раздражать. Тэхён не смог больше сдерживаться, всего стало слишком много. — Ты плохой мальчик, знал об этом? Джин ведь сам хочет найти тебя, сдержать тебя пытается, не обижать, а ты от него вечно убегаешь. Очень плохой поступок братика, Чонгук-и, — осуждает, но улыбается беззаботно, пожимает плечами, и с лёгкостью берёт полное ведро, оставляя Чонгука с раскрытым ртом. Он с расширенным зрачками размыто смотрит на спину незнакомца, а в голове резко улетучиваются абсолютно все мысли, которых итак было с избытком. Что только что произошло? Это можно назвать обыденностью? Тэхён давно удалился и совсем не замечает пылающего парня, который разгневанный взгляд не в силах отвести. Он хочет его задушить. В прямом смысле, сжать руку и услышать хруст костей, и догадывается, что в тот момент на весельчаке будет та же радостная ухмылка. Чонгук хочет это увидеть собственными глазами. А лучше просто, чтобы Тэхён не попадался ему на глаза. «Откуда, чёрт возьми?» — вертится на повторе в пустующей голове. Незнакомец, обычный житель древней деревни, не мог просто наугад назвать точные имена семьи, не мог охарактеризовать последние поступки Чонгука, не поддающиеся никакой логике без понимания, не мог смотреть точно прямо в душу, будто знаешь все сокровенные тайны и прошедшую жизнь. Раздражает. Бесит то, что ничего не рассказывая, уже осудили, уже установили клеймо неудачника и плохой личности, не зная точных намерений. Уже заставили почувствовать себя так, будто и здесь он тот, кто будет отвергнут. «Думал что ты достаточно скрытен, да? Теперь есть тот, кто станет для тебя гневом, болью и радостью. Весь ты будешь зависеть от него, и, даём слово, Тэхён не так прост, как вам всем кажется. Он раскроет все тайные пути.» Раздражает даже это. Чонгук нагибается, нервно хватаясь за ручку пустой, никем не использованной корзинки, и уже собирается подняться выше, как голос Сону окликает его, который на несколько минут отходил куда-то, а после продолжил собирать черешню во время пустой болтовни начинающих друзей с неожиданным для друга концом. Но Сону-то не догадывается о том, что Тэхён теперь не станет другом для Чонгука. Он замирает, вскидывая голову с вопросительным взглядом. — Мне Бэки сказал что Кейт помощь нужна на кухне. Много парней там не работают, но обычно там женщины возятся, но все заняты. Не знаю, людей много, но раз ты новенький то было бы неплохо познакомиться ещё и с поварами, — Сону растерянно пожимает плечами, никак не находя аргументов, и неловко улыбнулся, посмеиваясь. — Просто сходи, ладно? Если не пригодишься там, то я жду тебя здесь. Смена обстановки не помешала бы. Там будет тепло и шумно, а мысли о подозрительном незнакомце, начавшем раздражать и, удивительно, интересовать, смогут наполовину заглушиться гулом людей внутри. Поэтому Чонгук не против, и надеется что полезное дело для него там найдется. — Надеюсь я не вызову подозрений на счёт того, умею ли готовить. Или на счёт того, не сожгу ли обед или ужин, — на веселе ответил Чон, спускаясь и высыпая немного ягод в ведро и откладывая пустую корзинку на землю. — О-оу, не разочаруй пожилых женщин и парней, Нафаня, — присвистывает Сону, оборачиваясь на стремянке. — Иди ты, — безобидно фыркает Чонгук, не оборачиваясь. — Если ещё раз так меня назовёшь, вместо собирателя ягод получишь пьяную машину для убийств, — и нисколько не шутить, убить ведь сможет запросто. — Ты ведь даже не знаешь где у нас алкоголь находится, — продолжает насмехаться друг. — Но я бы посмотрел каким образом ты собираешься нас убивать. Не потеряйся там по дороге, — Сону не хочет строить из себя заботливую няньку и сопровождать парня по всей деревне, но тем не менее продолжает волноваться, поэтому кивает рядом терпеливо ждущему Бэки, который до этого снизу собирал черешню, чтобы вместе с ним поспел на кухню для помощи. И мальчик догоняет начинающего возмущаться Чонгука, продолжая путь на кухню.*
Миссис Юра оказывается милой и весёлой женщиной, не такой, какой Чонгук её представлял когда только увидел. Она вовсе не ворчливая, и наставления не даёт, как мисс Наён, наоборот, считает что каждый человек волен делать так, как ему захочется, но главное вовремя соблюдать меры приличая. По возрасту она не молодая, но не скажешь, что внуков пора нянчить, сидя в доме, по внешности выглядит сорокадвухлетней. Её загорелая кожа поблёскивает от тепла в комнате и жара печи, тёмно-каштановые волосы собраны в высокий пучок, а чтобы выбившиеся пряди не лезли в лицо, все женщины по желанию обвязывают их тонкой тряпочкой, служащей роль косынки. Но красота их не убавляется от этого. Её хлопковое платье серого цвета перевязано белым передником, из которого выглядывали три листика базилика и веточки укропа. В процессе не уберечь его от грязных масляных пятен и порванных швов, но это незаметные мелочи по сравнению с тем, с каким удовольствием женщина направляется на порученную работу и принимается за готовку, позже вливаясь в приходящий коллектив и обстановку кухни. Практически все женщины похожи одеянием, главное чтобы тепло и удобно. Замечаются и те, кто в штанах и рубашке ходят, и в льняных костюмах, как у Чонгука. Но всем не так уж и плохо работать на кухне, это обыденность не надоедающая, хоть и устают многие со временем. — Ограничишь эту волю — человек будет паниковать и делать всё в точности наоборот, разрушит пол дома, да и об извинениях не подумает. Какое извинение, если ты ему фактически руки связал и жить заставил? Конечно злоба будет, и ненависть, а потом родители этого молодого человека задумываются о какой-то закомплексованности и ненависти по отношению к людям и жизни, — логически рассуждает она, продолжая тему о свободолюбивости людей, помешивая ароматный бульон в большом чугунном казане. — Ещё неизвестно что каждый человек подумает, какие именно выводы сделает. Всегда удивлялась тонкости человеческих чувств. — Если всё запустить, человек станет похож на разъярённого зверя, который будет опасен не то чтобы для людей, даже для самого себя, — слегка скомкано, с непривычки отвечает Чонгук, поочередно укладывая морковь срезом вниз и разрезая вдоль пополам. Затем — поперёк ломтиками средней толщины. Взяв широкую деревянную доску с нарезанной кубиками морковью, он небрежным движением ножом смахивает овощ в небольшой таз, и берёт новую морковь, начиная заново. На кухне может царить как и тишина, так и говор. Это может зависеть от людей, у которых настроение изменчивое день ото дня, а может от того, насколько сильно все устали. Но бывает и такое, когда в оживлённую компанию приходит хмурый человек, тогда родные люди расслабляют его разговорами или нужной тишиной, понимая всё без слов. Сегодня, когда Чонгук впервые посетил кухню, здесь царит спокойная атмосфера. Тихие переговоры женщин, негромкое шипение жарящегося лука или бульканье вскипячённой воды. Ароматный запах зелени и овощей распространяется по площади, охотно втягивается носом и заполняет лёгкие. Чувствуется и атмосфера дома. Она не такая, как у Чонгука дома, в современности, она особенная, какая может быть только здесь, но такая же уютная и тёплая. Чонгук чувствует себя легко и свободно, стоя ко всем спиной и нарезая морковь, улыбаясь и слегка вздрагивая от прохладного ветра, исходящего от проходящих людей. — Уже привык? — коротко интересуется Юра, с лукавой улыбкой поглядывая на рядом стоящего парня, который улыбнулся, со временем расслабился и даже стал вслушиваться в разговоры. Она невольно вспоминает его час назад, когда он только зашёл, слегка напуганный и хмурый. Тогда он растерянным взглядом скользил по поварам и их помощникам, несмело проходя внутрь под руку Бэки, направленно ведущего его к ней. По первому виду можно было сказать что Чонгук ошибся помещением и хотел уйти, но Бэки старался отвлечь его разговором о находящихся на кухне людях. Но, думается Юре, напуганного человека невозможно полностью отвлечь от страха, каким бы он ни был. — Сону-хён поручил довести его к вам, миссис Юра. В целости и сохранности, напуган правда, видимо людей сторонится ещё, — решительно заявил мальчик, отпуская руку Чонгука и расслабленно облокачиваясь о тумбу. — Вообщем, мы там ягоду собираем, я позову всех на обед через часа два. Вы поручите ему чего-нибудь, а то он от напряженности выскочит отсюда, — и посмеялся звонко. — Я пойду, потеряют. Удачи вам, а ты, Чонгук-и-хён, не бойся и расслабься, а то порежешься, — а после ушёл, подскакивая от хорошего настроения. К заботе от маленького компаньона Чонгук охотно прислушался. — Здесь мило и не так страшно. Просто мне не нравятся людные места, и каждый раз, заходя в какое-нибудь такое место, хочется развернуться и уйти, — поделился Чонгук. — Всё может измениться, когда ты немного вырастешь, — усмехнулась женщина. — Когда мне будет сорок, то я вообще никуда не захочу выходить, а если мне было бы пять, то забился бы в угол и разглядывал стену от скуки. Но точно не улица. А что вы готовите? — он вновь поднялся на носочках и попытался заглянуть повыше, но внутри казана только кипел бесцветный бульон с пшеном на дне, поэтому догадаться было нескончаемым делом. — Я уже тут достаточно долго нахожусь, а вы так и не сказали. — А ты и не выражал свой интерес. Как пришёл, попросил дать работу и пялился в доску, нарезая несчастную морковь, так ничего и не спросив и не рассказав, — без обвинения сказала миссис Юра, пожимая плечами. — - Конечно я не стала тебя расспрашивать и тревожить, откуда я знаю что у тебя творится. А вообще, — она обходит Чонгука, забирая тазик с нарезанной морковкой и высыпает его в казан, беря поварешку и помешивая. — это суп из первоцвета. — А почему именно он? В прошлый раз мы ели… — Чонгук замычал, прикрыв глаза и напрягая память. — грибной суп по-моему. Почему вы так часто супы готовите? — Никто не жалуется, да и не надоедает, главное вкусно и полезно. А ещё горячо, потому что на улице холодно и хочется чего-нибудь тёплого и сытного, — довольно ответила женщина, вручая парню лук. Без слов поняв, Чонгук принялся нарезать его кубиками, а сама Юра достала из шкафа льняной мешочек с сорванными первоцветами. Потянув завязки, она вытащила цветы и положила их на столешницу тумбы, начав осторожно, чтобы не повредить их, по одному отрывать жёлтые цветки и класть их в таз. — В следующий раз надо что полегче. — Дай угадаю, Джэрон говорит не заморачиваться над блюдами? — Естественно, — посмеялась Юра. — Но мы делаем всё наоборот. Не понимаю этой логики. К чему должно быть всё просто, если все пашут как кони? Должен быть лёгкий завтрак и ужин, и сытный обед для поддержания сил. Мы стараемся запомнить пожелания людей, всё-таки есть те, у которых аллергия на травы или просто что-то не понравилось. — Это достаточно мило с вашей стороны, — улыбнулся Чонгук. — Знаете, а ведь если бы вы готовили невкусно или еду впихивали насильно, то вас прозвали бы злыми поварихами. Настоящие змеи, — усмехнулся он. — А потом эти злые поварихи подольют несчастным людям свой яд. Я им покажу что такое слухи, — угрожающе сказала женщина, прищуриваясь. — Никто не захочет потом начинать полезное питание. На самом деле я благодарна тем людям, которые осмеливаются подходить и передавать недовольства от себя и от друзей. Ведь о недовольстве нужно говорить в открытую, а не таить, а так мы ни о чём не догадываемся и гадаем, почему же какой-то парень на нас зубы точит и обвиняет. Это несправедливо и тяжело принимать, — тяжело вздохнула женщина. — Но люди разные и мы ничего с этим не сделаем, увы. Тонкости чувств, — повторила она, как говорилось раннее. — — Знаете, когда мы прогуливались с Мэйсоном по полям, я спросил у него из чего вы одежду изготавливаете, но я сразу же начал сомневаться, потому что заставил рассказать его и про растения. Но он сказал что не знает. Но мне очень интересно даже спустя полдня, и вы наверное думаете «Не может быть! Ты парень, и это тебе не свойственно!», — спародировав удивление чужим голосом, Чонгук на несколько мгновений замолчал, качая головой. — Но нет, это тоже неправильно. Но вы всё-таки, милая женщина, прожившая достаточно лет и узнавшая много полезных знаний. Может вы знаете что-то об этом? — Ты такой милый и до абсурдности правильный, — застенчиво хихикнула Юра, искоса взглянув на парня. — Нос у тебя любопытный очень. — И то верно, — многострадально вздохнул Чонгук. — И это так нелепо выглядит, будто ты расспрашиваешь меня как незнакомку, или просишь пойти на свидание, — хихикнула женщина. — А так я, теоретически, уже являюсь для тебя тётей или подругой. Не стесняйся нас, ведь времени много уже прошло с моего прихода в общину. О-о, о нет, не смей извиняться сейчас, — уже предугадывая, протянула Юра. Чонгук в этой ситуации может только снова улыбнуться из-за собственной глупости и пожать плечами. — О тканях значит, — спустя некоторое время призадумалась женщина, тихо промычав. — Если тебе так интересно, то я частенько заглядывала к своей подруге Керри, и чтобы развлечь меня, она рассказывала мне истории о тканях, которые ей, в свою очередь, рассказывали прадеды. Как ты смог заметить, ткани различаются по типу сырья, из которого они выработаны, по цвету, на ощупь и по фактуре. В основном мы научились изготавливать ткани растительного происхождения, например хлопок и лён, и животного, такие как шерсть, и шёлк. Я не стану рассказывать тебе о тонкостях шитья, она мне не диктовала, тут я в неведении, — усмехнулась Юра. Конечно, Чонгуку бы просто узнать побольше и побеседовать с жителями. — Но вот что интересно, так то, что ткани имеют определенные свойства: воздухопроницаемость, гигроскопичность, сминаемость, паропроницаемость, водоупорность, капиллярность, теплозащита, пылеёмкость и электризуемость. — А если для тупых? Чтобы тупой стал грамотным, — посмеялся Чонгук. Надо быть проще, поэтому он неохотно признаёт почему Тэхён начал возмущаться. — Если говорить человеческим языком, то у тканей есть способность сопротивляться прониканию воды, поглощать и удерживать водяные пары из воздуха, впитывать воду, пропускать воздух и водяные пары. И даже накапливать на поверхности статическое электричество. Никто бы сроду не догадался, если бы не прадед Керри, который передал эти знания в школу. А потом пошло всеобщее удивление и постройка теорий. — Это потрясающе. Ткань сродни с человеком, которого точно также можно охарактеризовать. — Эй, это слишком жестокое и глупое сравнение, — нахмурилась женщина. — Мы и с животными сравниваемся, по идее. Думаешь, что нас можно бесчеловечно разрезать? — Конечно. Каннибализм никто не отменял, — усмехнулся он. — Не удивлюсь, если вы помимо умения шить изучали историю. Наверное когда вы учились, первым банальным знанием было из чего изготавливаются ткани, а не что люди будут повседневно носить, — хмыкнул Чонгук. — Да ну, это же не банально. Как дети должны учиться шить и держать ткань в руках, если не знают что она изготовлена, например из шкуры коровы? Они должны были привыкнуть к тому факту, что жизнь жестока, что нам, взрослым, тоже приходится идти на жертвы ради людей. Чтобы потом не было слёз и обид. Но они конечно есть, — печально вздыхает женщина. — Мы бессильны, этот факт рано или поздно все должны принять. В своей недолгой жизни Чонгук готовил много раз. То была готовка зачастую в одиночестве, неудачная, с полными разочарования вздохами, а когда нервы были на пределе, следовал и гнев с кучей разбитой посуды и испорченных продуктов. Были и лучшие дни, но такие редкие, как лучик солнца ранним утром. Этим лучиком был Пак Чимин, который никогда не отчаивался и пробуждал убитого своими умениями Чонгука не злиться на самого себя и начать всё с начала с пониманием совершённых ошибок. Или готовка с более редкой персоной, с братом, до которого младшему было далеко. Умениям Джина в готовке восхищаться было приятно и нисколько не завистно, а когда он начал подталкивать Чонгука к новым знаниям и опыту, он полюбил его ещё сильнее. Но всегда было легче добраться до магазина, вставив наушники в уши, где музыка оглушала своей громкостью и ритмом. Чонгук покупал полуфабрикаты или ещё что-то более съестное, что напрямую зависело от настроения, и считал что так будет лучше и полезнее в плане экономии сил и времени, чем проводить остаток дня за плитой, утрачивая драгоценные часы и нервы. Но по этим людям не скажешь. Они трудолюбивы и терпеливы, они проводят целый день на кухне, чтобы прокормить из отравленного мяса и выращенных продуктов вкусные блюда. И никто не жалеет о проведенных часах, потому что это тоже часть жизни, которую нужно добровольно принимать. Здесь не купишь продукты за деньги, здесь их отлавливают собственными руками, вымытыми в литрах крови. Без пропитания не проживёшь, а сопротивляться призыву помощи на кухне — грех, как многие считают. Поэтому идут, напевая радостную мелодию и веселясь оттого, что вечерний костёр вновь зажжёт души теплом. Провести несколько часов на кухне было приятно. Понять, что ты стал частью дружного семейного времяпровождения — тем более. Закончив приготовление супа и наведя прежний порядок на кухне, Чонгук отправился обратно в сад, чтобы позвать людей на свежий, горячий и только что приготовленный ужин. Он дождался пока Сону соберёт их небольшую компанию и вместе с ним отправился на место собрания, где позже вновь возвратится прежняя веселость и спокойсвие. Под обсуждение людей Чонгук будет обогрет надёжным теплом и вниманием тех знакомых, с которыми он успел сблизиться, а воспринимать безмолвные взгляды будет не так отстранённо, потому что проявлять неуважение и боязь кажется ему грубостью. Чонгук старается раскрыться и притвориться тем, кто не догадывается о тайнах, старается не замечать на затылке взгляд пронзитеьных ледяных глаз и не различать бархатного глубокого голоса, который невольно выделяется средь остальных. Смотреть в его сторону — страшно. Страшно представить как нужно реагировать на Тэхёна, на его взгляд и выходки, потому что Чонгук всё ещё не может соотнести произошедшие обстоятельства в голове. Ему просто нужен временный отдых и тишина, какая может сопровождать его только в доме, но сил на это нет совершенно. Обдумать всё утром — кажется Чонгуку решением глупым, потому что на отложение обстоятельств времени нет, но другого выхода он не может найти, ведь глаза в ярком свете костра средь темноты бесконтрольно закрываются. Он зевает, прикрывая рот ладошкой, не может не удивиться от того, как резко его организм свалился и срочно потребовал сна, и поднимается с бревна, стараясь быть бодрым. Сону не беспокоится, когда Чонгук подходит к нему и предупреждает о том, что идёт спать. Он на прощание благодарит его за плодотворную работу и желает спокойной ночи, проследив расслабленным взглядом силуэт Чонгука, когда он отдаляется от них. Чонгук знает, что проснётся здесь. Знает что он ослаб, потому что начал подозревать о слишком многих вещах, и организм таким образом старается защитить его. Мозг сопротивляется, кричит о том, что ложиться опасно, что в ночи таятся призраки прошлого, что они пришли и за ним. Но нежный голос, напевающий о том, что ночь всегда была защитником и надёжным барьером от внешнего мира, которого Чонгук сторонится как может, настоятельно шепчет о том, что ничего не случится. Чонгук спать не любит. Он презирает сон всей душой, но доверчиво откидывается на подушки, подкладывая под себя ноги. Не доверяет сегодняшней ночи, но и слова против не скажет, потому что хочется. Тело со временем расслабляется и согревается, а холодок собирается на подрагивающем во сне кончике носа, усыпляя. Эта ночь полна разочарований и противоречий от самого себя. Какая подстава.***
Хосок не был тем, кто заранее предугадывал перемещения Чонгука. Он не мог заглядывать в прошлое и будущее, а напрягать Юнги не позволяла совесть. Он слишком любит его, чтобы тревожить посреди ночи, когда паника вновь душит горло, шепча о том, что он сопливый слабак, который опустил руки, и не сделает совершенно ничего для того, чтобы обеспечить безопасность собственной семьи. Он убеждает себя в том, что любит всей душой, но это враньё, это грязная ложь, чтобы использовать Юнги для собственных целей. Любовь — яд, который выпускает Хосок. Но он боролся с виной, убеждал себя, ведь ради Юнги Хосок был готов терпеть и гадать сколько угодно, мог совершать необдуманные поступки, мог рядом с пропастью ходить, чтобы всегда видеть обворожительную улыбку на лице любимого. Быть слабым для него означало то, что Хосок не сможет укрыть свою любовь от беды. Он знал что сильно накрутил себя и Юнги всей душой доверяет ему сильнее чем когда-либо, но тем не менее, загнанный в клетку отчаяния, проводил время в одиночестве, объясняя свою ленивость и раздражённость плохим самочувствием, и нисколько не врал. Хосок не хотел беспокойства вокруг, не хотел обеспечивать суматоху и загнанность родных людей. Для Хосока была решающая ночь, когда Чонгук снова проспал целый день и ни разу пошевелился. По прошествии нескольких часов Хосок начал замечать за собою чрезмерное посещение комнаты парня. Он подкрадывался к кровати Чонгука, осторожно подставлял стул и садился, беря холодную расслабленную ладонь в свою и поглаживая подушечкой пальца. Веки парня во сне слабо подрагивали, а рука непроизвольно сжимала чужую, почувствовав тепло. Хосок не думает что Чонгук чувствует его присутствие и прикосновение, не думает что реагирует там, где он сейчас находится. Чонгук продолжает принимать действительность такой, какая она и шла до его появления, а Хосок просто будет говорить о том, что волновался. Это не будет важно для всех, но Хосок знает, что это останется важным для Чонгука. Была и нервозность. В один из моментов голова опустела, а поднявшееся давление из-за частоты дыхания долбило по вискам, будто Хосок несколько часов подряд висел вниз головой. Выпить таблетку на эти частые случаи он отказывался, заставляя Юнги ожидаемо злиться и ворчать. Хосок понятия не имел в чём причина такого волнения, но продолжал жить, подавляя в себе возмущения. С каждым разом покидать дом Сокджина было труднее, поэтому Юнги, всё чаще замечая как часто Хосок перестал спать и больше нервничал, с разрешения самого Джина настоял на том, чтобы они несколько раз в неделю ночевали в его доме. Конечно Джин согласился. Позже Хосок заметил что причина нервозности — не видение в поле зрения друга. Это было странно, но так ожидаемо, что Юнги смирился, часто наблюдая как парень замирает, облегчённо выдыхая при входе в комнату. Сам Джин зачастую засыпал на стуле рядом с младшим братом, проверяя его дыхание. Он боялся того, что это повторится вновь, что он снова не обратит внимания. Он будет ненавидеть себя, если из-за невнимательности брату будет угрожать смерть. Потому что несколько часов назад Чонгук резко перестал дышать. — Я продолжаю винить себя в этом, — через несколько минут после того как Чонгук вновь выровнял дыхание рассказывает Сокджин. — Он начал бледнеть прямо за моей спиной, пока я доделывал проект. Воссоздать структуру кожи крокодила видимо было важнее стабильного дыхания родного брата, — горько усмехнулся он. — Я повернулся только тогда, когда кончилась третья кружка кофе. Чонгук в то время уже начал постепенно синеть. Я подорвался с кресла и начал трясти его, щупал горло, будил, и даже уже собирался вызвать скорую. Но Чонгук справился. Как, Хосок? Как он смог поднять руку и обхватить мою, как смог прошептать «Я в порядке.», когда я едва не впал в истерику? Он держал её прямо вот здесь, за запястье, — Джин инстинктивно потянулся к правой руке, сжав запястье левой рукой, зная что Хосок по ту сторону телефона не сможет почувствовать. — а шептал так тихо, но в тишине я всё равно услышал. Он не проснулся, но что-то заставило его почувствовать меня. Как потом оказалось это случилось на подсознательном уровне. Как оказалось, Чонгук может чувствовать прикосновения людей, но его «В порядке.» было лишь успокоением. Если мозг Чонгука думал что таким образом сможет успокоить волнующегося брата и близких друзей, то кардинально ошибался. Это только сильнее заставило Хосока строить теории и бежать в их дом вновь, слушая безнадёжные всхлипы Джина в трубке. Он и прибежал. А потом выйти не смог от того, что волнение захлестнуло его с головой, а руки сами потянулись к телефону, набирая номер Юнги. Потому что Хосок видел, как рядом с задыхающимся Чонгуком находилась тень, держа его за руку. Хосок тогда неподвижно замер на входе в комнату, наблюдая за тем, как одна из теней нежно поглаживает его по руке, будто успокаивая. — Спокойствие. У меня нет имени, но моя душа выражает полный контроль над собой. Я не стану нападать. Чонгук не любит людей, не любит когда к нему без разрешения прикасаются, но он будет благодарен если ты будешь беспокоиться о нём, — тихим голосом сообщает личность, не оборачиваясь. Хосок с округлёнными глазами не шевелится, разглядывая очертания тени и просвечивающееся тело друга. Он не боится и уж тем более не шокирован. Его очень сильно удивляет то, что тень нежна, что она не пытается разорвать парня и причинить боль. — Будь с ним рядом и давай знать о своём присутствии, — вещает она, и, так и не взглянув на ворвавшегося гостя, медленно растворяется, оставив после себя прикосновение холода на коже. И Хосок был. Он усердно думал о том, почему личности продолжают держать злобу на Чонгука, почему продолжают позволять лицезреть только некоторых из них и почему не начали разъедать его. Ведь это от них Чонгук стал холодным, от них стал отстранённым, решив в усиленной дозе принимать своё одиночество. После этого происшествия Хосок окончательно позабыл о спокойном сне. Он смог спокойно спать всего несколько часов, и начал сильнее прислушиваться к собственному сердцебиению, которое каждой ночью сбивается с размеренного ритма и колит в груди. Паника отступила, потому что Чонгук перестал задыхаться каждую ночь, а тень спокойствия всё чаще навещала их, впервые решив позаботиться. То, что преследовало их несколько дней подряд — страх. Вот в чём заключалась суть.***
«Но… мне кажется с ним что-то случилось. Такого раньше не было, Сону был другим.» Взаимоотношения подростков в Хелвеллин всегда строились на полном доверии, независимо от обстоятельств. Неважно какое оно было — доверие между детьми и взрослыми, между сверстниками или компанией друзей. Скрывать мелкие безобидные тайны от взрослых считалось забавным развлечением, а если это было что-то серьёзное — очень рискованно и опасно. Но люди сами решают каким им быть. В некоторой компании был человек, который разрушал это доверие, а в некоторой были люди проверенные, которые и подозритеьного вида не подадут. Были люди одинокие. Несколько из них отчаянно пытались пробиться, подружиться с людьми и найти общий язык, а несколько вели отчуждённый образ жизни, наистаивая на том, чтобы побольше посидеть дома или работать подальше ото всех. Сону сомневается что в Хелвеллин спустя много лет появились люди, у которых нет выбора. От этого даже смешно становится. Нет выбора? Что за чушь? У них всех нет выбора, когда приходится голодать и работать сутками напролёт, чтобы строительство деревни продлилось, а люди смогли сьесть несколько кусочков жаренного мяса. Нет выбора когда они мёрзнут, а дикие животные просто убегают на соседнюю территорию, выход на которую людям запрещён. Сону за все прошедшие года не жалуется на усталость, боль, на одиночество. Он не смеет. Это клеймо ему привили с пятнадцати лет, не давая времени на раздумье и принятие ситуации. Возможно кто-то считает нормальным состояние, когда все собираются на всеобщее времяпровождение, а он, как привязанный пёс, должен находится дома. Дом — клетка. Глубокая яма. Клетка с толстыми железными прутьями или тяжёлой землёй, из которой выхода никак не найдёшь. Грунтом задавит. Он больше не сможет довериться никому и никогда, потому что хранит огромную тайну, тяжёлой ношей спадающей на хрупкие плечи. Сону вынужден улыбаться, слегка устало или по-прежнему счастливо, врать в глаза каждому знакомому, и не давать подохрения на то, о чём люди просто не догадываются. Они и не смогут догадаться. Никогда. Он был подростком, когда впервые Джэрон открылся ему. Был светлым и жизнерадостным, заглушая все мрачные события радостными воспоминаниями от времяпровождения с друзьями, потому что родителей Сону не помнит даже мельком. Он даже не знает что с ними произошло. Все воспоминания о них будто стёрлись, но взрослые неизменно говорили что они умерли от сонного паралича во время постройки деревни. Но, спустя время, Сону догадывается о том, что Джэрон выбрал его с самого начала всех событий, пригрел возле себя и вырастил как собственного сына, чтобы убедить его в том, что жизнь жестока и порой любит преподносить сюрпризы. Только этим сюрпризом оказалась тошнотворная и противная правда. Сону не помнил определённый период, когда Джэрон зашёл в дом одной женщины, которая временно развлекала Сону от скуки, рассказывая выдуманные истории о призраках, которых Сону совсем перестал бояться. Он был мрачен и серьезен, а Сону слишком заинтересованным, чтобы обращать внимания на то, с каким вниманием лидер разглядывал его вытянутое лицо. Будто проверял. И догадок, куда они позже пойдут, собственно говоря, тоже не было в силу небольшого возраста и недостаточных знаний. — Как этот ребёнок вёл себя? — сдержанно спросил Джэрон, подходя к женщине, у которой на коленях сидел подросток. Мальчик со скучающим выражением лица разглядывал собственные худощавые колени, облачённые в потрёпанные свободные льняные штаны, которые пришлось подвязать верёвкой, чтобы не спадали с бёдер. Играл с тонкими пальцами, коротким ногтем выводя на коже причудливые узоры, и казалось ничего не могло помешать этому увлекательному занятию. Видимо размышлениями увлёкся. Шмыгнув сопливым носом, Сону неожиданно вскинул голову, будто почувствовав молчаливую тень взрослого. Завидев любимого хёна, в ту же секунду поднялся, счастливо улыбнувшись. Сону любил Джэрона. Он практически всегда жил у него, увязывался рядом и часто-часто обнимал, потому что мужчина был большим и тёплым. Сону уважал Джэрона с ранних лет, приняв позицию лидера и жителя деревни, но когда невольно задумывался о том, как часто мужчина начал уставать и беспокоиться о народе, то не смог принять то, что начал привязываться. Привязываться к людям — больно, как рассказывают многие. Это приятно только тогда, когда это взаимно. Тогда не больно, тогда можно находиться рядом друг с другом и греться под одним ночным небом, а не стоять в стороне, гадая о том, что именно чувствует твой спутник. Джэрон позволял Сону касаться себя там, где не касались другие. Интерес мальчика не ограничивался одними сильными руками, со временем он начал внутренне закрываться и безмолвно требовать большего. Джэрон не слепой и не глупый, чтобы не заметить то, с каким рвением мальчик говорил о нём друзьям, с каким стремлением мчался к нему на помощь. Улыбался. Он одаривал его солнечной улыбкой так часто, как только мог, поэтому причина ослабления ограничений была ясна. Джэрон не смог заставить себя так сильно ограничивать ребёнка, поэтому часто позволял лезть на шею и шептать глупые небылицы в ключицы, в которые давно никто не верит. И никто из них двоих не догадывался о том, что впоследствии оба привяжутся друг к другу, а доверие возрастёт в тысячу раз. — Спокойно и тихо, — легко пожала плечами Хэгён, помогая подростку подняться. Встав, Сону подошёл к лидеру, и медленно, уже по привычке, застенчиво обнял поперек талии, втягивая носом свежий запах скошенной травы. Было тепло. Не столько от объятий, сколько в груди, от осознания того, что Джэрон совсем не против, наоборот, погладил по волосам. Но… что-то было не так. Движение было грубым, равнодушным, а лидер в редчайших случаях проявлял грубость и равнодушие к нему. Сону отстранился, стараясь не подавать признаков подозрения на изменения, и отошёл, разглядывая взрослых. — В последнее время ему стало интересно слушать истории о вымышленных существах. Знаешь там, единороги, болотные кикиморы, вампиры. Он ещё тот фантазёр, — беззлобно усмехнулась она, посмотрев на парня. — И много выдумал? — также строго спросил Джэрон, мысленно подготавливая себя. Не получается. Не хочется. Сколько бы он не хотел рассказать правду мальчику, это было опасно и безрассудно, а ещё очень больно. Очень. Вряд ли мальчик сможет выдержать. Но если у него что-то намечается, то переубедить сложно. — Достаточно. Каждый день выдумывает что-то эдакое, отчего у меня появляется странное чувство, будто за мной кто-то следит. Эй, может ты расскажешь одну из них на одном из ужинов? А то я одна слушаю, так неинтересно. Может, друзей побольше появится, или даже поклонников, — уже обращаясь к парню, подмигнула женщина. — До поклонников ещё далеко. Но, может как-нибудь и попробую, — немного смущаясь, сказал Сону, улыбнувшись. Он всё за лидером наблюдает, который кажется от нервов уже начал слишком сильно хмуриться, поэтому сохранять весёлое настроение было всё труднее. — Ну-у, раз ты пришёл, наверное нам нужно идти? — нерешительно подтолкнул парень, взглянув на старшего. На «Ты» они уже перешли несколько месяцев назад. Первое время, когда Сону ещё привыкал к неформальному обращению к старшему и забывал о правилах общения, Джэрон начинал возмущаться, комментируя это ранней старостью и «Я тебе отец что ли?». Так и было, Сону считал Джэрона отцом, но относился к нему как к близкому другу и родственнику, полностью доверяя свою жизнь и душу. Поэтому у Сону не было аргументов называть его по имени или ласкательно-уменьшительным, но видя с какой строгостью лидер подошёл к этому, смирился и подавлял чувство смущения или даже гнева. Но со временем, когда их отношения переходили на новую степень доверия, Сону привыкал и перестал обращать внимая на то, как люди обращаются к Джэрону. Для Сону он был намного больше, чем просто лидер общины. — Да, что-то я задумался, — задумчиво сказал мужчина, заторможено кивнув головой и медленно отводя взгляд от потресканной стены, которую всё это время находил очень красивой. Протянув руку женщине, которой он время от времени благодарен за то, что без претензий соглашается посидеть с рвущимся в лес подростком, он пожимает её. — Спасибо что посидели с ним и не дали поймать кучу колючек в лесу. — — Если ты таким образом пытаешься удержать меня от прогулок там, то скажу сразу что эти планы неудачные, — довольно усмехнулся Сону, с хитрецой взглянув на взрослого. Джэрон тихо шикнул, ругая себя за плохо придуманные варианты отвлечения, и развернулся, поспешив на выход. Парень хмыкнул и вновь подошёл к женщине, крепко обняв. — Спасибо за истории. Я приду в следующий раз, когда этот взрослый занятой человек решит избавиться от меня. — Не доставай его, а то и ударить может, разбойник, — улыбнулась Хэгён, на прощанье заботливо потрепав приглаженную макушку парня. — Посмотрим от стечения обстоятельств. И почему вам всем так нравятся мои волосы? — пробурчал Сону, закатывая глаза и выходя из дома. Хэгён была доброй и тихой. Она любила Сону, любила его волосы, любила то, как он бегал за курицами и спотыкался о собственные ноги, как плескался водой и смешно раздувал щёки, когда намеренно пытался передразнить взрослых. У неё есть сын, которому совсем недавно исполнилось тринадцать, но всё свободное время он посвящает прогулкам и изучению земель с опытными земледельцами. Он умный и любознательный, но Хэгён догадывается о том, что не только новые знания стали заставлять сына наскоро уплетать завтрак за обе щеки и уносится на улицу. Возможно там появился кто-то значительный и важный, что заставляет сына широко улыбаться, энергично помогать по дому и напевать незамысловатые мелодии. Сону не часто удаётся видеться с ним, но даже за небольшой промежуток времени они успели подружиться и найти будущие темы для обсуждения. В свою очередь Хэгён была рада проводить всё время с кем-то, независимо от того, была ли это подруга или соседские дети. Детей она очень любила, считая их своей важной частичкой души, своими с недолгими годами утраченными эмоциями и силами. Дети были для неё мотивацией продолжать жизнь так, как она не смогла её прожить ранее в силу обстоятельств и времени. — Джэрон-а, почему всем так нравятся мои волосы? — повторяет вопрос мальчик гундосым голосом, лениво переставляя ноги и догоняя хмурой тучей идущего взрослого. Выровнявшись с ним, Сону старался не смотреть на него, поэтому смотрел вперёд, на дорогу, и доверено следовал за мужчиной туда, куда бы он его не привёл. Хотя, сказать честно, Сону побаивался сейчас находиться рядом с ним и пожелал бы остаться рядом с Хэгён, которая явно ничего не заподозрила. — Потому что троганье волос всем приносит удовольствие? — предположил Джэрон, изогнув бровь. Желания разговаривать с энергичным подростком не было. Не хотелось в который раз перебарывать самого себя, заставлять кричать и подавлять внутреннюю радость. Но он вынужден вновь встать монстром. Должен ради народа, ради безопасности и благополучия. — Всё возможно. А если так подумать то не всем. Некоторым людям банально прикосновения к своему телу не нравятся, и они сразу начинают возмущаться и отпихивать. Так что, — протянул парень загадочно. — Вам всем повезло что я не вырос ворчуном и не умею драться, иначе вы бы получили сполна. — Ты же понимаешь что рано или поздно тебя придётся научить драться? Придётся начинать уже очень скоро, чтобы ты мог больше тренироваться и заниматься пока есть время и силы. А когда немного подрастёшь, ты нам пригодишься куда больше, потому что взрослые подростки могут помочь намного больше, чем только что начавшие расти дети. — Знаю. Рад буду помочь. А вообще, — Сону вдруг нахмурился, когда вновь задумался. — Кто меня в таком случае обучать будет? — Кто захочет вызваться, — отвечает мужчина. — Ты здесь не такой и маленький, есть люди и побольше, поэтому будет полезно чтобы все немного потренировались, самооборона — один из лучших видов защиты, и когда ты перестанешь совсем слушаться странных и убегать в свой лес, то при нападении сможешь в любой момент отбить удар, а не упасть на землю. Но я всё-же за то, чтобы ты был внимательнее. — Сколько можно меня опекать? Ты ещё поставь кого-нибудь на слежку, чтобы как пёс ходил за мной, — возмутился парень, нахмурившись. На это Джэрон смог только закатить глаза и ускорить шаг, потому что тело всё сильнее подрагивало от нетерпения, не в силах сдерживаться перед соблазном. Потому что за дверью было то, что Сону ожидал увидеть меньше всего. Чувство безысходности, саднящее под сердцем беспокойным трезвоном не прекращалось до последнего момента, пока под напором руки лидера не открылась тяжёлая дверь, с глухим скрипом стукнувшись о деревянную стену. Первое встречающее их чувство — пустота. Ни одного присутствия живого человека, ощущается лишь бесконечный плач и горечь невысказанной грубости и ненависти. Сону их собственной кожей ощущает, будто это он только что взвывал в ночной тьме и бессильно царапал чужие руки до кровавых царапин в попытке выбраться. Страх. Он полз чёрным сгнившим плющом по потресканным стенам, спускаясь к дрожащим ногам и оттеснял воздух в лёгких. В помещении пахло сыростью и пылью, а весенний холодок незамедлительно проник в темноту, освещённую лишь светом двух длинных зажжённых факелов, по обе стороны расположенных рядом с дряхлой кроватью. Огонь стремился ввысь, тихо потрескивая и разбавляя тишину, звоном заставшую в ушах. Сону боялся дышать. Он ощутимо чувствовал стуки сердца в грудной клетке, хотевшее перестать биться так быстро и вовсе остановиться, но ничего не мог поделать. Тепла не ощущалось даже собственным организмом, кровь будто превратилась в комки, а внутренние органы сворачивало тугим узлом, отчего мальчик не мог свободно вздохнуть и сделать нерешительный шаг вперёд. Что же его повлекло? То ли безмолвная тишина, то ли собственные подозрения на разрушенные человеческие жизни и растоптанные чувства, Сону понятия не имеет. Но когда пылинки вновь взмыли в воздух, почувствовав чужаков, а тень Джэрона, отчего-то ставшая грозной и пугающей до поступления слёз к горящим глазам уступила ему дорогу, тогда Сону смог догадаться. Сначала неуверенно, затем с большей осознанностью подходя, он всё больше отрицал происходящую действительность. Ведь не зря эта комната была всегда заперта, поэтому мальчик не узнаёт её несколько. Не зря, случайно задевая её при пробежке к лес, замечалось более толстое уплотнение, отличающееся от всех домов. Не зря лидер запрещал входить в неё всем людям, а сам, когда находился внутри, слышен не был. Ощущалась частичка угнетающих призрачных душ, витающих по комнате предостерегающим колоколом. Не было слышно и звука, происходящего за пределами двери. Выходя оттуда, Джэрон был чрезмерно спокоен, а в движениях больше не проскальзывала дрожь и нервозность. Подозрительно было, отчего-то сразу захотелось бежать тогда, но нужно было вновь притворяться, чтобы оставаться нетронутым. Чтобы оставаться преданным. Но, не зная об этом в прошлом, в настоящем Сону мог лишь сжаться и прошептать «Он хотел чтобы именно ты заметил. И никто больше…» Сону медленно сглотнул, подходя к кровати и стараясь унять дрожь в холодных пальцах. В ткань старого матраса красновато-грязные пятна со временем впитались, расползаясь неровными краями, и мальчик правда старался откинуть эту деталь из головы, когда проводил кончиками пальцев по поверхности, проверяя на ощупь. Здесь происходило что-то странное и страшное, пока за дверьми была отдельная реальность, совсем отличающаяся от той, которая преподносилась людям сразу при входе. Но действительно ли это были люди? Никто не знает. Деревянная спинка кровати исцарапана следами от поломанных ногтей, в некоторых местах остались занозы. Матрас помят, а между неровными складками замечается залёгшие комки грязи. В крайнем случае для расчленения зверя не понадобился бы матрас. Сону вновь окутал мрак, настигая медленно, чтобы ощутилось и осозналось. Чтобы не было долгого отрицания и жгучих слёз, пока разум застилает шокирующая правда. Чтобы обернуться и уйти времени нет. Чтобы забыть — подавно. Остаётся лишь смириться и принимать догадки, которые стремительно одолевают детскую душу. Поздно… Всё что осталось за этой дверью теперь не всплывёт наружу и останется навсегда в замкнутом пространстве. Потому что выйти ему и не дадут. Потому что взгляд кровожадного зверя направлен прямо на тебя, и кроме как затаить дыхание, замерев, у маленького пятнадцатилетнего Сону выхода нет. Он раньше в одиночестве догадывался во тьме бессонных ночей, поняв правду слишком рано, но сейчас ей указывают в лицо, преподносят, дают ощутить всей гусиной кожей, как доверенному лицу. И мальчик знает какие последствия повлекут за собой его умение говорить лишнее. Джэрон пронюхивал его достаточно долго и любвеобильно, чтобы понять то, что Сону умеет хранить тайны. Но не это ли важно на самом деле? — Я… — чтобы произнести первый звук понадобилось много решимости, которая убавилась с приходом, но виду подавать что не испугался сложно. Слова застряли поперек горла толстой иглой, делают больно, а чтобы избавиться от острого инструмента сил нет. Сдержать медленно собирающуюся кровь на кончике языка и дрожь в пальцах тоже. — Я хочу уйти. Звук скрипящих металлических балок, обдуваемых холодным ветром средь пустующего вечернего поля раздаётся свистом, и Сону ежится, не поворачиваясь спиной к лидеру, но глядя сквозь него через бок. На самом деле — на запертую дверь, которую заметил ещё в начале. Здесь две двери — выход на улицу и ещё одна, неизвестная, за которой может быть спрятано что угодно. Представлять это также страшно, поэтому мальчик поглядывает на неё, изредка дыша и поджимая колени от холода. Температура в комнате как в подвале, мерзкая и холодная. Джэрон усмехается. Так гадко и страшно, обнажая участок белоснежных зубов, что хочется закрыть глаза и не смотреть. Сону буквально ощущает что его просто так не выпустят отсюда. Для каких целей он здесь — также неизвестно, оттого сильнее страх под кожу забирается, засиживаясь. Мужчина медленным шагом, словно незаметная пантера в беспроглядной тьме приближается к мальчику, вставая рядом. Сону прячет дрожащую руку за спину, пока лидер, моргнув медленно и расслабленно, поднимает руку, прикасаясь к тёплой коже на скуле парня. Он вздрагивает. Рука точно такая же, ледяная. — Ты боишься, Сону? — тихим глубоким голосом шепчет Джэрон, глядя снизу вверх так беспокойно и странно, что мальчику начинает казаться будто его страх приносит лидеру удовольствие. Ухмылка спадает с лица, глаза становятся серьёзными, но движение подушечки пальца, не спеша поглаживающая его скулу наполнено нежностью и трепетом, что мальчик совсем запутывается, нервно подрагивая. — Для чего мы здесь, хён? — вырывается словно умоляющий писк птенца. Доверяет. Он ведь так доверял ему, для чего всё это? Что он наделал, чтобы затаскивать сюда и подолгу молчать, измываясь мольбами? — Я хочу чтобы ты посмотрел и услышал. А в следующую секунду Джэрон сгибается пополам и смеётся, держась за голову и трясясь. Смех был наполнен отчаянием и страхом, но одновременно выражал одержимость и победу. Только Сону, испуганно отскакивая и прижимаясь горячей спиной к холодной деревянной стене, инстинктивно анализирует. Неизвестно что это было — победа над самим собой или победа над теми чертями, что в голове командуют? Сону знает что они у всех есть, только степень опасности различается. Мужчина трясётся всем телом, а в груди сердце щемит от того, настолько он одержим. Одержим человеческими жизнями и кровью. Резким движением взяв холодную руку потрясённого мальчика, и оттащив его к стене, Джэрон прищуривается и мельком кидает внимательный взгялд на дверь. — Ты не выйдешь отсюда, пока мы не закончим. Пока не услышишь чёткое «Можно.» из моих уст, ты будешь молчать и наблюдать. Произнесёшь хоть звук или стон без моего разрешения — тебя ждут розги или ещё хуже, — точно такое же наказание, только в тысячу раз жёстче. Отведёшь взгляд или отвернёшься, — всё в точности повторится, — - лидер говорил разжевано и предельно ясно, давая парню полностью осознать серьёзность указаний и стратегию выполнения. Джэрон на миг немного улыбнулся, протянув руку к щеке мальчика, который хотел максимально слиться со стеной, но мог лишь всей поверхностью спины и бедер прилипнуть к ней. Осторожно поглаживая и стараясь успокоить, мужчина две минуты пытался дождаться ответа от молчаливого парня, но слышал лишь подрагивающее дыхание и ощущал дрожь подросткого тела. Но нежность должна быть откинута. Настало время выпустить жестокого внутреннего зверя. Ждать надоело. — Приказ должен быть выполнен, Сону. Ослушаешься и тогда получишь сполна. Раздражает. Эти подростки такие чувствительные. Мелодия, наполненная горечью и страхом, раздаётся через звонкую поочередно звучащую трель и нагнетающую мольбу жертвы. Это страшно — на всех порах бежать от кого-то, неоднократно спотыкаться от слабости, сдирать колени в кровавое месиво, состоящее из мелких прилипших камней и мяса, которое неприятно жжёт, и беззвучно кричать. Кричать от боли и страха. Страшнее ли смиренно идти на дрожащих ногах, не спотыкаясь и не крича в голос, но продолжая беззвучно молить губами? Идти, повинуясь и зная, что маньяк уже давно догнал жертву. Не выбраться из хватки, смерть за локоть, словно жениха сопровождает, радуется и напевает стрекуче. Напевает что всё предрешено. Что ты пойман, но продолжаешь жить, а значит и чувствовать. Скрип половиц под голой ступней холодит, он чувствует как мороз облизывает кожу, ласкает грудную клетку изнутри, наслаждаясь бешено колотящимся сердцем, которое кровь гоняет с неуловимой скоростью. Нечто схожее с преподношением, только отчасти добровольно. Добровольно потому, что юноша прежде всего заходил помочь лидеру, а теперь он не помнит кто он. В каком месте находится, для чего и для кого живёт — тоже неизвестно. Парень просто чувствует, что может дышать и существовать, что может повиноваться и гадать, куда же приведёт его человек. Таинственная загадка, которую должен разгадать лишь он, потому что за той повязкой за глазами тоже находятся люди, которые знают для чего он здесь. Парень связан и находится в почти бессознательном состоянии, чувствует лишь страх и голод, поэтому выбраться попыток больше не сделает, зная что бесполезно. Потому что пробовал однажды, и это закончилось тьмой, которую он продолжает видеть на пути уже очень много часов. А может дней? Не знает. Как пробовал? Сидел в маленькой комнатке, котороую общупал вдоль и поперёк пока люди отсутстовавали, бился кулаками в дверь, отчего сейчас костяшки кровотачат и щипят, ногами даже пробовал, загоняя занозы до онемения кожи, но ничего не срабатывало. Парень сорвал голос, поэтому сейчас из горла может лишь вырываться хрипота и что-то наподобие шёпота. Поэтому молчит, следуя за тенью. Он безнадёжен и жалок. Сону страшно. Он не может отвести взгляда от того, кто под руку за Джэроном следует. Парень выглядел бы миловидно и ожился бы до конца, но он не успел. Всего лишь не успел прожить и трёх полноценных дней, как приговор уже был предписан. Сону знает его. Редкие в их краях прямые огненно-рыжие волосы, отросшие до плеч потемнели под слоем успевшей осесть пыли и грязи, на бледном лице видны сине-фиолетовые ссадины и царапины, а глаза, которые в последний раз были наполнены азартом и счастьем, перевязаны широкой, небрежно намотанной дрянной тряпкой. Тело парня всегда было худое, но сейчас от вида впалого живота и выступающих костей, также изуродованных синяками и ушибами хочется выть. Хочется забрать Фотина, именно так прозвали его при рождении родители, себе и не отдавать на растерзание жестоких тварей. У него силы совсем на исходе, ведь плетётся как безвольная кукла, не рычит и не кусается. Вообще ничего, словно всю жизнерадостность и жажду света отобрали, вырвали с корнем, оставляя только жалкую оболочку. Сону, видя и отчасти переживая состояние Фотина, кажется что они оба давно приготовились умирать. «Что он тебе сделал?» — беззвучно сорвалось бы с поджатых побледневших губ. Хотелось кричать, а глаза давно застилала пелена влаги. Хотелось бить. «Он был невинным и самым мирным парнем в поселении, чтобы морить голодом хлеще нас, бить, и вести его сейчас туда.» Но куда именно Сону не знал. Сону боялся опровергнуть свои ожидания. Где-то вдалеке, за той запертой дверью, откуда вывели парня, лежат порванные короткие шорты и некогда белоснежная рубашка, в которой Фотин любил спать. Джэрон молчит. У друга нет сил молить. А Сону просто не дозволено говорить. — Когда-то давно я решил позволить вам достаточную вольность и свободу, — спокойным тоном в воцарившейся тишине дрожащего дыхания начал Джэрон, остановившись. Фотин также был остановлен, замирая и подрагивая в холоде. Протянув руки, мужчина начал осторожно оглаживать костлявые плечи, словно любящий отец, успокаивающий после ночного кошмара своё дитя. — Но кто же знал, что среди вас найдутся те, кто захочет предать меня. Это было больно. Когда ваши друзья и их родители сбежали от меня, аргументируя это чрезмерным голодом и работой, я всё не мог понять. Ведь я делаю всё возможное, чтобы вы могли заснуть в тепле и сытости, охочусь на другой территории и приманиваю зверей на нашу, чтобы не быть застуканным. Из меня ужасный лидер, но я же не могу через собственную голову прыгнуть, так? Знаешь, — руки резко надавливают на плечи парня, заставляя того сесть на скрипящую кровать и вздрогнуть. Матрас пропитался холодом и влагой прошлых тел, холодя обнажённые ягодицы. Но он продолжил грозно возвышаться и нежно поглаживать по светлым смоляным волосам, пугая Фотина ещё сильнее. — Я болен. «Что?» — шепчет губами Сону, раскрыв губы и сжав кулак. Он не смотрит на израненного друга, обнажённого и слабого, но шокированного взгляда не отводит от мужчины. — Я умираю, малыш. Не хочу тебя пугать и волновать, но ты должен помочь мне, потому что по-другому не выйдет. Возникнут конфузы и вопросы, а на объяснения всем людям у меня здоровья не хватит. Это началось с того, что несколько лет назад мне поставили диагноз — гемофилию. У вас справочников нет, нашим медикам строго настрого я запретил рассказывать об этой болезни, чтобы догадки не пошли на меня. Гемофилия, слышал о таком? В целом происходит кровоизлияние в суставы, мышцы, внутренние органы, в мозг. Даже при незначительной травме возрастает опасность гибели. Когда я узнал что это передаётся по наследству, я проклинал мать все оставшиеся годы за то, что она ни слова не сказала мне об этом, а умирала с нежной улыбкой на губах, прося прощенье за все грехи. Мне это прощенье ничего не сделает, не поможет найти способ лечения, — на мгновенье Джэрон улыбнулся, оглянувшись на Сону и пристально смотря в глаза. — Но я нашёл. Для этого нужно всего ничего — ваша кровь. Пустышка. Я провёл не одну бессонную ночь, чтобы принять то, что придётся вас убивать. Медленно, литр за литром выкачивать из вас кровь, чтобы создавать вакцину, которую я буду вкалывать себе. Для вас это так — зашёл, потерял связь с миром, очнулся, когда вы ничего не помните и не знаете о себе, но смиренно подаёте руку. Мы можем разговаривать и болтать, но неизменным остаётся одно — вы снабжаете меня кровью, а я излечиваюсь и продолжаю руководить, как лидер. Но… Вы же не вечны, согласись? Кровь не бесконечна, а для того чтобы жить мне нужно брать по пять человек в неделю. Это немного, чтобы сделать пробирку с лекарством. Расчеты зависят от веса, и вдаваться сейчас в подробности я не хочу. Я просто хочу, чтобы ты мне поверил и помог. Ведь несложно наблюдать и смотреть за тем, чтобы никто не выяснил правду и продолжать жить счастливо, правда? Тебе не доставит трудностей помочь любимому хёну, Сону? Джэрон оставляет дрожащего Фотина одного, медленно подходя к подростку и громко стуча подошвой тяжёлых ботинок по деревянному полу, присаживается на корточки, небрежно подтянув штаны возле колен и затяжно вдохнув грудью. Мужчина свесил руки, склонив голову вбок и виновато улыбнулся. Возможно он думает что Сону не понял, что он осудит и раскричится, несмотря на запрет, но он всё ещё не понимает для чего здесь друг, потому что внутри этого захолустья нет ни одних медицинских приборов и оборудования, а о нормальной стерильности и речи не шло. Какая вакцина? Откуда лидер знает как её изготавливать? Кто его научил? Как давно Джэрон промышлял этот план и использовал людей для собственного назначения? Люди при недостатке крови заболевают и умирают, а для переливания понадобится другой, который также слаб и также умирает. Они все умирают. — Можно, — басом шепчет мужчина, вглядываясь в испуганные, с промелькнувшей осознанностью глаза парня. Сону продолжает прижиматься к стене, боясь того, что Джэрон поступит с ним точно также. Точно также использует и выкинет за стену поселения. Какой же он глупый мальчишка. — Что ты используешь для того чтобы люди ничего не помнили? — нерешительно шепчет мальчик, делая бесшумный вдох. Глаза продолжают пощипывать от подступающих слёз, а мышцы тела непроизвольно содрогаются, отрезвляя мозг. — Почему ты их избиваешь и моришь голодом? Почему не делаешь всё добровольно? — А ты бы согласился на это авантюру? Ты бы добровольно подошёл и сказал мне, чтобы я продолжал тебя убивать, так? Не говорил бы о частой головной боли и головокружениях, об обмороках, об отдышке. За каждым моим прожитым днём люди не замечают за собой то, что их самочувствие ухудшается. Всё хуже, хуже и хуже. Молодые думают о возникновении болезни, обвиняют большое количество работы, а пожилые смахивают на возраст. Бегут к лекарю, который прописывает им назначение трав и сиропов, и всё заканчивается. Всё снова станет хорошо до тех пор, пока человек не умрёт от недостатка крови. Избиение и голодание приводит к ускорению потока крови, которое лучше воспримется моим организмом от каждого человека. Когда заканчиваются слова — человек начинает стыдиться, поджимать губы и винить себя в том, что не может оказать должную поддержку. Ведь одинокие взрослые так часто нуждаются в поддержке, в компании, чтобы поразговаривать и посмеяться. Чтобы вновь почувствовать себя живым, способным проявлять эмоции, а не существовать ходячей безжизненной оболочкой, для которой радости не приносит ни единая душа. Это два совершенно разных человеческих состояния, и каждый выберет то, что для него будет лучше, но разве не к этому приводят все радости? Эмоциональное выгорание и апатия. Джэрон на стадии отчаяния, поэтому больше не скрывает ничего от единственного человека, которому больное сердце с доверчивостью вложил, умоляя помощи. Не жалок. Силён и слаб. — А о потери памяти… — вновь заговорил мужчина, иронично усмехнувшись и сверкнув недобрым блеском в чёрных глазах. — Бензодиазепины. Класс психоактивных веществ. Многие из них являются транквилизаторами, некоторые используются как снотворные средства, применяют для лечения и снятия симптомов психических беспокойств, бессонницы, возбуждения, эпилептических припадков, мышечных спазмов, панических атак, вызванных приёмом наркотиков-галлюциногенов. Эта медицина… Сейчас это тоже не является важным, малыш. Хватит. Главное то, что при отравлении, для больших доз возникает кома. Удивительно, да? Я рассчитываю определённую дозу, которая будет безопасна для людей и эффективна для меня. Кома редко когда длится по неделям, зачастую люди просыпаются уже спустя несколько часов. В коме… Они не реагируют на происходящее вокруг, поэтому и не догадываются ни о чём. Они только дышат. Первое время я ослабляю давление всем без исключения, чтобы дать организму время восстановиться. Они избегают физические, эмоциональные и интеллектуальные нагрузки, а там всё приходит постепенно и человек выздоравливает. Я не позволяю им работать слишком много, иначе, — Джэрон говорит медленно, и в этот момент сильно сгорбливается. Вся тяжесть, которую он нёс в одиночку сказывается на психическом здоровье и внешнем виде, поэтому Сону, когда заглянул ему в глаза, ощутил то, что мужчина не способен больше держаться и стремиться к выздоровлению. Он стал заложником собственных стремлений — вот что на самом деле больно и неисправимо. Они все обречены, Сону уверен, и сейчас понимает почему Джэрон молчалив и грузин постоянно. — Просто не хочу чтобы состояние ухудшилось. Вы все мне остаётесь дороги, пойми. Вы остаётесь моей семьёй, которые продолжают обучать немаловажным вещам. Просто выхода другого нет, — мужчина глубокими стеклянными глазами заглядывает в глаза Сону, нерешительно протянув к нему ладони и сжав в несильной хватке. Джерона не было жаль. Джэрону хотелось помочь и сделать для него всё что угодно, чтобы забрать часть боли, часть страданий и непосильной ноши, от которого у него уже спина ломается. Зажмурив глаза, Сону услышит хруст костей и позвоночника, но в ушах так и будет стоять оглушающая тишина, потому что нет никого чтобы выговориться, чтобы кто-то посочувствовал и понял. Понять порой важнее чем услышать. А между «слушать» и «слышать» разница очевидна различима, Сону понял. Он давно это понимал, но в этот самый момент он услышал. Протянув руку помощи, мужчина крепко схватит её, и не отпустит больше никогда. Потому что без него ждёт темнота, в которую Джэрон погружаться никогда не захочет. Жажда жизни. — Если ты не захочешь это понять… Мне придётся предпринять некоторые меры. Но я не хочу делать тебе больно и стирать память с помощью той дряни, которую продолжаю вкачивать им, — Джэрон тихо вздохнул, опустив голову и сжав кулаки. Сону молчит слишком долго. Его участившееся дыхание соединяется молекулами с чужим дыханием, и чувствуется прожигающее напряжение. Зажмурив глаза, он прошептал: — Я не хочу терять тебя из-за своей чёртовой болезни, малыш. Больно. Стадо мурашек пробежалось вдоль позвоночника Сону, заставив его зажмуриться. Его хён, любимый и заботливый, который никогда не оставит в беде и приносит ему искреннюю радость, может умереть из-за того, что Сону не будет молчать. Если он подаст признаки неладного — всё разрушится. Но что это значит — потеря одного человека? Вроде бы мелочь, но эта мелочь так греет душу в холодные ночи, что Сону задумывается о том, что он не сможет. Не сможет отказать ему в просьбе о помощи, в простой просьбе о том, чтобы молчать. Сону может долго молчать, он неразговорчив и почти ни с кем не дружит, но чтобы тайна осталась неузнанной, придётся подружиться со всеми людьми. Просто так надо. Чтобы Джэрону не было больно и одиноко, его нужно любить немного сильнее. Чтобы было теплее, нужно согреваться друг об друга. Чтобы быть вместе понадобится много умений, но даже если только тайна их будет связывать — Сону согласен. Поэтому облипает от холодной стены, заключая нешевелящегося мужчину в крепкие объятия. Он держит, пусть и слабо, но со всей силы, чтобы до тех пор, пока Джэрон способен дышать. Пока способен лгать и кормить ложью других, Сону будет крупными глотками поглощать правду, впитывать всё в свою светлую душу, чтобы остальные были счастливы. Потому что так поступает тот, кто любит. И неважно взаимно это или нет. Главное что позволено. — Я не смогу без тебя, Джэрон. Не смогу без твоих наставлений, без заботы и угнетенности. Ты такой разный бываешь, что я просто не знаю как реагировать на всё это, как принимать твои прикосновения и вообще… очень сильно привязался к тебе, хён. Я… Я не хочу чтобы из-за меня ты умер. Ты слишком дорог, но я был глупым, таким безмозглым, не замечал твоего состояния и раньше игнорировал, на что-то обижался, что сейчас это кажется неимоверной тупостью, — горько усмехается Сону, впервые общая и признаваясь в своих чувствах всерьез, так ещё и так открыто. В уголках глаз скапливаются слёзы, и мальчик старательно промаргивается, чтобы увидеть мужчину. — Прости меня, хён. Я такой слабый, и давно бы сдался, но сейчас у меня нет причин на это. Ты не услышишь и шёпота правды от меня при посторонних. Они не раскроят тебя, — решительно проговорил Сону, со всей силы сжимая мужчину в объятьях и утыкаясь носом в тёплую макушку. Джэрон эгоист. Он самый настоящий подлец, но если это качество позволит ему жить, мальчик закроет глаза, пока не поймёт до конца. Этот конец осталось ждать недолго, года три-четыре, но этого промежутка времени достаточно, чтобы продолжать убеждать себя в том, что это хорошо. Это неправильно — так любить и повиноваться, но так надо, потому что так не будет больно. Но настоящая ли это любовь? Так ли воспринимается душой это многогранное значение? Это привязанность. Границы любви и привязанности совсем близки и тонки, но их отделяет бесконечное количество шагов, для преодоления которых им нужно будет осознать слишком многое. Это чувство сейчас теплится в груди, но на большее они вряд ли будут способны. Время — их единственный проводник. — Ты глупый. Глупый, глупый, и много неправильных выводов о себе делаешь, но такое золотце. Моё золотце. Спасибо тебе, малыш. Спасибо что понял, — неразборчиво шепчет мужчина. Джэрон мог сказать больше, мог бесконечность говорить о том, насколько сильно благодарен Сону, но состояние, напоминающее горы разваливающихся камней, не позволяет сделать и лишнего движения. Как и слова, застывшие в горле, полны горечи. Казалось, понимание друг друга — это нечто важное и драгоценное. Так и есть. Если не понимать человека — не поймёшь всей сути его намерений, возникнет вражда, появятся боль и слёзы. И Сону с Джэроном начали понимать друг друга. Только, обнимаясь, неизвестно было для чего его друг оставался в стороне до тех пор, пока мужчина не отвёл Сону обратно в дом. А Сону-то понял, что на следующий день недосказанность появится в родных глазах, в которое смотреть сил не находилось.*
Ранним утром, когда мышцы ног всё ещё побаливали от напряжения, а руки не поднимались, Сону начал подозревать о том, что надвигается время перемен. Что-то неопределённое, но уверенность в том, что это произойдёт с ним нисколько не убавлялось. Смахивая всё на накрученность собственного воображения, парень в тысячный раз задавался вопросом: может показалось? Может это чувство подводит и оно ложное? Было сложно прийти к определённому выводу. Поэтому вставать не захотелось с рассветом, и, подогнув под себя ноги, он рассматривал раскинувшееся перед взором поле. Такое безграничное, с цветущими белоснежными ромашками вдалеке, качающимися от лёгкого дуновения ветра. Запах только что запечённых румяных сушек, осыпанных чёрными зёрнышками мака раздувается с открытого окна кухни, проникая в спальню. Юноша охотно втягивает носом приятный аромат, а в голове возникает картина с широким маковым полем, с красивыми ярко-красными лепестками, огненным пламенем отражающееся в закатном небе. Запах свежести, свободы и терпкого ароматного кофе преследует его прогуливающийся силуэт по пятам. Вдалеке стрекочут кузнечики, а сердце трепещет, бьётся немного быстрее, потому что на кончиках пальцев ощущается нежность чужой кожи. Это красиво, так приятно и значимо для сердца, словно безграничное чудо, а мгновение всё не кончается, потому что за закрытыми глазами бесконечность может продолжаться и за границами человеческого времени, которого ничтожно мало всегда было. — Поднимайся, сопляк. Дела не ждут, а я тебя одного дожидаться не намерен, — грубый мужской голос, припечатывающий всё воображение тяжёлой подошвой на дно врывается в пределы комнаты. Сону прикрывает глаза. Крики и ругательства недовольного лидера подняли на ноги всех с утра пораньше, не давая опомниться и толком проснуться, уже давно раздавая задания на день. Кто-то пошёл отстраивать заборы, кто-то отлавливать рыбу, но Сону так и продолжил рассматривать горизонт за окном, наплевав на происходящие обстоятельства. Потому что совершенно не хочется вставать и возвращаться, слышать язвительность, когда помнишь вчерашние нежные прикосновения до каждого стука сердца. Но приближающиеся шаги в комнату заставили зажмуриться сильнее и сжаться. Потому что Джэрон с наступлением утра растерял всё нежное, стёр до беспамятства, что даже не верится. Противно. Так противно от изменчивости чувств, что видеть этого человека совершенно не хочется. — Я, наверное, слишком вежливо попросил, раз ты не расслышал. Его морозит. Несмотря на утеплённые штаны, рубашку, и толстую вязаную кофту цвета тёмной охры, Сону укутался одеялом, накинув его поверх головы и оперевшись подбородком о колени. Всё равно холодно, и Хэгён удивляется, спрашивая всё ли в порядке, заходя в его комнату. Отвечая лениво и тихо, Сону правда хотел чтобы всё было в порядке. Он соврал, и было бы ни сколько противно от самого себя, сколько наплевать. Он не хотел заболевать на ранний период осени и бездельничать, поэтому уже целый час подбадривал себя чтобы встать и пойти освежиться, чтобы приступить к работе. Но настроение окончательно испортилось, когда его развернули на себя, схватив за плечо. Не удержавшись, Сону вскрикнул от неожиданности и испуга, и, запутавшись в одеяле, полетел вниз. Ударившись лопатками о холодный пол, выстрел пронзил и грудную клетку, кольнув сердце. Сону зажмурился, хрипло кашлянув и вскинул равнодушный взгляд на Джэрона, который сжимал кулаки от злости. — Что тебе нужно? — тихо спросил Сону, замедленно моргнув. — Какую безумную идею ты придумал на этот раз? — Ты идёшь со мной, — так и не ответив на вопрос, процедил сквозь зубы Джэрон, рывком поднимая его за руку. Парень едва успел подняться, переплетая слабыми ногами и спотыкаясь о торчащие шляпки гвоздей на полу. Мужчина цепко сжимал запястье мальчика, таща за собой, а Сону оставалось только шипеть и царапаться, пытаясь отодрать от себя настойчивого лидера. Они вышли из дома, и на удивление парня, поселение пустовало. Шумящий гул людей был слышен вдалеке, в столовой, а они снова направлялись в тот зловещий дом, в который Сону больше не хотел возвращаться. Почему нельзя было развернуться и отправиться к тем людям, которые точно не станут причинять намеренную физическую боль? Почему нельзя было остаться и не возвращаться в прошлый день? — Пусти. Я не нужен тебе там, там нечего делать, — с ненавистью шипел мальчик, а сердце заходилось в бешеном ритме, подкидывая ему картину истощённого голого друга и ту грязную полуразвалившуюся кровать в темноте. Сону отчаянно поглядывал на мужчину, упирался голыми ногами в землю, которая клубками пыли вверх вздымалась, уворачивался и тянул за чужое плечо в попытке отстраниться, но Джэрон словно камнем стал, который не сдвинуть. — Я жалею лишь о том, что не сделал это с Фотином вчера. Но это не значит что сейчас он точно отвертется от наказания, — рассерженно говорит лидер, резким движением выламывая дверь, отчего она слишком громко соприкасается со стеной, заставляя Сону вздрогнуть. Он беглым взглядом оглядывает помещение, ничуть не изменившееся со вчерашнего дня, и замечает друга, такого же голого и беспомощного, стоящего возле стены и склонившего голову, будто ожидающий прихода мужчины. Словно подчинённый. Только бы это не было бы правдой. Это не Фотин, это обычный человек, для которого бессмысленное существование скрасилось присутствием человека. Слишком жестокого и грешного, чтобы когда-то полюбить. Звучит жалко, но так безвыходно в данной ситуации. Джэрон отшвыривает Сону к той же стене, около которой вчера клялся в преданности, и мальчик позвоночником ударяется о дерево, шипя. Ноги оказались слишком тяжёлыми, чтобы попытаться убежать в ту же секунду. Не в силах больше подняться, он отползает в самый угол, кажущийся самым тёмным и сливающимся со всей плоскостью, и обнимает собственные колени, душа слёзы. — Помни о правилах, малыш, — напоследок говорит мужчина, скрываясь за открытыми дверьми. Сону знает, что времени мало. Знает что разговаривать нельзя, и теперь Джэрон не погладит по головке за то, что не принял правила. Он округлёнными испуганными глазами взглянул на ожидающего друга, на грани слышимости шепча «Фотин? Ты слышишь?» Знает что слышит, просто Сону так нуждается в его голосе, в крике о помощи, чтобы, чёрт возьми, сказать что не стоит бояться, но мальчик молчит. Потому что если откроет рот в призыве о помощи, станет всё намного хуже. Куда же ещё хуже? Судьба уже предрешена. — На кровать, — громким низким голосом приказал лидер, выходя из комнаты полностью обнажённым. Побледневшие от приложенной силы руки сжимали розгу, представленный несколькими тонкими и гибкими прутами, связанные в единый пучок. Сону пугливо вздрогнул. Одно дело когда смотришь на обнажённые тела сверстников, принимая банные процедуры по вечерам, а другое — смотреть на взрослые, сформировавшиеся изгибы. Щёки инстинктивно алеют, а пульс учащается сильнее, отчего воздух перекрывает совсем, а дышать становится непосильной задачей. Плавным взглядом проскальзывая по тонкой талии, учитывая мужские параметры тела, по рельефному прессу с широким треугольником прямых чёрных волос на груди, и перекатывающимся мышцам рук и ног под кожей, Сону ощущает, как сердце разбивает рёбра, кроша их на мелкие части. Тело Джэрона прекрасно. На Фотина смотреть больно и трудно, потому что бледная кожа прилипла к костям слишком плотно, и Сону понимает, почему друг спотыкался и дрожал при ходьбе. Тело друга готово восстанавливаться, готово принимать нужные ему витамины, только Сону сомневается что Джэрон проявит милость. Потому что всё ещё неизвестно что именно натворил Фотин. Мальчик послушно отошёл от стены и подошёл к кровати, упираясь подрагивающими руками о кровать. Джэрон, не оборачиваясь на Сону и держа розги вдоль тела, последовал за ним и встал с левой стороны, открывая больший доступ к обзору. Опустив руку, мужчина нежным движением заскользил по лопатке, огладив изгиб шеи и медленно спускаясь по позвоночнику, ощущая ребристую поверхность на кончиках пальцев. На губах выступила тёплая улыбка. Этот мальчик нежен, как распустившийся весенний цветок сакуры. Спустившись к ягодицам, Джэрон погладил их, но в следующий миг высоко поднял розги, занося удар по коже. Звонкий хлест раздался по комнате, и Сону сжал руками рот, заглушая вскрик. Мальчик выгнул спину, зажимая губу в зубах и задрожал сильнее. На глазах обоих детей выступили слёзы. С удовольствием наблюдая как бледная кожа покрылась крупными мурашками, а место удара порозовело, мужчина положил руку на ягодицу, вместо холода ощущая долгожданное тепло. Как глоток свежего воздуха. «Раз…» — тихо послышалось из уст Фотина, а Сону сильнее прижался спиной к стене, мотая головой. «Нет-нет-нет, только не счёт, пожалуйста… Насколько давно ты узнал о том, что нужно считать?» — лихорадочно думает мальчик, часто-часто моргая. Один раз моргнув — и розги вновь прорезали воздух, с лязганьем соприкоснувшись с кожей спины. С каждым ударом, с каждой прибавлявшейся цифрой сердце Сону болезненно сжималось и колотилось в грудной клетке, пока душа обливалась некончающимися слезами. Щёки мальчика были мокрыми, а губы искусаны, но он так и не издал звука, в отличие от Фотина. Фотину можно. Друг тихо шипел и сминал матрас под напором розги, а в глазах Джэрона прослеживалось дичайшее удовлетворение. Каждый раз опуская ладонь на кожу мальчика, он ловил кайф, когда под пальцами жгло, а Фотин старался улизнуть от жгучих прикосновений. Но Джэрон преданно прижимал мальчика к себе, вновь и вновь одаривая его ударами и наслаждаясь визгом хриплого голоса. Рассечённая кожа спустя двадцать счётов была изранена и покрылась красно-фиолетовыми широкими полосами вдоль спины и ягодиц, которые начали кровоточить и щипать. Больно было пошевелиться, даже вздрогнуть, а ощущать холодные ладони лидера было мучительно. Фотин извивался как уж, тихо умолял, зная что на большее не способен, но никто не слышал. Никто, кроме Сону, который молил точно также, почти беззвучно. — Теперь ты не будешь сбегать в Гластонбери, правда, Фотин? Ты же понял что нам там не рады, сколько бы времени ни прошло? Я знаю что твой папа скучает, что он там работает уже несколько лет. Ты зовёшь себя беспризорником, но так ли это есть? У тебя есть дом, милый. В Хелвеллин тебя всегда будут ждать, но, к сожалению, выход отсюда невозможен. Это твой дом, крепость, которая надёжнее некуда, и тебе нежелательно сбегать отсюда, чтобы увидеться с родственниками. Раз в месяц, помнишь? Таковы правила, — тихим спокойным тоном разглашает Джэрон, с любовью и нежностью поглаживая мальчика, который давится слезами, зажмуривая глаза и гулко всхлипывая. — Я х-хотел увидетьс-ся, — с заиканием говорит Фотин, дрожа всем телом. Ему так страшно и больно, что хочется выть и зажиматься в углах серой мышью, лишь бы оказаться в одиночестве и успокоиться. Чтобы больше не прикасались. От этой несправедливости и нечестности хотелось бежать как можно дальше, но чем дальше он бежал, тем сильнее затягивалась огрубевшая верёвка петли на его изуродованной шее. — Я по твоему мнению — чудовище? Я сделал вас всех беспризорниками? Так? — Н-н-ет, хён, нет, ты хороший лидер и отец, а у нас есть жилище, поверь, — подавляя слёзы заикается мальчик, почти не дыша. Он боится разговаривать, боится ощущать и дышать, потому что всё что сейчас чувствуется — всё граничит с болью. — Ты противен мне всем своим существованием, предатель. Никто разумный не смеет ослушаться меня, все уважают мою милость и предпочитают не нарываться, но ты видимо решил отличиться и нарушить правила. Ты плохой мальчик и ужасный друг. Наше доверие сравнивается с нулём, Фотин. Ты больше никогда не сможешь быть моим другом, — ядом шепчет Джэрон, откладывая розги на другую сторону кровати, и со всей строгостью обращаясь к Сону, который продолжает жаться к стенке и глотать слёзы. — Если ты хочешь такое же отношение к себе, Сону, то знаешь что делать. Я с лёгкостью устрою тебе такое же наказание. Сердце пропустило удар. Подросток с тринадцати лет знал чем занимаются взрослые люди, когда очень сильно любят друг друга. Это было сравнимо с воссоединением и сплетением родных душ, когда трепет в груди не даёт покоя, сколько бы не пытайся его подавить в себе, и всё равно хочется разделить это прекрасное чувство с кем-то значимым. Это что-то лучше объятий, но он по-прежнему продолжал считать что лучше объятий нет ничего в этом обширном мире. Узнать о близости в таком раннем возврате считалось в пределах допустимого, и родители не ругались, наоборот, при желании самого ребёнка рассказывали о подробностях и предостережениях. Рассказывали и об однополой близости, немного в ином восприятии, иногда и с презрительной интонацией голоса, и это было довольно неприятно. Сону тогда просто не обратил внимания на некую грубость, но через некоторое время взрослые вновь продолжали рассказывать с усердием и внимательностью. Он знал что обычная близость почти ничем не отличается от той, когда хочешь иметь ребёнка. Сону не хотел, но он продолжал внимательно слушать. Он не настолько недоразвитый и несмышлёный, чтобы представить как это делается. Единственное, на чём делали значительный акцент друзья и взрослые при рассказе — чувства. Они важнее самого процесса. Это называется любовью, говорили они, когда люди остаются наедине. В их движениях прослеживается ласка и аккуратность по отношению друг к другу, нежность, от которой приятно тянет в груди и глаза загораются миллиардами звёзд. Произносить это слово для пятнадцатилетнего мальчика было не стыдно, но непривычно, оттого и сокровенно. Заинтересованность и любопытство — вот что он испытывал когда слушал рассказы. Сону представлял это в голове с замиранием сердца, и знал, что тоже когда-нибудь испытает такие же чувства, о которых с улыбкой вещала ему женщина. Она говорила о том, что в процессе важно прислушиваться к чувствам партнёра, важно замечать и многое самому, но главное не причинять боли. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Если что-то пойдёт не так, важно остановить процесс и успокоиться. Но та женщина не говорила о том что нужно делать если притащили насильно, если заставили молчать и смотреть, как твоего друга насилуют. Насилие — другой, не менее важный момент. Тогда больно, зачастую желание отсутствует у слабого пола, и происходит ужасно не только внешне, но и внутренне. Так ужасно, что потом жизнь вмиг останавливается, а человек умирает. Многие совершают суицид. Многие не выдерживают, плачут и кричат, а некоторые притворяются непобедимыми бойцами до самого конца, сжимаясь в хрупкий комок, внутри распадающийся по миллионам частиц. Насильники тогда не ведают что творят, потому и продолжают считать что так правильно, что всё в порядке, партнёр не чувствует боли, а единое удовольствие разливается по телу приятной покалывающей волной. Но это далеко не так. Пока один корчится или замирает, пока каждая клеточка пропитывается болью, а желание жить мирной жизнью отсекают плетью, второй наслаждается удовольствием в мышцах, всячески стараясь подбодрить человека, или наоборот, насмехается, наплевав на чужую боль. Это отвратительно. От этого процесса тошнит, токсины оплетают лёгкие и поражают, но против этого никто не может ничего изменить. Не способен. Сону кажется больше не способен воспринимать реальность как настоящую. Джэрон забирается на кровать, вставая коленями на матрас и с хитрецой в глазах притягивает к себе не сопротивляющегося Фотина, устанавливая слабое немощное тело перед собой на четвереньки. Грубо надавив на затылок, мужчина заставляет парня опуститься щекой на матрас и инстинктивно выгнуть спину, оттопырив ягодицы и отрывая наилучший вид на сжавшийся анус. Сглотнув вязкую слюну, лидер кончиками пальцев проводит по холодной дрожащей спине, нарочно заигрывая и даже не пытаясь позаботиться об удовольствии партнёра. Это приятно, когда колени под тобой дрожат от страха, а тело повинуется. Лукаво посмотрев на Сону, который внимательно следит за процессом и дрожит от страха, Джэрон нагибается и, высунув кончик языка, медленно скользит по изгибу позвоночника, сильными руками держа за талию и руками пробираясь ниже, к впалому часто вздымающемуся животу. Мальчик под ним прогибается от нежности и боли одновременно, скулит, без слов зовёт на помощь, но только и может сжимать ткань в кулаках и закрывать глаза, чтобы не видеть боль и жалость в глазах напротив. Он ненавидит Джэрона, ненавидит его противоречивые прикосновения, зная что нежность сменится жестокостью. Но это не то представление, которое желает играть Джэрон. Выпрямившись и схватив скулящего юношу за рыжие волосы, он тянет их на себя, заставляя посмотреть на себя. Взгляд заплаканных и опухших невинных глаз будоражит сознание, и мужчина, бегло проходясь языком по губам, затягивает в его поцелуй, сразу углубляя его и врываясь в жаркий рот. Фотин дёргается, жмурится и мычит в попытке отстраниться, но мужчина кусает его губы, проходясь языком по открывшемся ранкам, и слизывает горькую кровь, прикрывая глаза от удовольствия. Глотает жалобные вскрики. В тот момент, руками раздвинув две округлые половинки, Джэрон пристраивается сзади поплотнее и на сухую врывается в девственную, никем нетронутую дырочку, заставляя юношу вскрикнуть от пронзившей нижнюю часть живота боли и согнуться пополам, утыкаясь носом в изгиб локтя. Незачем им прелюдии и лишние эмоции, от которых только им двоим хуже станет. Мужчина не возражает, нагло усмехнувшись, поэтому надавливает на затылок, немедленно начиная размашисто двигаться бедрами. Сначала туго, больно, и приходится постараться чтобы не причинить боль себе, когда Фотин сжимает его слишком сильно. Не видя размера члена лидера, но ощущая его внутри, Фотин скулит, когда мужчина надавливает на поясницу и резко входит, вновь заполняя его и разрывая изнутри. Мальчик оглушительно кричит, а солёные слёзы скатываются по опухшему от многочасового пролития слёз лицу. В разуме ни одной трезвой мысли, словно в него влили литр алкоголя, чтобы заставить почувствовать острее. Тысяча иголок пронзает его нутро, и Фотин уже не чувствует, когда кричит в голос и жмурится до цветных пятен в глазах. Несколько минут неподвижных движений, больных кровавых укусов за шеей и криков, а парень уже слышит долгожданный звон, оповещающий его о том, что он скоро вновь потеряет сознание. Это ли спасение, пришедшее на его израненную душу? Он задыхается от бешеного сердцебиения в грудной клетке, расплывчатым взглядом оглянувшись на Сону. Друг похож на статую. Он умер или просто показалось? Открытый безжизненный взгляд встречает его. Внутри Сону даже не чувствует сердца. Он просто поверить не может ради какой цели приходится насиловать людей. Не ради вакцины уж точно. Джэрон дал ясно понять что для изобретения вакцины ему требуется человеческая кровь, но Сону просто недоумевает — для чего насиловать каждого встречного? За нарушение придуманных правил, которые не менее глупы чем сам лидер, можно было бы предпринять другой метод, более действенный. Но разрушать людей по частям — слишком жестоко, несправедливо. О Гластонбери Сону слышит впервые, о правилах тоже, о таком изощренном наказании — тем более, но он догадывается о том, что эта не первая ночь, когда приходится анализировать домыслы паразитического разума Джэрона, не первый раз он сидит вот так, не шевелясь. Безэмоциональная кукла, стеклянным взглядом наблюдающая, как лидер насилует друга и наслаждается процессом. Сону не понимает в чём заключается психологическая травма лидера. Отчего он вмиг становится жестким? Отчего вымещает всю злость на людях? Надеялся ли он заранее понять то, что Сону собирается всю жизнь повиноваться ему, словно заведённый солдат с заученными законами страны? Кажется да. Кажется Сону изначально был в ловушке. Джэрон хотел чтобы мир в розовых очках Сону окрасился в чёрный — он получил. Самодовольный эгоистичный ублюдок. Не только выхода из Хелвеллин не найдётся, но ещё и из глубокой ямы, в которую пришлось попасть им всем.
![Твой путь шиноби [КВЕСТ]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_BmK4P0zHV6K6a408dYI1WNXOaBiUyUlx.webp)
