Белый шоколад с клубникой

Коробки. Везде коробки. Я спотыкаюсь об очередную, и громко чертыхаюсь на весь дом. — Хизер, не чертыхайся, — предупреждает отец. — Да, пап, — шиплю я, морщась, хвастаюсь за ушибленную ногу. Глупо прыгаю на месте. Уже на протяжении почти недели мы занимаемся переездом, документами и прочим. Моя мачеха и сводная сестра неловко извиняются за доставленные неудобства, а мать Грэйс и вовсе начала считать идею жить всем вместе — неудачной. В глубине души я тоже так считаю. Но… — Хизер, зайка, помоги Грэйси перебраться наконец из комнаты для гостей в бывшую комнату мамы, — произносит отец, и я падаю. В буквальном смысле. Лечу на пол и растягиваюсь на паркете. Подбородок саднит. — Господи, Хизер, — папа подлетает ко мне, помогает подняться. Я вырываюсь. — Никогда!!! — кричу я, и в сердцах пинаю, рядом стоящую, коробку с чужими вещами. — Что прости? — удивляется отец. — Никогда Грэйс не займет комнату мамы! Не бывать тому! — продолжаю кричать я. На лестнице появляется мачеха, а из гостевой появляется испуганная Грэйс. — Ты! — я тычу в нее пальцем. — Думаешь, если мы вдруг подружились, то у тебя есть право занять комнату мамы?! Ее личную комнату, которую она обустраивала для себя? Никогда, слышишь?! Грэйс, чья фамилия не Паркс! Пускай, я сейчас веду себя, точно глупый подросток, но я не позволю этому случиться. — Хизер, немедленно прекрати! — отец повышает голос. Давно он этого не делал. — Нет! — не уступаю я. — Хизер! — я вижу, папа начинает выходить из себя. — Она не достойна того, чтобы спать на той кровати, — я указываю сперва на Грэйс, затем на дверь в спальню мамы. — Итан, не надо! — кричит мачеха, но слишком поздно. Я зажмуриваюсь, и получаю звонкую пощечину от отца. Прижимаю ладонь к покрасневшей щеке. Он никогда не поднимал на меня руку прежде. Никогда. Ошарашенно смотрю на него. Это точно мой отец? Добрый, заботливый и ласковый. — Эти люди наша семья. Запомни это, раз и навсегда. — Я ненавижу тебя, — до крови закусываю губу. — Что ты сейчас сказала? — Я ненавижу тебя и твою новую семейку! Ненавижу!!! — кричу я и срываюсь с места. — Хизер! Хизер, вернись! — вслед кричит отец. Но я распахиваю входную дверь, и, точно птица, вылетаю на улицу. Бегу куда глаза глядят. В парк. Неважно. Лишь бы подальше ото всех. Ненавижу. Горькие слезы подступают к глазам. Я бегу к заброшенному дому, который до сих пор так и не продали. Подбегаю к дереву и падаю на землю. Сжимаюсь в жалкий комок и плачу. Плачу до тех пор, пока грудь не начинает разрывать от боли. Открываю глаза, когда на улице уже заметно потемнело и похолодало, а я в одной футболке. Черт, я что отключилась? Руки и ноги затекли, но больше всего досталось спине. Неподалеку слышу хруст веток, и взглядом вырываю фигуру Грэйс. — Как ты меня нашла? — грубо спрашиваю. — Элвин помог, — она держит Элвина на поводке. — Это моя собака, ясно тебе?! — Конечно твоя, Хизер, ведь он нашел тебя. Пойдем домой, пожалуйста, — просит Грэйс. Я подрываюсь с холодной земли и слегка пошатываюсь. — Нет, ты не поняла, — сквозь зубы процеживаю я, — это моя собака, мой дом и моя жизнь, а ты нагло вторгаешься в то, что тебе не принадлежит. Она секунду молчит. — Знаешь, Хизер, я тоже не в особом восторге от того, что меня выдернули из привычной жизни, а все из-за того, что наши родители полюбили друг друга, — произносит Грэйс. — И? — Нам с тобой просто нужно смириться, понимаешь? У нас нет иного выхода. Не хочешь считать меня своей сестрой — твое право. Но я не хочу быть тем человеком, которого ты будешь ненавидеть всю жизнь, — вздыхает она. — Извини, но ты уже им стала, — безразлично отвечаю я, и, ловко подхватив Элвина на руки, удаляюсь прочь. Мне пора домой. Возможно, я перегнула палку, но именно сейчас больше всех на свете я ненавижу Грэйс. И дело даже не в том, что теперь она член моей семьи. Нет. Дело в другом. Это едкое чувство поселилось во мне сразу, как только я увидела ее. Я ненавижу ее за то, что она такая. Такая правильная, слишком добрая и… Черт возьми, шикарная девушка. Мне хочется придушить ее и обнять одновременно. Я не знаю, что со мной происходит. Но наша привычная жизнь, моя и Грэйс действительно разделилась на две части. Во мне что-то надломилось, хрустнуло, точно музыкальная шкатулка. И нет. Это что-то не сломалось, напротив, — это что-то наконец почувствовало тепло солнечных лучей и уверенно пустило первые ростки.