Сожги меня

Две тысячи пятнадцатый год. Лос Анджелес. Родители снова уехали. Как потом я узнал, это была инициатива мамы, отец же просто не стал сопротивляться. Я даже не удивился. Это было настолько ожидаемо, что если бы она осталась, то это бы всё имело слишком подозрительный вид. Мэгги умеет быть заботливой матерью, но не в случаях, когда дело касается её «проблемного» ребенка. Но, считаю важным заметить, что так было не всегда. Я помню, как она пыталась быть примерной мамой, как из ситкомов или семейного кино, которое пересматривает вся страна каждое Рождество. Но потом что-то изменилось, и никто этого не заметил, кроме меня. По моим воспоминаниям это случилось как раз где-то в начале её переходного возраста. Я помню время проведенное с сестрой очень хорошо и, конечно же, помню её тогда. Не могу не помнить — хотя иногда желаю забыть некоторые моменты. Я пытался дозвониться до них и сначала это не приносило никаких результатов. Родители были вне зоны досягаемости. Мне пришлось ждать несколько невыносимых часов, прежде чем Мэгги наконец взяла трубку. Больше всего во всём этом меня разочаровывал факт, что они даже не предупредили. Они просто взяли и уехали так, словно им в тягость здесь находиться, и у них есть дела поважнее их детей. Мало того, они наверняка не взяли Билли с собой, я почти уверен в этом. Мама никогда не любила поездки с дочерью и её напряжённое молчание. Тогда предстаёт вопрос: куда они её отправили? Где сейчас моя сестра? Почему они решили так внезапно уехать, или же это было спланированным действием? Я не знаю, что мне думать, у меня больше нет уверенности даже в том, что это всё реальность, а не мой очередной сон, который затянулся настолько, что стал кошмаром. За эти мучительные четыре часа я успел обойти весь наш дом больше двадцати раз точно. После второго десятка я сбился со счета, потому что меня постоянно отвлекали мысли обо всех самых плохих вариантах произошедшего. Мой мозг не мог остановиться и показывал мне одна за одной картинки всего, что могло только усилить мою тревожность. И всё это накладывалось на мой хронический недосып за последний месяц. Эти сутки я вообще не спал, просто потому что не мог. И наверное, также не засну до завтрашнего утра. Но это даже хорошо, в таких ситуациях моя бессонница действует мне на руку, так как я точно не просплю и не пропущу ничего важного. Даже сейчас я могу слышать, как моё сердце бьется у меня в висках. Дыхание неестественно учащённое, и ужасно то, что у меня не получалось как-либо это контролировать. Во всём теле было странное жжение, зуд - очень знакомое мне ощущение, которое в народе называют «плохое предчувствие». Из-за напряжения я был словно пьян. Координация движений нарушена и всё, что мне оставалось, — это просто присесть на кровать, так как любая попытка ходьбы увенчалась бы запутавшимися ватными ногами и нелепым падением. Про возможность вздремнуть этой ночью я уже мог и не мечтать. Мысли разбегались в разные стороны, ни на чём не получалось сосредоточиться. С каждым мгновением я забывал обо всём, что должен был сделать. О своём звонке родителям, о своем недосыпе, о том, закрыл ли я дверь своей квартиры, когда выходил, о том, где оставил ключи от машины отца. Всё это казалось мизерным, не стоящим никакого внимания. Я мысленно оббегал каждую комнату уже сотый раз, и каждая мелкая деталь нашего старого дома, каждая футболка, каждое платье в её гардеробе, каждая неряшливо брошенная обёртка — всё это закручивалось в безумном водовороте, затопившем моё сознание. В ушах стоял противный писк вместе с монотонным шипением, как от старого радио. И весь этот визуальный шум, состоящий из миллиона вещей, крутился словно в танце воронкой, затаскивающей меня на самое дно. Я не сопротивлялся - знал, что это не имеет ровно никакого смысла. Неважно, что я буду делать: сопротивляться течению, или же наоборот — позволю ему унести себя, конец всё равно один и тот же. Каким бы страшным ни был этот хаос, он приведёт меня к ней. Наконец, они всё-таки взяли телефон. Но не были многословны. Сказали лишь то, что состояние Билли резко ухудшилось, и что сейчас она в больнице. Это не было удивительно и невозможно в данной ситуации, но им всё равно удалось сбить меня с ног этой новостью. Они сказали, что я должен успокоиться и просто позволить врачам помочь ей. В который раз Мэгги мастерски находила, на кого переложить ответственность за последствия её воспитания. Но я не смел ничего говорить им — это было опасно. Слишком опасно было показывать своё чрезмерное беспокойство. Мне, как старшему брату, было разрешено лишь беспокоиться за её самочувствие и желать скорейшего выздоровления. Можно было лишь звонить и спрашивать, а не нестись в её палату сломя голову, чтобы увидеться. Всё должно было быть в рамках нормы, что была отведена для нормальных чувств идеального брата к сестре. Не должно быть ничего «сверх». Вспоминать об этих рамках было мерзко, а ещё хуже думать о том, как всё это видят родители. Я уже было начал забывать, кто мы друг другу, забывать, что только я чувствую то, что чувствую. Я не должен был привлекать лишнего внимания своими словами или действиями. Я должен верить маме и её словам, что всё будет хорошо, и она скоро пойдет на поправку. Во всяком случае, обязан делать вид, что верю иллюзиям своей матери. Потому что своим иллюзиям я перестал верить в тот самый день, когда спустя месяц разлуки она сама явилась у меня перед дверью.

***

Прошло пять дней, жалкие рабочие будни, которые не смогли удержать меня вдали от неё. Я думал достаточно за эту неделю и решил, что если нет возможности удержать себя от навязчивых мыслей о ней, то мне стоит просто пустить всё на самотёк и не сопротивляться веянию судьбы. В конце концов, наши чувства были предрешены, а всем известно, что попытки рассказать богу о своих планах заканчиваются лишь обесценивающим смехом в ответ. Поэтому к утру я уже решил, что еду к ней сегодня. И пусть причина, по которой я ехал к ней, была не просто печальной, а в самом деле ужасной, я всё равно не мог унять дрожь в руках и трепет внутри — совсем не удивительно. И ехал я не чтобы навестить сестру или поглядеть на неё красными от бессонницы глазами. Верьте или нет, но смотреть на неё было последним, чего мне хотелось, после всего того, что мне пришлось обдумать за эти лишённые сна ночи. Да и не в нежелании было дело. Бывало я и сам начинал забывать, что мне физически больно смотреть на сестру — что-то в её облике безжалостно резало моё сердце, обходясь без ножа. Резало до крови, в которой я потом сам и захлебывался, доводя меня почти до асфиксии, ведь дышать при ней я так и не научился. В целом с ней мне хотелось перестать существовать в мире как человек — ведь этого было ничтожно мало по сравнению с тем, чего требовала страдающая душа. У человеческого тела слишком много ограничений, чтобы душа могла быть свободной в нём. Именно поэтому я обречен на вечные страдания и несчастье. В этой вселенной мне «повезло» быть унизком целых два раза. Во-первых, родиться мешком с органами, во-вторых, жить и любить в мире, где все готовы лишь ненавидеть. Единственной возможностью счастья для меня виделась лишь сказочная перспектива исчезнуть. Раствориться в воздухе, стать одним целым с этой землёй, этими стенами — лишь бы никогда не разлучаться с любимой. Только став тяжелым июльским зноем или лёгким осенним сквозняком, я смог бы быть полностью охватить мир, в котором для меня рядом с ней нет места. Утреннее небо безуспешно гналось за мной, а я никак не мог остановиться даже просто чтобы перевести дыхание. Я отчаянно пытался убежать от вчерашнего себя, который не позволил бы мне вот так заявиться в больницу, не предупредив никого. И убежать от него я снова собирался к ней. Хотелось рыдать и смеяться одновременно. Ночная тоска по сестре всё так же клевала мне грудину. Я удивлюсь, если там ещё что-то осталось - уверен, просто изуродованной печенью я не смогу отделаться. Мне повезло, что меня вообще пустили, а не приняли за сумасшедшего и не вызвали полицию. К моему счастью, девушка с ресепшена не умела читать мысли, а безумие ещё не научились определять по глазам. На мою радость, её палата была недалеко и, слава Богу, её не держали в нечеловеческих условиях, которые я уже успел вообразить во всех ужасных деталях ночью. Билли, успев провести здесь уже несколько суток, не стала выглядеть лучше или хотя бы отдохнувшей. Мне даже показалось, что её мешки под глазами с нашей последней встречи стали только темнее. Она выглядела полностью лишённой сил, и в тот момент мне даже стало стыдно за то, что я посмел назвать себя вымотанным. Но стыд продлился недолго — его затопила волна тепла её маленького тела. Она так по-детски и несдержанно бросилась ко мне в объятия, я даже не сразу поверил, что это происходит на самом деле. Я мог почувствовать её кости через мягкую ткань тонкого вязаного свитера. Её маленькое сердце билось так часто и сильно, что казалось, будто оно пробьёт ребра и покинет грудную клетку. В ушах стоял писк, но он не был противным и не вызывал неприятных ощущений. Скорее наоборот — акцентировал то, настолько тихо вокруг, и как спокойно мне было просто стоять с ней посреди комнаты, обнимая. Так просто и банально, но другого счастья в моменте я и представить себе не мог.

***

Две тысячи девятнадцатый год. Лос Анджелес. Уже год как в моей жизни мелькает другая женщина. Её лицо успело впечататься мне в память. Казалось бы, я вижу её достаточно часто, чтоб не путать разрез зелёных глаз с невероятно похожим, только голубых. Достаточно часто слышу её смех и непрекращающийся лепет, чтобы не скучать по той, на чей голос с болезненной дрожью отзывается душа и всё тело. Уже год другая пытается занять первое место, всё стабильно — стабильно безуспешно (благо она об этом вряд ли когда-нибудь узнает). Время от времени, когда шум виниловых пластинок в винтажных кафе сливается с её смехом от очередной моей истории детства, когда стрелка часов становится необычно громкой среди человеческого бубнежа, я чувствую, что как будто растворяюсь в этом. Меня словно накрывает волна солёной воды, она печёт и выжигает кожу, а под её толщей все звуки вокруг слышатся далёкими и неразборчивыми. Я смотрю на лицо девушки сидящей напротив меня и судорожно пытаюсь вспомнить, как её зовут. Клаудия — действительно красивое имя и на моём опыте довольно редкое. Только вот от этого она сама не становится незабываемой. Я вижу её как идеальный сборный образ стильной горячей красотки, которая смотрит на меня с экрана ноутбука. Её губы всегда намазаны блеском, о котором она обязательно упоминает в своем новом обзоре покупок за этот месяц. Её глаза подведены, а ресницы густо прокрашены тушью. Она глядит на меня с сотни селфи на своей странице в инстаграме. Мои пальцы быстрым движением на автомате два раза касаются экрана телефона. Мой мозг вспоминает какую-ту цитату и посылает пальцам сигнал настрочить её комментарием под новым постом. На некоторых фото она выглядит моложе, чем есть на самом деле. Мысленно переношусь в памяти в одно из наших свиданий. Пухлые щёки и огромная футболка делают свое дело и превращают двадцатитрехлетнюю девушку в подростка. Размышляю о влиянии моды на зависимых от одобрения людей, вроде неё. Хоть она стройная, и её фигура позволяет ей носить самые смелые наряды, ей всё равно очень идут эти широкие джинсы и огромный свитшот. Такой простой наряд вместе с её немного растрепанными волосами в моих глазах отнимали от её возраста лет пять точно. Помню, тогда я не сдержался и сделал ей комплимент, она в кои-то веки замолчала и густо покраснела. Тогда мне стало как никогда ясно то, что не доходило до меня все встречи до этого. Она по уши в меня втрескалась. У меня помимо воли вырывается смешок, и она конечно же обращает на это внимание. Что не странно — Клаудия ведь всегда внимательно слушает всё, что я ей говорю. И в тот раз она замирает, её глаза судорожно бегают по моему лицу в поиске объяснений моей реакции. Она спрашивает, что меня рассмешило, уточняет не размазался ли её макияж, как бы предполагая, что я могу смеяться из-за этого. Я отмахиваюсь от её вопроса говоря, что всё в порядке, что просто случайно вспомнил шутку. Она как ни в чем не бывало продолжает лепетать о жизни в Чикаго со своей семьёй. Мой взгляд огибает её плечи, её рука подпирает подбородок, она сидит ссутулившись. В приглушённом свете светильников её почти не видно. Очертания силуэта расплываются в темноте, но глаза её почти светятся, Клаудия глядит на меня неотрывно с широко раскрытыми глазами. Перебивая её рассказ, я сделал комплимент футболке. На моей памяти похожая была у Билли. Моя спутница затихает на секунду, затем робко оживает, смущённо протарахтев «спасибо», и вновь продолжает говорить. Спустя минуту я отхожу в уборную, чувствуя как начинает гудеть голова и болеть глаза от постоянного напряжения. Когда я возвращаюсь обратно, она заметно меняется в поведении, и в какой-то степени мне это даже льстит. Она ждет, что я сяду за наш столик, но я почему-то продолжаю стоять рядом и молча смотреть на неё. Затем подкидываю ей предложение пойти подышать воздухом. Говорю быстрее, чем успеваю подумать: — Не хочешь пройти прогуляться? Здесь как-то шумно, что думаешь? Пару мгновений она хлопает ресницами, затем молча кивает. Я стараюсь быть галантным, подаю даме руку, и она, конечно же, её принимает. Мы молча выходим из здания, так же молча идем вдоль улицы, освещённой фонарями и светом фар проезжающих мимо автомобилей. Я прижимаю свою спутницу за талию, сдерживая в себе желание броситься под колёса и сломать себе рёбра. Воздух мешался с её духами, легкий ветер поднимал темный локон у её лица, и я тут же заправлял его ей за ухо. В один момент из легких выбило весь воздух, меня словно сбило машиной. Меня лишили кислорода. Дьявол выкручивал мою душу, как половую тряпку. Хотелось исчезнуть, отдать дьяволу эту самую душу за пару минут в том особенном, навсегда ушедшем году. Никогда еще я не чувствовал себя таким привязанным к прошлому. Воздух разрывал мои лёгкие так же, как четыре года назад, в две тысячи пятнадцатом, когда я целовал мою милую на заднем дворе родительского дома. Дьявол больше не смог держать меня — я сам напал на её губы. Но памятного в том ничего не было. Её черные волосы сливались с небом и щекотали мне шею, и я знал, что это мой демон так изводит меня. Помню, в тот вечер я почти умер. И умер бы, если бы не Клаудия, которая была крайне внимательна к моим движениям. Я тогда даже не подумал благодарить её за «спасение». Она лишь в очередной раз стала мне гнусной помехой на пути моей души к покою.