Уязвимые

Что-то меняется после того дня. Меняется резко, ощутимо и так, что игнорировать не получается. Хотя они оба и стараются. Некоторое в жизни остается константой. Для кого-то это круговорот жизни и смерти, смена дня ночью и наоборот, вечно завораживающее превращение гусеницы в прекрасную бабочку. Вот только он ничерта не бабочка. Разве что та, которая продолжает порхать по ночным клубам, номерам в отеле, чужим холодным квартирам. А потом прямо в руки Намджуна. Сказать, что это напрягает, значит ничего не сказать. Намджун терпеть не может его такого, с еще не прояснившимся взглядом, иногда полураздетого, всегда со следами чужих грубых поцелуев, с искусанными губами и растрепанными волосами. — С кем еще из этого города ты не переспал? — Намджун наблюдает, как он стирает уже не свежий макияж с лица. — Почему ты думаешь, что я ограничился только Сеулом? Пару дней назад это был какой-то канадец, ни слова на корейском, конечно, но это нам и не понадобилось. Намджун правда не понимает, почему позволяет этому происходить. Ровно до той секунды, как его мягко целуют в скулу, смотрят прямо в глаза и, склонив голову набок, спрашивают, приготовить ли что-нибудь на ужин. Они не семья, ни разу не пара, не родственные души (они вообще существуют?), но голодный до чертиков Намджун почему-то говорит: — Выходи за меня, — и теряется, заметив чужой нежный румянец. ~~~ — У тебя что-то на рукаве. Намджун смотрит туда же, видит пятно крови, выглядящее вином на снегу, раздраженно чертыхается. — Ты кому-то перерезал горло или как? — сегодня он опять полон безразличия, но в глазах скользит усмешка. — Почти, — Намджун не видит этой открытой иронии, вспоминая бледное лицо девушки, ее ободранные в кровь колени (оттуда и пятно), загнанный взгляд и мольбы остановиться. Если кому-то можно делать это с ним, то почему Намджуну нельзя? Ему как-то плевать на нравственность, мораль и прочую чушь, которую вбивают в голову детишкам, чтобы они выросли добропорядочными людьми. Никто во всей вселенной не оценит твоей жертвенности, бескорыстия, искренности и любви ко всему живому. На тебя будут наступать и топтать ногами снова и снова, пока ты либо не сломаешься, либо не научишься быть ещё похуже тех, кто пытался сделать из тебя символическую грушу для битья. Так уж все расчудесно сложено. — И кто же был жертвой? — ему явно всё ещё забавно, когда он садится к Намджуну на колени и трётся носом о его щёку. «Ребёнок», — с нежностью думает Намджун, запуская руку в чужие волосы. А он облизывает губы совсем не по-детски, смотрит так, что дрожь пробирает, забирается медленно пальцами под собственную дорогущую худи, стаскивает ее через голову, прикладывает руку Намджуна к своему телу и будто бросает этим вызов. — Скажи, чем я отличаюсь от других твоих любовников? — у Намджуна темнеют глаза, и в тысячный раз накатывает осознание, что сопротивляться ему такому бесполезно. — Думаю, всем, — обманчиво-ласково мурчит на ушко, прогибается в спине соблазнительно, буквально вынуждая чужие руки ползти еще ниже, стирая всякие границы. — Побудешь моим сегодня? — у Намджуна крышу сносит, когда он меняет их местами, нависая сверху, и ему с трудом верится, что все великолепие этого невероятного лица и тела прямо перед ним. Он не сразу отвечает, сначала позволяет покрывать поцелуями свою шею, потом расстегивает белые джинсы, открывая Намджуну еще больше себя, будто это впервые. Но в конце концов негромко говорит: — Я всегда был твоим, — зная, на какие кнопки нажимать. И это срабатывает, конечно, как и всегда. Намджуну хочется вестись на сладкую ложь, что он и делает. Обо всем том, что под ней скрывается, он может подумать и завтра, правда?