Уязвимые

Сияние. То, что всегда его сопровождает. Сверкающая на скулах кожа, отливающий серебром ремень, переливающиеся маленькие драгоценные камни в серьгах. И блеск на этих безупречных, мягких, нежно-сладких губах. Это стало его визитной карточкой. Намджун должен признать, что и его в свое время это зацепило. Равно как и других. И эти другие под покровом сумерек оборачиваются ему вслед, а если оказываются достойны большего, пробуют его на вкус, оставляют на нем свой запах, свое присутствие, пока их не стирает водой, смешанной с пеной. Он едва ли привык чувствовать себя отдельно от прикосновений. Они покрывают его невидимым слоем одежды, следуют за ним всюду, постоянно обновляясь. В один из бесконечного ряда вторников Намджун решает поставить на этом точку. — Ты ведешь себя неправильно, безответственно, — зажимает его где-то в ванной, наблюдая, как он наносит на лицо с десяток каких-то масок и кремов. — Почему это? — даже не смотрит, усмехнувшись уголком губ. — Уход за кожей — это вполне ответственный шаг. — Ты знаешь, что я не об этом, — огрызается Намджун. — Как ты можешь так разбрасываться словами? Думаешь, если тебе и восемнадцати нет, то можно говорить и забывать об этом на следующий день, раз вся жизнь впереди? — О чем ты говоришь? — звучит оскорблённо. — Ты говоришь, что я не похож на других. Что ты рад, что я забочусь о тебе, — медленно выдыхает, пытаясь успокоиться, а потом неожиданно кладет подбородок на чужое плечо, приобняв за талию, прикрывает глаза и понижает голос. — Врёшь, что ты мой. — Джуни, ты ведь не хуже меня понимаешь, — он впервые так сокращает его имя будто вместе с дистанцией между ними, — у нас не может быть… — Почему? Скажи, я тебе… — Да, — вдруг говорит он, вскидывает голову и смотрит на их отражение, закусывает беспомощно губу и, кажется, вот-вот заплачет от бессилия. — Ты мне — да. Я не хочу этого, но уже ничего не поделать, — и пытается выбраться из рук Намджуна. — Ты мне тоже, я в тебя так, что сердце сжимается, слышишь? Я в тебя давно, — не отпускает, шумно выдыхая. — Скажи, что не обманываешь. Что это не из-за другого меня, — ему больно. — Что у нас всё именно так. — Мне не нужен другой ты, — разворачивает к себе и смотрит пристально. — Только тот, что сейчас со мной. Без масок, без притворства, без игры на публику. Тот, у кого задетое сердце и бесконечно красивые и теплые глаза. Тебе ничего не нужно, чтобы быть желанным для меня, понимаешь? — касается чужого лица ладонями, целует коротко и мягко. — Знаешь, ты единственный, кто может разбить мне сердце. Мне так интересно, сделаешь ли ты это. Чтобы проверить, надо лишь довериться тебе, — хмурит брови. — Я не сделаю тебе больно, я обещаю, — Намджун берёт чужую руку, крепко сжимает кривые пальчики в своих. Он молчит, терзаясь сомнением. Иногда кажется, играешь за разных личностей так долго, что в конце концов едва ли понимаешь, чего хочешь сам. Тяжкая ноша двуличия. — Я рискну с тобой, — говорит он. — Даже если я сейчас ошибаюсь, не пойму этого окончательно до самого конца. И пусть будет больно, может, хоть почувствую себя живым. Намджун отмирает не сразу, пораженный тем, что слышит. Это неправильно, конечно, и они оба это понимают. Но у него так красиво сияют глаза. ~~~ Намджун позволяет себе брать его за руку на публике, даже когда их сопровождают насмешливые взгляды. Это те, с кем он был раньше: в прошлом месяце, на прошлой неделе, четыре дня назад. Как бы четыре дня не превратились в четыре часа. Намджун его защищает, закрывает собой от посторонних, которые не очень-то и посторонние, бездумно пятная собственную репутацию. — Как ты справляешься? — фыркает Юнги однажды. — Как-то привык, — Намджун пожимает плечами. — А о чём ты? — О ревности твоей, конечно. Тебя же бесит до трясучки, что он такой. Уверен, что он за твоей спиной не… — Уверен, — резко говорит Намджун. — Мне казалось, ты разборчивее, если дело касается людей. В нем не за что зацепиться. Он посредственный, как кусочек пыльного пазла в чулане. Да и врет тебе безбожно, пользуется тобой, как вздумается. У него есть всё, кроме заботы. Не думаешь, что ты очень удобный вариант? Лучше бы тебе перестать. — Перестать что? — проглатывает горькие слова, зная, что возражениями вряд ли что-то изменит. — Эти недоотношения. На тебе лица нет. Ты же прямо сейчас идешь и думаешь, на встрече он с друзьями или в чьей-то койке. — Я знал, на что иду, и ничем не жертвую. — Кроме остатков сознания, — Юнги кисло посмеивается. — Я понимаю, любовь зла, но включи ты голову, бога ради. Если из-за него ты пойдешь прыгать с крыши в один чудесный вечер, а ты, Намджун, пойдешь, я тебя останавливать не буду. А ему морду разобью, чтобы полегчало. Намджун негромко хмыкает на это. — Нет, оставь его в покое. Да и меня заодно. Я уже не маленький, понимаю, что делаю. Мы слишком долго ходили вокруг да около, пока это не дошло до трагедии. Он не заслуживает такого. Я должен ему это доказать. — Пустая трата времени — доказывать что-то ребёнку. Он повзрослеет и вернется к старому, уж поверь мне. — Хватит. Намджун останавливается, глядя в глаза. — Ты его не знаешь. Не заставляй меня жалеть о том, что я делюсь с тобой тем, что только между мной и ним. Может, у нас и не самые идеальные отношения, что мягко сказано, но я не отпущу его. Я к нему всем телом и душой привязан. Кроме того, со мной он такой… как ни с кем другим. — Раз все так здорово, тогда, может, прекратишь? — кивает на чужие разбитые костяшки. — Я так снимаю стресс, — Намджун отводит взгляд, морщась. — Это лицемерие. Других не жалеешь и собственными руками придушить можешь, а про него говоришь о высокой морали. Намджун ничего не отвечает.