Уязвимые

Их последний момент перед отъездом проходит в слоумо. У Намджуна в сумерках скулы острые, ямочек не видно, лицо серьезное, спокойное, но на душе тревожный шторм. А у него закат мажет оранжевым по щекам, глаза блестят растопленным шоколадом, неприкрытые одеждой запястья отливают золотом. Весь будто соткан из солнца. И тоже будто замер на самом острие ножа, едва балансируя. — Я хочу увидеть тебя таким, когда вернусь, — Намджун совсем близко, трется кончиком носа о чужой. — Ты же не вернешься, — у него взгляд тяжелый, а руки, обнимающие Намджуна за шею — нежные до мурашек. — Извини, что тебе достался такой эгоист. Я без тебя пропаду. Я вернусь, — открыто. — Может, это повод обдумать всё заново не только для тебя. Что? — ловит чужое удивление. — Думаешь, я не понял, зачем ты едешь? Намджун молчит на это. — Даже не поцелуешь на прощание? Не хочешь добавлять баллы в колонку «за»? — усмехается. — В моей колонке «против» пусто, — сжимает пальцами чужую талию, подбородок пристраивает на плече. — Было бы пусто, ты бы не думал о том, чтобы уезжать куда-то. Я не хочу быть твоим личным мальчиком по вызову, Намджун, слышишь? Не надо играть так со мной только потому, что у меня к тебе что-то есть. Думаешь, я стану терпеть? — слегка повышает голос, трет влажные глаза и закусывает щеку изнутри. — Не дождешься. Я без тебя как-то справлялся раньше до того самого момента, как ты решил начать изображать благодетеля. А мне такая благотворительность не нужна. — Послушай, — мягко говорит Намджун, а руки не убирает, будто боится отпустить. — Просто послушай меня. — Не хочу. Он прерывисто вздыхает, пытаясь успокоиться. — Я не хочу тебя слушать. Уже и так ясно, что ты скажешь. — И что же я скажу? — Скажешь, что для тебя все это ново и интересно, и тебе хочется понять, стоит ли что-нибудь за этими экспериментами. Что тебе надо выяснить, плевать тебе или нет. Но что ты, в лучшем случае, меня любишь, и все-таки все это ради нас, ради тебя и меня. Одно противоречит другому. Не нужно было становиться чем-то большим друг для друга. Еще и на словах. Тошнит от твоего лицемерия. А сам я чем лучше? Тебе же стыдно меня за руку держать на людях! Стыдно в принципе со мной рядом быть! Ведь я сплю с кем угодно, потому что могу себе это позволить, и я всего лишь глупый богатенький ребенок, заигравшийся во взрослые игры и втянувший самого себя в неприятности, а ты, так и быть, снизойдешь до моего уровня интеллекта и покажешь мне пример того, что значит личность. Да только тебе кажется, что такой, как я, тебя на дно утянет. Утащит себе один процент твоего бесконечно мощного «я». Да и пятном на жизни останется, вот не повезло! Поэтому ты уезжаешь. Я тебя не обвиняю, ты просто… не ври, что любишь. Это низко даже для нас с тобой. — Да с чего ты взял, что я вру тебе?! — Намджун говорит это так резко, что он вздрагивает всем телом и отстраняется, насколько возможно. — У меня прошлое в перемешку с настоящим измазано грязью так, что простого вздоха не сделать, я целыми днями вожусь в этой гнили, потому что по-другому не привык, да и мне комфортно, знаешь? Вот такой я неправильный, не умею быть другим. Зато умею в людях разбираться, и что бы мне там про тебя не говорили, я знаю, какой ты. Я тебя любым видел, ты маски меняешь профессионально, тебе бы актером быть. До настоящего тебя добраться черт ногу сломит, а у меня получилось. И я люблю не твой образ, а именно того тебя, который ранимый, но гордый, у которого вечно холодные руки, который готовит вкусно, но об этом едва ли кто знает, ведь ты никого не пускаешь провести с тобой чуть дольше одного приятного момента. Я люблю тебя разбитого, злого, хмурого, полного притворства, которое ты тоннами тратишь на других, искреннего, каким ты бываешь утром перед рассветом и поздно вечером, уставшего и тактильного, когда ты мне доверяешь всего себя и не боишься проснуться утром один. Я тебя люблю за то, что ты давишь на больное, что запросто попадаешь по кнопкам, которые скрыты от всех, что ты меня видишь насквозь обычно и не считаешь изгоем, как большинство, да только сейчас ты почему-то никак не хочешь понять, что я не от тебя уезжаю, я от самого себя спастись пытаюсь, потому что, да, я трус со спутанными приоритетами, прости меня! — выпаливает зло и на одном дыхании. Он молчит, только глазами хлопает с минуту, а потом плечи его опускаются, и весь он как-то съеживается, отводя взгляд. — Это последнее, что у нас осталось. — О чём ты говоришь? — Намджун касается его руки, но он отдёргивает её, как от удара. — Эта минута, сегодняшний день… Это конец. — Это не конец, мы не расстаёмся, — с непониманием говорит Намджун, а в груди у него сворачивается удушьем ком тревоги. — Мы и не были вместе, — резко перебивает. — Я не об этом. Если ты уедешь, ничего уже не будет, как прежде, понимаешь? — Всё изменится в лучшую сторону, — неуверенно произносит Намджун, — я обещаю. — Не верю, — просто отвечает он, встречаясь с Намджуном глазами. — Ты оттягиваешь момент, когда мы оба исчезнем из жизни друг друга, зачем? Давай прекратим всё сейчас, давай прямо сейчас забудем обо всём, что случилось, давай притворимся, что мы еле знакомы, что между нами пустота… Намджун делает быстрый шаг ближе, касаясь ладонями чужого бледного лица и оставляет поцелуй на губах, грозящихся одним последним словом разрушить всё, что стало невыносимо дорого. — Но между нами не пустота, — прижимается лбом к чужому. — И я не хочу, чтобы была. — Я знаю, что есть причина, — вдруг говорит он тихо, — по которой на тебе постоянно застывает запах крови, иногда еле ощутимый, а иногда пятнающий твою одежду. Есть причина, по которой у тебя в жизни никогда не было места чему-то вроде меня. И, конечно, есть причина, почему я в свою очередь менял (он говорит в прошедшем времени, и Намджун не может не выдохнуть) партнёров чаще, чем дышал. Есть причина, по которой я давно перестал чувствовать жалость, боль, сожаление. Осталась только редкая нездоровая эйфория и постоянный белый шум, который я не смогу описать. Но с тобой мне больно, — жмурится, напрягаясь. — С тобой больно и одновременно хорошо, и это меня уничтожает. Однажды ты сказал, что ты моё слабое место, и я больше не стану отрицать этого. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь быть… счастливым, — кривит губы, словно прозвучало что-то абсурдное, — но, видимо, для нас с тобой невозможно. В таком случае, я рад, что мы не перешли границы, чтобы иметь сейчас какие-то обязательства или ответственность друг за друга, — отстраняется, повернувшись спиной и направившись в сторону двери. — Все чувства пройдут, и ничего не останется. — Разве ты так хочешь, чтобы ничего не осталось?! — Намджун повышает голос, чувствуя липкую мерзкую дрожь и удушающий дым в голове, какого не было за всю его жизнь. — Ты говоришь, что я лицемер, что я уеду и не вернусь… — Вернешься, может, — бросает он, — но только с осознанием того, насколько сильно ты больше не хочешь меня в своей жизни. Хватит растягивать этот разговор, просто уезжай, я больше не могу… — замирает, склонив голову и закрыв лицо руками, пока по телу расползается ненавистный и такой знакомый холод. — Ты сказал, что любишь меня любым, но это не так. Ты любишь только того меня, который с тобой, который весь отдается тебе, который живет моментом, когда мы рядом. А сейчас я разбиваюсь на части, ни одна из которых тебе не близка. Нет никакого настоящего меня, Намджун, есть только то, что ты можешь разглядеть во мне. И сейчас увиденное тебе не нравится. — Это ведь и есть настоящий ты, — медленно обнимает сзади, руки слегка дрожат. — Я хочу понять всего тебя, и неважно, нравится мне что-то из этого или нет, в конце концов единственное, что имеет значение — то, что я хочу быть с тобой так долго, как это возможно, но ничего не выйдет, пока я такой, какой есть. Он долго молчит в ответ, и это хуже всего. Обида сжимает его легкие, не давая свободно вздохнуть, и давно забытая боль раскаленной кровью течет по венам. — Зачем отъезд, Намджун? — наконец спрашивает он. — Я ведь только что сказал тебе, мне нужно… — Нет, — качает головой, — скажи мне уже правду, то, что на самом деле является причиной. Зачем тебе нужно уехать? — кусает губы, слабо затем усмехнувшись. — Ты едешь не для того, чтобы в чём-то разобраться, а чтобы дать себе глоток кислорода. Сколько ещё таких будет? Будем разъезжаться раз в пару недель, чтобы отдохнуть от отягощающего существования друг друга? — В будущем так не будет, мы… — Вот поэтому нет никаких «нас» и «будущего»! — стряхивает с себя чужие руки, разворачивается лицом, всхлипывает, вздрагивая всем телом. Они стоят друг напротив друга, один едва на пороге юных восемнадцати, но уже переступивший через многое, научившийся проживать жизнь в одиночку, меняя наизусть выученные реплики для многочисленных ролей, взъерошенный внутри и снаружи, с блестящими от слез глазами, искусанными губами, одетый в идеально выглаженную одежду, совершенно не скрывающую то, что творится у него сейчас в душе, а второй намного старше, известный выдающейся жёсткой и проницательной лирикой, весь в кровавых правдивых слухах, беспринципности и безжалостности, обвивающих его руки по локоть, но такой растерянный сейчас перед лицом того, кто всеми своими противоречиями устроил целый шторм глубоко в чужой голове, заставив переосмыслить то, на чем, казалось, только и строилась жизнь. — Почему ты настолько не веришь? — устало и расстроенно спрашивает наконец Намджун. — Ты ведь тоже нет, — пожимает плечами, стирая с щек влажные дорожки. — У тебя прекрасная лирика, Намджун, так говорят, но красивыми словами ты сейчас ничего не изменишь. Ради чего пытаться, когда мы оба знаем, что обречены на смертельный провал? — Мы даже не пробовали… — Я не хочу пробовать. Повисает тишина, и оба слышат только звук собственного дыхания и бешеный пульс. — Ты так боишься обжечься со мной? — Намджун не пытается больше его коснуться или хотя бы приблизиться, и это кажется мучительно неправильным. — Обжечься? Я вот-вот вспыхну сам, Джуни, — невесело усмехается он уголком губ. — Что, по-твоему, лучше: незажженная спичка или то, что от неё осталось, на дне стеклянной пепельницы? — Говоря с тобой, я имею в виду не то, что «останется», а тот бесконечный миг, когда мы оба будем гореть, ярко и всепоглощающе, — медленно отвечает Намджун. — Только если один из нас не потухнет раньше другого, и это будешь ты, Намджун, — с горьким сожалением. — Это будешь ты, потому что я навсегда останусь только эпизодом в твоей жизни, заставившим тебя немного измениться в какую-то сторону, как оно обычно и бывает. Ты перешагнешь, скинешь с плеч наваждение и пойдешь дальше, и «мы» будем пылиться на полке в самом дальнем углу до нескорых времен твоей скуки. А ты для меня… — замолкает, опустив взгляд. — Как же ты не понимаешь? — не выдерживает, берет чужие руки в свои, сжимает холодные пальцы, становится так близко, как только возможно. — Ну, скажи, кто я для тебя? — Что это изменит? — он замирает, весь подобравшись, а потом резко выдыхает, будто боясь запнуться. — Я не могу, не могу отпустить себя, не могу сказать тебе о том, как сильно хочу, чтобы ты… Потому что я… — Не бойся, — еле слышно, расстояние — еще меньше, касания — еще больнее, взгляд — еще острее. — Рискни со мной всего раз, и я клянусь тебе, я клянусь… Земля перестаёт вращаться, воздух застывает в лёгких. «Дай, дай же мне причину послать всё к чёрту и остаться здесь, с тобой, даже если от этого будет хуже, только бы не оставлять тебя здесь одного, только бы самому без тебя ни секунды не существовать, скажи мне всего пару слов, и я…» — Не могу, Джун, — через долгую, долгую минуту, губы дрожат, а ладони, оттолкнувшие чужие, еле ощутимо касаются горячих скул, задевая кончиками пальцев и оставляя незаметные отпечатки сожаления на лице того, кто им давно пропитан. — Ясно, — у него потухший взгляд, когда он делает шаг назад. — Я понимаю, — больно. — Я поехал, — глупо было надеяться? — Да, — кивает, нацепив на лицо непроницаемую пустоту, особенно заметную в глубине потемневших глаз. Он не двигается с места — всего один шаг — и рассыпется на кусочки. — Только жди меня, ладно? — бормочет Намджун, говоря это только для того, чтобы сказать, ведь- — Мы оба знаем, что я не дождусь, — еле слышно, по-новому пробирающе и страшно. Намджун внимательно смотрит на него в последний раз, ища хоть что-нибудь от того человека, что несколько мгновений назад грел холодом его руки, и находит наконец сломленность в подрагивающих пальцах. — Это лучший исход из худших, наверно, — кривит ухмылку, так ему не идущую. — Не смей, ясно тебе? — Намджун сжимает челюсть. — Меня некому остановить. Тебя здесь не будет, ты сделал выбор, и я тебя не виню, — часто моргает, едва стоя на ногах. — Но прими и мой. — Я не хочу уезжать, ты это прекрасно знаешь. — Так не уезжай! — надломленно и наконец-то искренне. Он теряет остатки самообладания, сдаваясь, проигрывая тому, что грызло его изнутри всё это время, огромному и глубокому. Намджун меняется в лице. — Не уезжай… — шаг ближе. — Я никогда не просил тебя меняться, мне и сейчас это не нужно, я лишь боюсь, что ты поймешь, насколько я на самом деле заслуживаю захлебнуться в собственной ванной, насколько я на самом деле никто… — пошатывается. — Я так хочу, чтобы ты был рядом, и мне безумно страшно, страшно до трясучки от осознания того, что завтра я проснусь, а тебя не будет на соседней подушке, ты не поцелуешь меня, прежде чем сделать нам обоим кофе, не спросишь что-нибудь, где есть слово «мы». Тебя не будет больше никогда, и меня тоже, меня тоже не станет… Опускается на пол, с силой оттягивая пальцами темные пряди волос, сжавшись. — Я давно прогнил изнутри весь, и только чужие прикосновения искусственно поддерживали во мне жизнь, оступиться было нельзя. Мне нравилось чувствовать себя желанным, ощущать дорогую одежду на своей коже, впитывать чужой парфюм и поцелуи, полностью отдавая тело, но никогда — душу. А потом появился ты, и вскоре оказалось, что с тобой так нельзя. Ты не хотел ограничиваться чем-то одним, да только я не собирался тебя пускать так глубоко, зная, чем это закончится. Я всегда, — поднимает голову, затравленно находя глазами Намджуна, — был беззащитным с тобой, потому что ты обходил выстроенные мной стены и прекрасно знал об этом. Я так старался избавиться от тебя в своей голове, если бы ты знал, если бы ты только знал… — прерывисто выдыхает, вдруг застывая, из последних сил пытаясь собраться, хмуря брови и сжимая челюсть. — Этого никогда не должно было случиться. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы даже спать с тобой не стал, — грубо. — Забудь о том, что я сказал пару минут назад. Уезжай и не возвращайся никогда, не показывайся больше на глаза, исчезни, будто тебя не существовало вовсе, и, обещаю, ты обо мне больше никогда не услышишь. Намджун молчит, замерев на одном месте, а потом что-то в его глазах горячо и с облегчением плавится, едва не задевая зрачок, и он делает пару шагов: — Иди ко мне. — Что ты.? — он не договаривает, когда Намджун, присев рядом, сгребает его в охапку, тепло выдыхая в макушку. — Скажи мне ещё, о чём ты думаешь. Уже поздно отступать, я не позволю тебе оставить всё на полуслове, я никогда не смогу сделать вид, что ничего из этого не слышал. Договаривай. Нам обоим это нужно. — Я не смогу без тебя жить, — мягкий голос звучит глухо и сыро. — Ещё. — Я больше не захочу рядом никого другого. — Ещё. — Это неправда, что, будь шанс, я бы отказался пережить заново всё то, что было между нами. — И? — И, — запинается, сглотнув, а потом безвольно утыкается лбом Намджуну в плечо, обмякнув. — Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, как никогда никого в жизни… — Я тебя тоже, — чувствует чужую дрожь, а сам еле дышит, — слышишь? — Не уходи, — он совсем расклеивается. — Не уйду, ни за что не оставлю тебя, плевать на всё, пошло оно… — закусывает щеку изнутри. — Я лучше предам все принципы, чем потеряю тебя. Это — мой выбор. Ты. — Я лучше сгорю, сгорю с тобой дотла, чем проживу еще один день так, — его ведёт. — Я без тебя погибаю. — Джин, Джинни… Намджун впервые зовёт его по имени, его, такого открытого впервые за все мучительно разодранные чужими руками годы, с нестабильным рядом мыслей в голове, такого ненормально безупречного внешне и израненного за рёбрами, где никто никогда не должен был увидеть. — Мы со всем справимся, мы друг друга вытащим, начнём всё заново или продолжим по-другому, сменим имена в паспортах, уедем на край света, что угодно, — на одном дыхании произносит Намджун, — только вместе, до самого конца вместе, что бы ни случилось. — Я так себя ненавижу, — Джин откровенно и скомканно всхлипывает ему в плечо, — и так устал думать о том, что между нами всё кончено заранее, что нам никогда не будет хорошо… Это ужасно больно, это мучает меня — осознание того, что весь мир, всё самое прекрасное, что есть в нём, создано не для меня, и мне никогда не будет дано увидеть это. Только у тебя есть эта возможность, и мне до дрожи не хочется отбирать её у тебя. Намджун касается его лица ладонями, немного отстраняясь, и, как зачарованный, застывает, пронзительно шепча: — В твоих глазах и есть весь мой мир, вся Вселенная, всё самое драгоценное и чувственное, что может существовать на свете. Ты один, в ком я нахожу целую бесконечность, и ничего, кроме тебя, не имеет больше значения. Я хочу, чтобы ты был всей моей жизнью, я хочу дышать тобой, — коротко прижимается губами к чужим. — Я буду, буду твоим, пока солнце не погаснет, — сбивчиво и влажно. Но оно не гаснет, планеты не взрываются, звезды не падают с неба, звонко рассыпаясь писклявым смехом по траве. Только они двое, живя одним ритмом сердца, обладая каждым сантиметром тела и души друг друга безоговорочно, делят тот самый один на тысячу лет момент, когда Вселенная замолкает, чтобы до самых дальних галактик долетел звук их дыхания. И даже наутро мир всё так же тих, и эта тишина вмиг забытым отблеском тревоги будет его, продрогшего и бесконечно вялого. Джин мягко потягивается, пока солнечные лучи, скользя по подушке, спотыкаются о пряди его волос и растворяются в них золотом. Ему всё ещё странно и боязно почему-то, и он, не раскрывая глаз, в надежде успокоить липкую нервозность теплотой и бархатом чужой кожи, тянет руку вбок, уже приоткрыв губы, чтобы назвать единственно важное имя, отзывающееся грешным хором в каждой частичке его сердца… …И на всю жизнь обжигается холодом пустоты под пальцами.