Уязвимые

День ото дня это давит все сильнее, Намджун вынужден признать. Он не считает себя слабаком, но все равно говорит: — Мне приходится меняться. Я же не могу продолжать делать в том же объеме и на виду то, что делал раньше, и не показывать этого ему. — Думаешь, он не видел чего похуже? — скептически спрашивает Юнги. — Не от меня он этого ждет. Я знаю, что он не считает меня парнем из голливудских фильмов, но обтирать всю эту грязь об него как-то не очень правильно. — Да кого волнует, правильно это или нет? Ни одна индустрия не является чистой. Ясное дело, что одной продажей музыки не заработаешь. Скажи спасибо, что это не одно сплошное прикрытие какой-то нибудь наркоты или чего-то в этом роде. Всего лишь устранение некоторых конкурентов. Мы фактически работаем на себя. Чего не скажешь о твоих развлечениях в перерывах. — Меня просто это с ума иногда сводит. Вся эта огромная шахматная доска без правил. Он туда не вписывается, знаешь? — А куда он вообще вписывается? — смешок. — Он с тобой взялся играть в невинную овечку? — Мне не кажется это игрой. — А ты проверь. Это же проще простого. Или будешь обманываться и дальше? — Я не хочу его терять, Юнги. Кем бы он ни был, что бы он ни делал. — Идиот, — отвечает ему Юнги беззлобно и кидает в урну пустую упаковку из-под сигарет. ~~~ — Я уезжаю, — говорит Намджун как-то в полдень. — Куда? — он хмурится — явно не ожидал такого. — Куда-нибудь. Я ненадолго, — неопределённо машет рукой и идет в спальню, чтобы собрать оставшиеся вещи. — Ты не выдерживаешь, — это не вопрос. — Это не так, — серо говорит Намджун. «Всё не так», «это не то, что ты думаешь», «это другое». Мог бы выбрать что-нибудь менее до смешного банальное. — Ты же знаешь, я не верю, — тихо говорит он и просто смотрит, как Намджун закидывает в сумку что-то с комода. — Я не хочу разрушать всё, — подозрительно легко. — А нам есть что разрушать? У нас нет ничего, кроме нас самих. Кроме тебя и меня, — он звучит почти болезненно. Намджуну не плевать. — Вот именно, — ставит сумку на пол, берет чужие руки в свои. — У нас есть ты и я. И это немало. — А ты вернешься, да? — кусает губы. — Вернусь. Ты только жди меня. Ты же будешь ждать? — Намджун не о простом говорит, и это давит пластом на грудь. — Я буду, — у него что-то потухло в глазах, но взгляд не остекленевший. — Ты обещал, помнишь? Что не сделаешь больно. — Помню, — кивает Намджун. — Ты так легко врешь, — и мягко, разбито улыбается. ~~~ — Ты бы поискал себе вдохновение для новой лирики, раз уж едешь. — Я теперь не могу писать. «Все звуки прекратились…» — Это ведь не заголовок к последнему эху твоего творчества? — Это Блок, — вздыхает Намджун. «Блок на пороге собственной смерти, когда вакуумная тишина поглотила всю его волю к писательству… к жизни. «Я задыхаюсь, задыхаюсь…» — Может, у тебя мозги на место встанут после этого… отпуска. Разбежишься с ним, вернешься в строй, прекратишь страдать фигней. И ещё, ты помнишь про последний заказ? — Потом, всё потом, — морщится, словно от отвращения о чем-то давно забытом. — Я всё никак не приму себя теперешнего. Как же писать, если я не знаю, кто я такой? Любая лирика — прежде всего портрет ее автора. Она выйдет безликой, сколько бы ни пробовал. — Это имеет смысл, пожалуй. Тогда проветрись и отдохни, — и добавляет через долгую минуту. — Я за ним присматривать буду иногда… как-нибудь издали. Ты же об этом беспокоишься. Что этот ребенок во что-то ввяжется. — Спасибо, — Намджун смотрит с благодарностью. — Я все больше хочу все бросить, однако и без него мне… никак. Это такая зависимость, ты бы знал. Похуже наркоты будет. Его вижу — и второе дыхание открывается. — Ненавижу таких, — морщится Юнги. — Исключительно из-за дружбы с тобой я проявляю какую-то терпимость. Я такой тип людей на собственном опыте прочувствовал, как в роли друга, так и в роли любовника, и хуже мне не встречалось. Но ты говоришь о нем так, будто он для тебя всё. — Это так. И я знаю, что такого ни с кем больше не будет.