Путешествие в тысячу ли

Лао Вей был абсолютно спокоен. Ни одна черта его узкого, угловатого лица не выдавала охватившего душу облегчения. Омега беспристрастно следил за тем, как Шо Лин и ещё один невысокий, совсем ещё юный слуга помогает собирать вещи Благородного Господина Хуан. Сам Инь Хуай сидел на краю плетёного кресла в гостиной, и в сборах не участвовал. Глаза омеги были опухшими от слёз, нос покраснел, а тело до сих пор била мелкая дрожь. В руках он сжимал шёлковый носовой платок. Худые запястья окольцовывали два одинаковых браслета из белого нефрита, сейчас больше похожие на кандалы, чем на украшения. Шо Лин несколько раз пытался привлечь омегу к сбору его вещей, чтобы Инь Хуай сам определил, что может понадобится на новом месте, но Благородный Господин оставался безучастным. — Несчастный, — услышал Лао Вей шёпот за своей спиной. Обернувшись, он увидел двух немолодых слуг, заглянувших в комнату через рябь жемчужных шторок. Встретившись с его строгим взглядом, слуги поклонились и поспешили уйти. Лао Вей не считал Инь Хуая несчастным. Глубокое сочувствие кому бы то ни было, вообще было незнакомо его натуре. Если уж быть до конца честным, Лао Вей цинично думал, что от обычной пощёчины не умер ещё ни один человек, и лить такие горькие слёзы, лишая себя сна и еды, было очень глупо со стороны Благородного Господина. Особенно если он хочет выжить в Дальнем дворце. Но несмотря на это, Лао Вей был искренне рад, что вице-Император снял с его плеч неприятную ношу. Слуга здраво сомневался в том, что пожелай Благородный Супруг Мин повесить Инь Хуая на потолочной балке, в его силах было бы это предотвратить. А отвечать за загубленную жизнь императорского наложника пришлось бы именно Лао Вею. Слуги в спальне затихли, а затем два высоких евнуха вынесли из неё тяжёлый сундук. — Мы закончили, господин, — сообщил Шо Лин вышедший вслед за ними. — Вы готовы отправляться во дворец Наивысшего благословения? Инь Хуай кивнул и встал с кресла. Движения его были медленными, словно он вовсе не хотел никуда идти, во взгляде появилась неуверенность. — Господин, с вами всё в порядке? — В голосе Шо Линя зазвучало беспокойство. Он сделал несколько быстрых шагов к омеге. — Вы сильно побледнели. — Всё хорошо, — Благородный Господин Хуан пошатнулся, но Шо Лин тут же подхватил его под локоть. Инь Хуай тяжело выдохнул, сжимая пальцами предплечье слуги. Вторая его рука сжалась в кулак, из которого виднелся фиолетовый шёлк платка. — Просто голова закружилась, — выдавил из себя омега побелевшими губами. — Если хотите, вы можете посидеть, мы подождём, пока вам не станет легче. — Нет! — твёрдо произнёс Инь Хуай, сильнее сжимая кулак. Глаза его лихорадочно блеснули. — Нет, мы покинем этот дворец сейчас же. Я не могу больше ждать. — Как пожелаете, — спокойно ответил Шо Лин и повёл наложника к выходу из комнаты. Евнухи последовали за ними. Лао Вей отошёл в сторону. Когда Благородный Господин Хуан проходил мимо него, слуга снова увидел алеющую от удара щёку. Какое-то странное подозрение не оставляло его всё это время. Он внимательней вгляделся в лицо наложника: бледные, поджатые, словно каждый шаг причинял ему боль, губы, сведённые в напряжении к переносице брови, опухшие от бессонных ночей и слёз глаза. Опухшие и абсолютно сухие. Покои, выделенные Благородному Господину Хуан во дворце Наивысшего Благословения, были просторней тех, в которых он жил раньше. Они состояли из трёх комнат, соединённых друг с другом арочными проходами с жемчужными шторками. Первой и самой большой комнатой была гостиная. Её освещало три окна с переплётом в виде узора ледяных осколков. Они выходили на внутренний сад, засаженный ярким многообразием кустовых роз. Цветы росли высокими пышными охапками прямо под окном, создавая разноцветный калейдоскоп, отражающийся в деревянных переплётах. У окна находился узкий кан, застланный толстым тюфяком, который обшили светло-розовым шёлком. На нём покоились шесть прямоугольных подушек такого же цвета. Три с одной стороны, три с другой. Между ними стоял небольшой чайный столик с резными ножками. Его украшала фигурка расправившего крылья журавля из белого фарфора. Рядом с каном расположился круглый стол, покрытый кружевной скатертью, а вокруг него уместилось пять табуретов в виде небольших бочонков с подушками вместо крышек. С двух сторон от кана стояли высокие напольные лампы, затянутые расписной бумагой. Сейчас они были потушены, но рисунок золотых облаков и парящих в небесах журавлей всё равно был хорошо заметен. Такие же лампы стояли возле арочного выхода из комнаты. Там же расположился столик на высоких ножках, на котором стоял бонсай кленового дерева с уже пожелтевшими на верхушке листьями. Рядом с ним поблёскивала в солнечных лучах нефритовая курильница с крышкой в виде голов драконов, из которых закрученными струйками выходил белый дым благовоний. Над столиком висело панно с изображением трёх золотых журавлей в полёте. — Приветствую Благородного Господина Хуан в покоях Белого Журавля. Их встретил личный слуга вице-Императора Куи. За ним стояло двое омег, которых он сразу же представил. — Это Бочен, — Куи указал на совсем невысокого слугу справа от него с круглым, словно тыковка, лицом. — А это Цзяфан. — Этот омега был намного выше первого и старше лет на десять. Лицо его было вытянутым и острым, глаза смотрели с непоколебимой серьёзностью. — Они будут прислуживать вам всё то время, пока вы находитесь во дворце Небесного Благословения. Также с вами останется Шо Лин, чтобы вы чувствовали себя спокойно. Слуги поклонились, приветствуя своего нового господина. Инь Хуай кивнул им и произнёс: — Благодарю Его Величество вице-Императора за проявленное беспокойство обо мне. Куи улыбнулся. — Господин, скорее всего, желает отдохнуть, поэтому я не стану утомлять вас своим присутствием и поспешу вернуться к работе. Но знайте, если вам что-нибудь понадобиться, я в полном вашем распоряжении. — Благодарю. Слуга ещё раз поклонился и вышел из покоев. Инь Хуай прошёл дальше, раздвигая жемчужные шторы и оказываясь в спальне. Бо́льшую часть комнаты занимала огромная кровать, окружённая с трёх сторон стенами и глубокая, словно была ещё одной тайной комнатой. От остального пространства её отделял многослойный полог, состоящий сначала из ряда тонких полупрозрачных кружев, затем кисейных штор светло-голубого цвета и, наконец, тяжёлых портьер из синего бархата. Они тоже, соответствуя общему мотиву покоев, были вышиты белыми журавлями в золотых облаках. У другой стены стояло трюмо с высоким зеркалом, рядом с ним комод и сундук с вещами Инь Хуая. С противоположной стороны был такой же арочный вход в ванную комнату. Омега прошёл вглубь спальни и сел на кровать. На лицо упала тень, и его взгляд стал казаться ещё мрачнее. Слуги, присланные вице-Императором, озадаченно переглянулись. Шо Лин, заметивший это, хлопнул в ладоши и бодрым голосом произнёс: — Бочен, набери Благородному Господину горячую ванну, а ты, Цзяфан, позаботься о том, чтобы подали обед, а я пока займусь вещами. Шо Лин подошёл к сундуку и отпер его, двое омег вышли из комнаты. Инь Хуай хмурым взглядом наблюдал за тем, как слуга раскладывает его одежду и шкатулки с украшениями и косметикой по полкам комода и трюмо. В какой-то момент он замер. На крышке одной из шкатулок лежал сложенный в несколько раз лист белой бумаги. Он взял его в руки и повернулся лицом к Инь Хуаю. — Господин, здесь какая-то записка, — Благородный Господин Хуан оторвал взгляд от покачивающихся на лёгком сквозняке жемчужных шторок и протянул руку. Слуга тут же подошёл к нему и отдал записку. Инь Хуай развернул бумагу и прочитал: «В начале часа обезьяны, у Воздушной беседки, евнух с красными манжетами». Инь Хуай прикрыл глаза и глубоко вздохнул, складывая бумагу. — Ничего важного, — произнёс он спокойным голосом. — Просто мои старые заметки.

***

Тэхён сидел на кане возле окна и нервно отдирал от деревянной рамы тонкий слой лака. Рядом с ним лежала подушка. Вышивка, раньше украшающая её, была испорчена: омега вытянул нити, и теперь они, когда-то формирующие рисунок тёмно-красных пионов, висели неровными клочьями. Возле кана валялись сброшенные с ног туфли. Омега, подтянув к себе колени, пустым взглядом смотрел на силуэты бродивших по двору за окном слуг. Его волосы были заплетены в низкий пучок на затылке, скреплённый одной шпилькой из белого нефрита. В ушах больше не блестели серёжки, запястья остались совсем голыми, пальцы не чувствовали тяжести защит для ногтей. По подолу бледно-голубого ципао тянулась такая же испорченная вышивка, как и на подушке. Если бы Тэхён посмотрел на своё отражение в зеркале, то увидел бы, как он был похож на мальчишку, который больше года назад вошёл в Пекин через южные ворота. За одним только исключением. Тогда он был голодный, покрытый потом от палящего солнца и пылью от долгой дороги, но счастливый. Он радовался тому, что их затяжной путь, наконец, закончился. Глаза Тэхёна, живые и яркие, горели восхищением, которое вызывала у него столица. Сейчас же лицо омеги не выражало никаких эмоций. Оно было пустым, словно плохо разрисованная маска, художнику которой не хватило ни опыта, ни фантазии. Было непривычно легко держать голову без украшений в причёске, а на выразительную косточку у основания кисти не давила тяжесть нефритового браслета. Но Тэхён не чувствовал внутренней лёгкости. Незримый груз, осевший на плечи, клонил тело вниз. Он совсем ослаб, измученный навязчивыми мыслями, и вряд ли смог бы подняться с кана. Слуги из бюро исполнения наказаний почти не разговаривали с ним и отказывались отвечать на его вопросы. А вопросов было всего два: где Ли Тайхе и кто из его слуг умер? И ответы на эти вопросы были Тэхёну жизненно необходимы. Он чувствовал, как вынужденное неведение сводит его с ума, волнение перерастало в боль, сжимавшую грудь, и Тэхён начинал задыхаться. Сначала он требовал, ругался, кричал, пытался приказывать, потом упрашивал, предлагал награду, снимал с себя украшения и чуть ли не силой заставлял испуганных слуг их взять. Ничего не помогало. Ответ всегда был один. Они не знают. Не знают, где Ли Тайхе, он не приходил во дворец Лунного сияния уже два дня. И тем более не имеют понятия, кто скончался в темницах бюро исполнения наказаний. Тэхён был уверен, что они ему лгут. Знал, держать его в неведении, — приказал Ли Тайхе. Евнух прекрасно понял, где находится его слабое место, и давил на него с ужасной силой. Без боли, без допросов и физического насилия, даже без своего присутствия он превратил эти два дня для Тэхёна в мучительную пытку. Из небольшой приёмной послышался уже знакомый шум снимаемого с двери засова. Тэхён зажмурился, под веками заплясали цветные пятна. Дверь открылась. Кто-то направлялся в его комнату. Сначала раздались мягкие шаги, затем шелест откинутых в сторону жемчужных штор. Тэхён открыл глаза и посмотрел на вошедшего в гостиную уже знакомого омегу. Такое же беспристрастное лицо, красный халат и один и тот же вопрос: — Не желает ли господин пройти со мной на кухню и пообедать? Ли Тайхе больше не появлялся во дворце Лунного сияния, но Тэхёну всё ещё позволяли самому готовить себе еду. Такое послабление могло бы облегчить тяжесть этих дней для омеги, если бы с тех пор, как Тэхён узнал страшные новости, и так нездоровый аппетит совсем не покинул его. Первый раз, когда с предложением посетить кухню к нему пришёл не Ли Тайхе, а этот омега, Тэхён согласился. Он отправился вместе с ним на кухню и даже смог приготовить себе рисовую кашу. Тогда Тэхён ещё старался держать лицо и прятал страх. Он пытался расположить к себе омегу и вытянуть из него хотя бы крохи нужной ему информации. Но когда этого сделать не получилось, а ложка каши оказалась у него во рту, Тэхёна сразу же вырвало, и он заплакал. Словно с горькой желчью из него вырвались все те чувства, которые он так старался подавить. Тэхён сел на корточки, вцепившись до судороги сведёнными пальцами в край стола, и глухо зарыдал. В тот день он сломал свои длинные ногти, успевшие отрасти после его работ в саду, и больше не надевал цветные защиты. Есть не хотелось. Спать не давали панические мысли. Храбрым быть не получалось, а в голове стучало лишь одно: «Я всё это заслужил». Ночью в ушах звенели крики Чан Анли, а днём в каждом проходящем мимо его окна евнухе омега видел Ян Демина и начинал задыхаться от страха. А вдруг он его больше никогда не увидит? Вдруг он остался совсем один? Тэхён отказывался ходить на кухню не столько из-за упрямства, сколько из-за бесполезности лишних телодвижений. Омега прекрасно понимал, что, даже если он попытается что-то съесть, нервное перенапряжение не позволит еде задержаться в его желудке надолго. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Я не желаю. Слуга тяжело вздохнул и сделал несколько шагов вперёд. Он был примерно одного возраста с папой Тэхёна и чем-то отдалённо напоминал его. — Вы совсем не думаете о своём ребёнке, — на лице слуги отразилось явное осуждение. — Беременным омегам нельзя себя так вести. Плохие мысли влияют на дух ребёнка, а телесное истощение лишает его жизненных сил. Губы Тэхёна дрогнули в усмешке, словно маска треснула. От губ трещина поползла к глазам, и омега прищурился. Пальцы сжали подушку, ногти попали под вышивку. Острая боль, прострелившая кисть, чуть остудила Тэхёна. — Он всё равно не примет еду, даже если я попытаюсь запихнуть её в себя, — холодно произнёс он. — Вы мучите меня, а вместе со мной и ребёнка Его Величества. И если я выйду отсюда живым, то вам не избежать кары императора, — Тэхён замолчал. Трещины продолжали ползти по маске, и вот уже можно было увидеть, как под ней на бледных щеках выступает лихорадочный румянец. Следующие слова Тэхён произнёс очень тихо, но омега всё равно услышал его. — А если вы замучаете меня до смерти, я вернусь жестоким духом и не упокоюсь, пока не отомщу всем вам! Слова Тэхёна сочились беспомощной злостью. Омега чувствовал себя той самой загнанной в угол мышью, с которой однажды его сравнил Благородный Супруг Мин. Но несмотря на своё отчаянное положение, он всё ещё оставался при том же мнении, что и в тот день, когда Юнги поставил его на колени и приказал избить. Лучше быть загнанной в угол крысой, чем мышью. Они больней кусают, а значит, у них больше шансов выжить. — Вы несправедливы, господин. — На лице слуги из бюро исполнения наказаний не дрогнул ни один мускул. — Никто не пытается вам навредить. Наоборот, приняв к сведению ваше особое положение в данный момент, мы идём вам на уступки. — Уступки? — Тэхён зло вскинул голову. — Хочешь сказать, что Ли Тайхе уступил мне, когда рассказал, что запытал кого-то из моих слуг до смерти? Думаешь, вы уступаете когда отказываетесь назвать мне имя? — Я не могу сказать то, чего не знаю, господин, — тон слуги оставался спокойным. Тэхён закрыл глаза и отвернулся от омеги. Его лицо исполосовали солнечные лучи, чередующиеся с тонкими полосками теней от оконных балок. К горлу подступил комок горькой желчи, дыхание в груди спёрло, тяжесть, сковавшая всё тело, стала почти невыносимой. Глаза защипало от горячих слёз. Стиснув зубы до болезненного напряжения в нижней челюсти, Тэхён через силу и разлившуюся по всему телу боль, шумно втянул носом воздух. — Уходи, — приказал Тэхён, не поворачивая перекошенного от боли лица к слуге. — Я не желаю видеть тебя. Не приходи сюда больше. Омега ничего не ответил. Скоро Тэхён услышал сначала шелест жемчужных занавесок, затем шум запираемой двери. Он знал, что не пройдёт и часу, как этот слуга вернётся с тем же самым предложением, в том же самом красном халате и с той же самой безучастной маской на лице. И Тэхён, не сдержавшись, задаст ему те же самые два вопроса, на которые получит такие же ответы. Омега глухо застонал и согнулся, упираясь лбом в колени. Судороги боли проходили по всему телу, сильнее всего почему-то охватывая поясницу и живот. Ему казалось, что он горит.

***

Воздушную беседку окружали высокие пышные кусты османтуса. Среди его зелёных сочных листьев уже виднелись гроздья белых цветов. От них исходил запах осенней свежести. Вдалеке за ветвистым забором сверкала золотая крыша беседки. Форма её была изогнутой, словно летящей, на каждом углу вырезаны фигурки птиц, готовых вот-вот сорваться в полёт. Верхушку беседки венчал большой остроконечный шпиль. Инь Хуай обернулся, убедившись, что Шо Лин, который настоял на том, чтобы сопровождать его на прогулке, остался там, где Благородный Господин велел ему — у каменных ступеней, обозначающих вход в аллею. В начале часа обезьяны солнце стояло ещё высоко. Его косые яркие лучи неприятно резали глаза. Инь Хуай поднялся по круглым ступенькам и вошёл в беседку. Замерев посреди площадки, он огляделся. Казалось, вокруг нет ни души. Омега нахмурился. Инь Хуай не мог позволить себе слишком явно кого-то высматривать или открыто искать. Его встреча с нужным евнухом должна была быть мимолётной, а для других абсолютно случайной. В лицо ударил прохладный ветер. Ветви османтуса зашуршали, и до Инь Хуая донёсся его свежий аромат. Послышался негромкий разговор. Омега обернулся и подошёл к белокаменным перилам беседки. В пространстве между ветвями, покрытыми густой зеленью, виднелись чьи-то синие халаты. Благородный Господин Хуан пригляделся. Это явно были слуги. Трое евнухов, согнувшись к земле, усердно пололи клумбы. Где-то среди этого вороха синих и зелёных цветов одиноко мигнул огонёк красного. Инь Хуай прищурился. Неужели нужный ему евнух был среди этих слуг? И как ему подойти к нему? Инь Хуай тяжело вздохнул. Направившись к выходу из беседки, он начал медленно спускаться по лестнице, но на предпоследней ступеньке упал, глухо вскрикнув. Зажмурившись, омега взмолился, чтобы на его крик не прибежал Шо Лин. Видимо, небеса всё-таки благоволили ему в этот солнечный день, потому что совсем скоро Инь Хуай увидел выбегающих из-за поворота евнухов. Он не ошибся, их было трое. Руки в грязных от земли перчатках, у одного до сих пор была зажата в ладони тяпка. — Господин, с вами всё в порядке? Инь Хуай внимательно посмотрел на склонившегося над ним слугу. Высокий, с загорелой до тёмно-жёлтого оттенка кожей, лбом, испещрённым длинными продольными морщинами, и серьёзным, даже несколько пугающим взглядом. — Позвольте мне помочь вам встать, господин, — евнух снял с одной руки серую, натянутую до половины предплечья перчатку, и Инь Хуай увидел выглядывающую из-под свободного рукава синего халата красную манжету нижней рубашки. Омега вскинул голову, возвращая свой взгляд к лицу незнакомца. Тот еле заметно кивнул. Жест этот был до того невесомый, что Инь Хуаю на секунду показалось, будто он выдумал это движение. — Н-нет, — запнувшись, покачал головой омега. — Наверное, я подвернул лодыжку. — Благородный Господин Хуан кинул быстрый взгляд на стоя́щих за спиной склонившегося к нему евнуха слуг. — Не могу пошевелить ей. Слишком больно. — Тогда не двигайтесь, — евнух с красными манжетами выпрямился и обернулся. — Сходите за лекарем, а я останусь с господином. Вы гуляли в саду совсем один? — последний вопрос он задал уже Инь Хуаю. Омега поморщился. — Я приказал своим слугам не сопровождать меня. — Хорошо, — евнух дождался, пока его товарищи скроются в османтусовой роще, и снова наклонился к Инь Хуаю. — Что вас беспокоит, Благородный Господин Хуан? Омега вздрогнул, услышав свой титул. — Я, — он сглотнул, не зная, как начать. Облака, гонимые ветром, закрыли солнце, и на них упала тень. Инь Хуай повёл плечами. Спрятавшись от света и других людей стенами из османтуса и крышей из облаков, он почувствовал себя в безопасности ровно настолько, насколько способен испытывать это чувство человек, планирующий совершить преступление. — Меня беспокоит омега из дворца Лунного сияния, — прошептал он. — Из главных или восточных покоев? — спокойно уточнил евнух. — Из восточных. — Насколько сильно он вас беспокоит? — Очень сильно. — Вам бы хотелось, чтобы он понял, где его место, и выказывал вам должное уважение, или вы не желаете его больше видеть? Инь Хуай прикрыл глаза. По щекам заплясали тени от дрожащих ресниц. И так бледное в последние дни лицо, казалось, теперь посерело. Евнух терпеливо ждал ответа. Вслед за облаками на солнце наползла большая тёмная туча — предвестник скорого дождя. — Не желаю больше видеть, — не открывая глаз, на грани слышимости прошептал Инь Хуай. — Никогда. — Я вас услышал, — голос евнуха оставался таким же спокойным. — А вот и лекарь. Омега распахнул глаза и увидел спешащего к нему лекаря Чжана. К счастью, Инь Хуаю не нужно было изображать болезненный вид — цвет его кожи и лицо, переполненное страхом, громче любых жалоб кричали о плохом самочувствии.

***

Из окна Тэхёна была хорошо видна часть центрального двора. Высокие каменные горшки, украшенные охапками цветов, расписной экран от злых духов, длинный ряд молодых вишнёвых деревьев. Слуги в красных халатах сновали по двору так, словно во дворце Лунного сияния никогда не запирали двух наложников, подозреваемых в государственной измене. Евнухи подметали двор, омеги поливали клумбы, покрывали цветы тканью, когда начинался дождь, выносили ночные горшки, кормили рыбу в пруду. Иногда Тэхён слышал шум колёс большой телеги, которая всегда проезжала мимо центральных ворот и останавливалась у боковых. Тогда мимо окна Тэхёна начинали пробегать евнухи, спешащие разгрузить привезённое продовольствие. Тэхён мог целый день сидеть у окна и следить за их размеренной, полной хлопот жизнью. Он запоминал лица слуг, их голоса, доносящиеся до него с улицы, чувствовал, как сквозь щели в оконной раме его обдувает свежий ветерок, пытался высмотреть среди красных халатов знакомый силуэт Ли Тайхе. Дважды в день к Тэхёну приходил лекарь Чжан. Он приносил собственноручно сваренный отвар и раз за разом ругал омегу за непозволительную голодовку. Тэхён на это лишь натужно тянул уголки губ вверх. Это совсем не было похоже на улыбку, скорее на гримасу страдающего от морской болезни путешественника. Отвары были горькими и неприятными, но Тэхён пил их и даже почти не морщился. Возможно, только они и помогали его телу удерживать в себе огонёк жизни. Тэхён не замечал, как день сменяет ночь, и понимал, что за окном уже стемнело, только тогда, когда приходил слуга, чтобы зажечь напольные лампы и предложить омеги помочь переодеться ко сну. — Не желает ли господин поужинать? Тэхён вздрогнул. Погрузившись в свои мысли, он совсем не заметил, как его вынужденное одиночество было прервано. У выхода стоял высокий евнух в таком же, как и у других слуг бюро исполнения наказаний, красном халате. Тэхён ещё ни разу не видел его. Ни в окне, ни уж тем более лично. За все дни заключения в его покои заходили только Ли Тайхе, безымянный омега и лекарь Чжан. Тэхён спустил ноги с кана и подобрался. Грудь сжало предчувствие приближающейся опасности. — Кто ты? — спросил омега, надевая туфли. Евнух улыбнулся. В руках он держал масляную лампу, внутри которой горел жёлтый огонёк. Её мигающий свет падал на лицо незнакомца, придавая ему мистически-устрашающий вид. От улыбки у глаз евнуха ярко выделились сеточки мелких морщин, выдавая его немолодой возраст. Кожа в жёлтом свете казалась коричневой и сухой, словно старый пергамент. Вокруг его высокой фигуры трепетали тени, расползшиеся по стенам и потолку. Только сейчас Тэхён заметил, как сильно потемнело за окном. Голоса слуг затихли, их сменил громкий стрекот цикад. — Меня прислал к вам Квон Со. Он поручил мне сопроводить вас на кухню. Тэхён не знал, кто такой Квон Со, но предположил, что так звали омегу, который всё это время прислуживал ему. Он выпрямился и постарался ничем не выдать охватившую всё его существо настороженность. Бледное лицо оставалось спокойным, лишь в чуть более напряжённой линии плеч и застывшей позе можно было разглядеть отголоски страха. — Нет, я не желаю ужинать, — холодно ответил Тэхён, надеясь, что этого будет достаточно для того, чтобы незнакомец ушёл. — Хорошо, господин, — слуга поклонился. — Тогда позвольте мне зажечь вам свет, — евнух поднял руку с масляной лампой. Тэхён кивнул и отошёл в сторону. Евнух прошёлся по углам — в каждом из них стояло по одной высокой напольной лампе. После каждой его остановки в комнате становилось всё светлее, а фигура слуги больше не казалась такой зловещей. Тэхён почувствовал, как его беспокойство начинает утихать. — Почему вы не едите? — голос евнуха оставался спокойным и даже безразличным, словно его совсем не волновало, ответит ли ему Тэхён. — Аппетита нет, — сухо бросил омега. — Умные люди говорят, что аппетит появляется во время еды. Тэхён отвернулся. Напольные лампы тускло мигали, от них по стенам прыгали причудливые тени. Одна из них, настолько высокая, что ей не хватало стены и она заканчивалась на потолке, вдруг дрогнула, сдвинулась с места и вытянулась ещё сильнее. Тэхёна резко потянуло назад, он попытался закричать, но вместо этого из горла вырвался лишь задушенный хрип. Шею сжала толстая шёлковая верёвка. Боль была такой острой, что на мгновение Тэхёну показалось — верёвка разрезает ему кожу. Он трепыхнулся, словно испуганная птица, из глаз брызнули слёзы. Омега попытался вцепиться в удавку пальцами, но вместо этого лишь беспомощно скрёб ногтями по горлу. В глазах начинало темнеть. Омега почувствовал, как упирается лопатками в чужую грудь. — Не дёргайся, — горячее дыхание опалило ушную раковину. Ужас от собственной беспомощности и дикой боли заставлял бороться. Тэхён не мог остановиться. Он продолжал пытаться вырваться. Кричать не получалось. Тэхён дёрнул ногой, задев небольшой столик. Тот покачнулся, и стоя́щая на нём ваза со звоном разбилась. Евнух за его спиной чертыхнулся, и Тэхён перестал упираться лопатками в его грудь. Пока была возможность, омега резко подался назад, удавка на шее ослабла, и он смог просунуть под неё пальцы. Позвать на помощь не получилось, но получилось закричать. Достаточно громко, чтобы кто-нибудь из слуг услышал его. Если в эту ночь они остались у его двери. В последнем Тэхён был совсем неуверен. Удавка снова натянулась, но на этот раз Тэхён мог сопротивляться — верёвка резала не шею, а пальцы. Евнух схватил его за локоть и попытался заставить опустить руку вниз, но Тэхён начал дёргаться ещё усердней. Воздух удавалось хватать редкими короткими глотками. Перед глазами уже плясали разноцветные пятна. Тэхён чувствовал, как с каждой секундой силы покидают его. Они упали на пол. Тэхён ударился локтем и подбородком, но руку из-под верёвки не убрал. Евнух навалился на омегу всем своим весом, грубо выругался и ударил его по голове. — Дикий… зли меня… Тэхён понимал лишь обрывки его слов. В ушах после удара зазвенело. Воздуха катастрофически не хватало, и он всем телом, каждой частичкой своего сознания чувствовал, как начинает терять связь с реальностью. Во рту осел неприятный привкус крови. А потом наступила темнота.