Все дело в Жатве

Сознание возвращало в реальность медленно, неохотно. Сознание путалось и дробилось мозаикой. Еще что-то случилось с глазами. Точно их залили чем-то клейким и сладким. Попробовал было моргнуть, но игла из белого раскаленного света тотчас же пронзила навылет виски. — Сейчас. Я помогу тебе. Не шевелись, — услышал он равнодушный голос. Чужой. Попробовал вопреки этой просьбе приподняться. Не вышло. Как будто стальная арматура прошила тело насквозь и пригвоздила его к этой лежанке. К кровати, к полу… Где он вообще? Кто он? Зачем? Что происходит? "Не надо, что это? Прекратите…" — хотел хотя бы попробовать просипеть саднящим ободранным горлом, но обнаружил, что между зубов зажата твердая палка или, скорее, пластина. — Мне кажется, ты перестарался, друг мой, — услышал он еще один — механический — голос. — Я, кажется, говорил добавить покорности, снизить градус сопротивления. А что я вижу в итоге? Пускающий слюни, невменяемый овощ. — Это первая реакция на вмешательство в мозг, повелитель, — заискивающе проговорил тот, кто обещал помощь. — Нужно немного отдыха. Привычная обстановка поможет быстрей прийти в себя. Гарантирую, эффект от процедуры — феноменальный! Все показатели… — Все показатели говорят мне, что ты все испортил. Угробил единственный стоящий экземпляр! — рявкнул тот, что казался машиной. Хм. А разве машины умеют так злиться? — Если ты не исправишь все в ближайшее время, ты будешь горько жалеть, Уриил! Клянусь тебе Словом Господа нашего! Я покараю тебя так, как еще никого… никогда! Кажется, тот второй (или первый? ох, зачем же так сложно?) что-то тихо, но недовольно зароптал. Его хозяин размашистой, твердой поступью направился прочь. Где-то грохнуло и затихло. Боль, разливаясь в затылке, перетекала в глазницы. Там пульсировало и пекло, даже будто бы разгоралось. Дернул руками, чтобы проверить, остались ли на месте глаза. Запястья ошпарило и заломило. Их тоже пробили насквозь? Пришпилили булавками, точно муху к салфетке. В стороне булькнуло и зазвенело. Резкий запах ударил в нос, заставив сморщиться. Что же. По крайней мере, обоняние все еще с ним… Вслед за резкой вонью гадкого спирта накрыло букетом — мокрое железо, паленые волосы и жжённое мясо, засохшая рвота. Дернулся, чувствуя, как из глубины горла, изнутри поднимается едкая волна кислоты, сейчас она брызнет наружу фонтаном… Вот только рот-то чем-то закрыт, словно на губы повесили замок и сковали… — Ах ж ты неугомонная гнусь! — завопил, причиняя ушам нестерпимую боль. Еще оглохнуть ему не хватало. — Ты же, сучий сын, сейчас захлебнешься! А мне потом отвечать? Ну-ка вставай! Дернул, отдирая с твердого ложа, перекатил набок и щелкнул железным. Тяжелое рухнуло мимо него, не задевая ни колени, ни ступни, и сразу же получилось разомкнуть опухшие, растрескавшиеся губы. Желчь горьким фонтаном хлынула вон. Он согнулся, отплевываясь, кашляя и хрипя. Почувствовал, что и руки стали свободны, лишь тупая, дергающая боль в кистях говорила — ничего не прошло, он еще не в порядке. Да и глаза отказывались открываться, а стоило бы осмотреться и просчитать пути отступления. "От кого ты собрался бежать и куда? Ты даже не знаешь, кто ты…" — этот голос в его голове он тоже слышал впервые. — Как будто мне нечем больше заняться. Чинить примитивную мерзость. Зачем ты ему? Никак не пойму. Убожество, кусок говорящего мяса. Животное, обучившееся паре фокусов. Ну, ничего. Когда Кастиэль поймет, что назад пути нет, отыщет себе другую игрушку. И тогда мы тебя тихо утопим в пруду. Помнишь, в саду, у которого растет куст белых роз? — рассуждал Уриил, вытирая ему чем-то мокрым лицо. Ткань коснулась все еще сжатых или зажмуренных глаз. Как будто в них плеснули кипятком или ножом срезали веки. Он закричал, засипел от боли, которую вытерпеть невозможно. Это не в силах людей. Так вот, кто он... Человек. — Да что ж ты орешь, как будто на куски тебя режут? Нет, я, конечно, бы с радостью, только вот тушка твоя должна быть невредима. Уж если спечь мозги тебе вышло из-за якобы скачка напряжения, то вырванный с корнем язык, отрезанные руки и ноги на неудачное стечение обстоятельств не спишешь. Но так и знай, если сюда явится стража, скажу, что ты пытался убить меня и бежать… Влажное снова коснулось пылающих век. В этот раз получилось лишь всхлипнуть. Рот тут же наполнился кровью — густой и соленой. Попробовал сплюнуть, но горячая струйка лишь потекла по лицу. Еще пара резких движений — в глаза что-то быстро втирали и боль стала медленно, нехотя отступать. — Открой глаза. Он моргнул. Получилось. Свет мерцающих ламп врезал ярким по привыкшей к мраку сетчатке. Крупные слезы часто закапали вниз, и он отвернулся, пытаясь лечь так, чтобы глаза оказались в тени. Опустить веки опять было страшно. — Прекрасно! — чернокожий в заляпанной красным драной рубашке оскалился и хлопнул в ладоши. — Отмыть тебя, и будешь, как новый, — помолчал, размышляя. — Хотя, сначала надо попробовать вправить мозги. То, что от них осталось, конечно. Вставай и накинь на себя что-нибудь. Душ вон в том углу. Разберешься? Не заставляй меня звать охрану, они ведь могут захотеть пойти с тобой вместе. Не то чтобы владыке не понравится это, кажется, ему наплевать, но если ты внезапно помрешь от переизбытка эмоций… Душ. Душ в том углу. Душ — вода, которая падает сверху. Душ — должно быть, хорошо. Смыть с себя эту вонь. Может быть, вода заберет и этот стук из висков, унесет вместе с грязью ломящую тяжесть? Встал, опуская голые ноги на пол. Ледяной. Осмотрел бедра и икры в кровавых разводах. Покачнулся, стена прыгнула на него, и он подставил ладонь. Хорошо. Вот так, придерживаясь. Все получится, ладно? Кран царапнул пальцы и неожиданно легко повернулся, на макушку обрушился водопад. Злые, гибкие, мощные струи хлестали по спине и затылку, стегали по шее. И постепенно забрали часть этой боли. Вымывали из-под кожи каплю за каплей. Может быть, если долго здесь простоять, вода сдерет с него клетку за клеткой, растворит его тело, и больше его не будет на этой земле? Боль кончится. Все закончится… "Дай мне пару дней. Продержись, умоляю…" — услышал снова внутри головы, вот только этот голос был родным и знакомым, этот голос дрожал от ужаса и надежды, он умолял, он... любил. И сразу стало немного легче дышать. Он выпрямился, расправляя ссутуленные плечи, поднял подбородок, подставляя лицо освежающим струям воды. Этот голос влил в него новые силы и тронул невидимые струны в груди, пробуждая. Жесткая серая тряпка на крючке возле двери не могла заменить полотенце, и он лишь обернул ее вокруг бедер, позволив воде стекать, высыхая, по коже. Шагнул назад в комнату, ожидая увидеть на голом полу следы рвоты и крови, и по щиколотку утонул в пушистом ковре. Из глубокого кресла, роняя на столик нетронутую чашку с горячим пахучим напитком, к нему метнулась рыжая дама, заламывая тонкие белые руки. — О, дорогой! Дорогой, мне так жаль, тебе крепко досталось. Давай мы усадим тебя на диван. Дай-ка накину халат. Хорошо, — махровая ткань упала на плечи, скрывая увечья, от большей части которых — он откуда-то знал — не осталось и следа. — Теперь садись, осторожно. Тебе нужно выпить чай и бульон с парой гренок. Ты же не захочешь расстроить Ровену? — хлопотала она. И уже безгласые безымянные слуги, повинуясь не отданному приказу, вкатили в комнату небольшой стол на колесах, уставленный чашками и бокалами. Пузатая супница с серебряной поварешкой источала такой сочный умопомрачительный запах, что в животе заурчало. Он слабо кивнул, позволяя ей хлопотать, наливать суп в пиалу и кормить его с ложечки, как ребенка. Как он сам кормил… когда-то… кого-то кормил. Затылок прострелило вспышкой — как молнией во время грозы, и он застонал. Ровена всхлипнула, неловко поглаживая его по плечу. — Давай, милый, еще немножко. Знаю, что больно. А потом тот волшебный отвар. Помнишь, два года назад тебе знатно намяли бока в "Голубой лагуне"? Живого места не было. Но отвар и пара дней сна сотворили настоящее чудо. "Помнишь ли? Дорогая, да я не помню, кто я такой. Не знаю тебя. Не представляю, что это за место. А ты так кудахчешь. Смешно. Ты знаешь, я бы, наверное, смеялся. Вот только, кажется, никогда не умел. Просто не знаю, как это делать. Забавно". — Я включу трансляцию Игр, хорошо? Стражи сказали, он требует… это нужно, — непонятно всхлипнула рыжая и, прижав платочек к глазам, щелкнула кнопкой. Стена провалилась, превращаясь в экран. Косматый лес, плеск воды в стороне, черный проем в крошащейся, серой скале — должно быть, пещера. Костер прямо возле нее и две фигуры, тянущие руки к огню. Серебряные крупные звезды, проглядывающие сквозь густую листву, сходящуюся над прогалиной куполом. И для чего им это смотреть? Пожал плечами и сам потянулся за гренкой. Зубы впились в хрустящий, прожаренный хлеб. Довольно неплохо. Макнул в пиалу с чем-то желтым, густым, по языку разлилась небывалая сладость. Картинка на экране сменилась. Кто-то третий — лохматый и длинный — шагнул из пещеры к костру, поправляя на плече лук и стрелы. Он вздрогнул, сжимая пальцами край стола. Лохматый откинул с глаз челку и улыбнулся огню. Лицо — по всей стене крупным планом. У носа крошечная родинка и ямочки на щеках. В животе потеплело, а в груди — что там такое в груди? — сжалось и застучало. На висках выступили капли холодного пота. — Эй, ты в порядке? — вполголоса спросила у длинного девчонка, не глядя. Продолжала собирать пистолет. Страшный, низкий вой там, на картинке-стене, раздался откуда-то сбоку. То ли от реки, то ли совсем с другой стороны. Он даже не понял. Но руки от ужаса покрылись пупырышками. Этот вой был — не вой, обещание скорой и мучительной смерти. — Лучше всех, — сказал тем самым голосом, из его головы, длинноногий. И тут же он забыл, что надо дышать, наклоняясь вперед. Рука сжалась в кулак от досады, когда тот, на экране, опять блеснул ямочками и потрепал подругу по голове. Та недовольно дернулась, но не оттолкнула. — Не дрейфь, все по плану. — Вообще-то плана у нас пока нет. А по нашему следу между тем пустили Адскую гончую. Чернявый мальчишка-азиат с другой стороны от костра покачал головой. — Думаю, Бэла, их целая стая. — Что за пораженческий тон? Друзья, мы еще повоюем! Для начала займем позиции, а то приходи и бери нас свеженькими. Мы же, в конце концов, не младенцы. — Ты как-то чересчур весел. Или считаешь, что твои стрелы пробьют хоть одну шкуру? — Нет, детка. Но, к нашему счастью, я знаю про один схрон. Совсем рядом. Случайно наткнулся. К их приходу мы будем готовы, — рысьи глаза блеснули темным, дьявольским светом. Должно быть, в них просто отразилось яростное пламя костра, который эта компашка разожгла не на шутку. Странные, забор из огня им все равно не поможет — Адских псов он ни за что не удержит. Откуда-то он это знал. Ладонь запульсировала, и он с удивлением разглядел тонкий шрам, змеящийся от указательного пальца к запястью. — Зачем же, зачем он сказал вслух про тайник? Ох, милый. Ну как же так, ведь Фергюс предупреждал! Теперь Кастэль все поймет, уже понял, — запричитала под боком Ровена, и он шикнул. Почему-то было важно услышать каждое слово. — Тогда веди. Не думаю, что у нас много времени. Эти твари быстрей того сверхзвукового поезда, что привез нас в Капитолий. Не думаю, что в запасе есть даже час. Молись, чтобы оружие против них помогло. Лохматый поднялся — перекатился плавно из одного положения в другое, как будто был совсем без костей. Красивый, опасный и дикий. Закинул лук и колчан на плечо, захлопал по карманам, проверяя. — Я никогда не молюсь. Потому что там, — поднял глаза в небо, — нет никого, кто мог бы услышать. Не услышать даже, — помочь, — сказал он, подкидывая короткий нож на ладони. — В кого же ты веришь? — ухмыльнулась девчонка. Пацан, не вслушиваясь в их перепалку, скрылся в пещере. — В нас с братом, — ответил тот просто и почему-то посмотрел прямо в камеру, не моргая. От этого взгляда мурашки поползли по хребту, в живот и грудь плеснуло огнем, и снова сбилось дыхание. — Я верю в Дина. Мы все решим, Дин. Обещаю. Ровена вскрикнула и схватилась за сердце, когда он рухнул с дивана, пальцами скребя по груди и пытаясь разбить голову об пол. Схватила, удерживая за плечи. Не позволяя себе навредить. Откуда в этой маленькой женщине подобная сила? — Тише, тише, родной. Сейчас все пройдет. — Меня зовут Дин, — сказал тихо он, когда тело перестало выламывать судорогой, когда расслабились мышцы. — Меня зовут Дин Винчестер. Спасти Сэмми, Ровена. Я должен. Сэмми могут убить. Она охнула, прижимаясь к его макушке губами, качала, как ребенка в объятиях и шепотом молила его замолчать. — Молчи. Прошу тебя, замолчи, а не то он услышит. Он не должен знать, что ты что-то помнишь. Тогда он вернется, чтобы довести все до конца. Уриил одержим ненавистью, он безумен. Тише, Дин. Ради Сэма — молчи. Он бы с легкостью отбросил в сторону ее руки. Он бы бросился прочь с одним столовым ножом в кулаке. И устроил им тут свою Бойню. Но последняя фраза пригвоздила к полу надежней гвоздей. "Ради Сэма". Сэм — где-то там, и легко к нему не пройти. Сэм — где-то там. И поэтому Дин должен все вспомнить. А потом — убить каждого, кто посмел причинить вред его младшему брату.