Воздушный змей

***

      Я лежала на животе и болтала ногами, с любопытством смотря на то, как на листе бумаге появляются формулы с идеальными кандзи. Меня очень удивляло, как аккуратно Тобирама их выводил. У меня каллиграфия была ахилесовой пятой, из-за которой чаще всего и случались незапланированные казусы в фуиндзюцу, в которой одна и та же закорючка могла иметь противоположные значения, нарисуй ты её с разной толщиной.       Наблюдать за Тобирамой было неплохим развлечением, ведь он, увлекаясь, переставал контролировать лицо, и на нём то и дело появлялась то робкая улыбка, то недоумённо нахмуренные брови. А ещё он едва заметно губу прикусывал. — По-моему здесь лучше использовать хирагану, — сказала я, тыкнув пальцем в смутивший меня отрывок. — Почему? — нахмурился он. — В этом символе будет на два элемента меньше, уменьшатся затраты чакры, да и вместо «льва» можно будет взять «собаку». Если ты будешь использовать это в бою, то так будет эффективней.       Он осмотрел всю формулу придирчивым взглядом, взял новый лист, замер на мгновенье, а потом со вздохом откинулся на спинку дивана. Я понимающе хмыкнула. — Устал, да? — Немного, — к моему удивлению, подтвердил он, не став строить из себя супермена. — Может, отвлечёмся? — предложила я. — Поедим данго или в карты сыграем? А лучше сыграем в карты на данго! — Не хочу, — фыркнул он. — Ты же всё равно всё съешь, даже если не победишь.       Я с улыбкой пожала плечами, не став отрицать очевидное. — Скажи, — вдруг начал осторожно Тобирама. — Ты же… Ты же разрабатываешь техники, которые могли бы помочь в бою? — Чего это ты вдруг? — удивилась я, подперев голову руками. — Так разрабатываешь или нет? — недовольно повторил он.       Я задумалась, можно ли назвать формулу, работающую по принципу стиральной машины, боевой. Единственное, чем она могла бы помочь на поле боя, это постирать портки, которые непременно потребуют стирки, стоит мне увидеть, как противник выдохнет изо рта огонь.       Разумеется, попытки создать что-то крутое и смертоносное у меня были, стоило мне узнать, что основной стихией у меня каким-то чудом вылез райтон. Техник в нашей семье, как, собственно, и в клане по нему было столько, сколько слёз бы не смог наплакать кот. Всё же Сенджу специализировались на воде и земле по большей части, а молния была редкой, да и выступала обычно как «бонус» к основной стихии.       Работать с молнией мне не особо нравилось — меня постоянно шарахало так, что обычный гражданский давно бы слёг от остановки сердца. Эксперименты всегда оканчивались печально, как и попытки создать технику, увидев которую все бы разбежались с криками «О Боже! Эта девушка круче гор!».       Оставался лишь способ, который презирался всей моей душой — сидеть, скрестив ноги, и пытаться почувствовать великую силу внутри себя. Медитировать в своё время я училась неприлично долго, доведя до белого каления сенсея, который именно в этот период и взял свою знаменитую палку, потому ассоциации были не очень. Но эффект был — я могла называть себя гордым покорителям райтона, когда тыкала искрящимся пальцем в спину Кенты. И это было единственным плюсом во всей этой эпопее с освоением стихии. — Есть одна, — признала я, закатив глаза. — Но её надо испытывать и корректировать, потому пришлось забросить. — Глупое решение, — нахмурился он. — Ты должна уметь защищать себя. Все твои формулы направлены на облегчение быта, это полезно, не спорю. Но что ты будешь делать, когда тебя вынудят бороться за жизнь? Защищать себя — первое, чем тебе надо озаботиться… — Да знаю я! — раздражённо перебила я. Неприятно, когда тебя носом тычат в то, что ты старательно игнорируешь. — Просто… Мне сложно принять… Принять, ну, что… — Техники будут направлены на убийство? — Да, — фыркнула я. — Значит, ты никогда не сражалась всерьёз, — сделал вывод он, водя кисточкой по черновику. — Ирьенины редко выходят на поле боя, но являются лакомой мишенью… — Я не беззащитна, — решила я защитить свою честь. — Я тебе не показывала, но у меня есть печати, усиливающие удары. Благодаря им можно легко камни дробить. — Ты говорила, что слаба в тайдзюцу, как они тебе помогут? — Можно… Можно сделать хитрый манёвр и… — И что? — перебил он, пристально смотря в мои глаза. — Ты считаешь, что у тебя будет время обдумывать тактику? Победа является результатом суммы рефлексов, техник и быстрого мышления. Но если нет первых двух, то и последнее тебе ничем не поможет. — Я… Я очень сообразительна, — пробормотала жалко я.       Тобирама вздохнул и впервые сам взял мою руку, осторожно поглаживая ладонь. — Я заметил, — мягко хмыкнул он. — Тебе необязательно выходить на поле боя, но защищать себя ты обязана. Не хочу однажды оказаться на твоих похоронах.       Несмотря на страшные слова, губы растянулись в грустной улыбке, я сжала чужую ладонь в ответ. — Ладно… Ладно, — повторила, кивнув, я. — Но ты же мне поможешь?..       Возиться с порядком поднадоевшей техникой и каждый час совать вилку в розетку, получая закономерный итог, очень не хотелось. Но в хорошей компании и глупости творить, и формулы создавать не так уж и скучно, ведь правда?.. — При одном условии, — кивнул он, я с подозрением на него посмотрела. — Ты принесёшь мне хотя бы один кусок того клубничного пирога. — Но ты же не любишь сладкое! — удивилась я. Данго он ел со мной только за компанию, и, в отличие от меня, особого удовольствия на его лице написано не было. Честное слово, как будто сельдерей грыз, а не смаковал мягкое и сладкое тесто. — Ты описывала его вкус полчаса, — ухмыльнулся он. — Я бы не отказался попробовать пирог, который «возвращает к жизни» и вызывает «прилив вдохновения и энергии». Может, ты создала первую в мире выпечку, превосходящую все известные техники? — Дурак! — смутилась я, одёрнув руку и чувствуя, как краснеют щёки.       Тобирама тихо засмеялся, его отчего-то очень забавляли гримасы на моём лице, когда я злюсь. Впрочем, поступал он очень мудро — за его смех я была готова простить если не всё, то многое.       Пришлось отвернуться, чтобы спрятать невовремя появившуюся улыбку.

***

      Я сидела на лавке, крутила в руках деревянный крестик и чувствовала, как подрагивают руки. Проходящие мимо люди заставляли вздрагивать и озираться в надежде увидеть выходящую из палаты фигуру. В какой-то момент я встала и, заведя руки за спину, стала ходить кругами, пока из ослабевших рук не выпал крестик, покатившись по дощатому полу.       Опустившись на колени рядом с ним, я аккуратно взяла его в свои ладони и прижала его груди, зажмурившись и замерев. На улице всё ещё шёл дождь.       Проснувшись утром пятницы, я сразу поняла, что настала еженедельная тоска, называющаяся «уборкой». Требовалось проверить всё снаряжение, отложить изношенное, а оставшееся тщательно почистить, и, конечно, не забыть про то, что у нас в доме живут два поросёнка, в комнаты которых без противогаза и качественной психологической подготовки так просто не войдёшь.       И я, вооружившись тряпками, веником и чистящими средствами, отправилась на борьбу с грязью и бактериями. Стоило мне закончить с комнатами Кенты и Тору, особо бесивших меня своей любовью накапливать посуду и грязное бельё в самых неожиданных местах, я поняла, что что-то не так.       Чтобы осознать, что меня смущает, понадобилось минут двадцать, во время которых я с неспокойным сердцем перебирала кунаи. Поняла я свой дебилизм, споткнувшись о погремушку — Наоки молчал с самого утра.       К братцу я побежала так, как не бежала на тренировках отца, и с удивлением вздохнула, когда обнаружила, что братец просто мирно спит, еле слышно сопя. Как правило, Наоки спал урывками — сон утягивал его обычно на час-два, после чего он просыпался и хныкал минут двадцать и снова засыпал, отправляясь на чёртов порочный круг.       Это было ненормально и, разумеется, жуть как пугало, но ко всему привыкаешь, так что, слыша надрывный плач, я уже не сбивала в панике находящиеся в радиусе поражения предметы. Все ирьенины, как и учитель, разводили руками — братец умудрился родиться с поражением очага чакры, что в этом мире означало едва ли не инвалидность.       Насколько я знала, такие люди долго не живут. И матери даже предлагали убить мелкого сразу после рождения, но она яростно отстояла право того на жизнь, разругавшись и с отцом, и с ирьенинами. После такого пассажа отец почти месяц выглядел мрачнее тучи, а после всё же наладил с матерью мосты, правда, демонстративно не замечая Наоки.       Не знаю, как мама мирилась с таким отношением мужа, но, учитывая, что в этом мире разводов не существовало, а одинокая женщина с детьми представляла собой отличную мишень, понять всё же могла. Но понять и отца хотя бы отчасти могла тоже — если сразу не привязываешься, то не больно и терять.       К сожалению, для меня эта схема была уже не актуальной — после стольких часов, проведённых в заботе и кудахтанье над мелким, сказать, что я не привязалась, просто не поворачивался язык. Потому приходилось надеяться на чудо и веру в то, что Наоки попадёт в тот малый процент, который смог восстановиться хотя бы частично и прожить долгую жизнь.       Но вера в лучшее и легкомыслие сыграли со мной злую шутку. Разумеется, я посчитала, что долгий сон означает, что он медленно идёт на поправку, и решила ему не мешать.       Через два часа, когда всё оружие было отполировано, начищено и ярко блестело со своих полок, я почувствовала смутное беспокойство и, проверив брата, поняла, что он всё ещё спал. Применив шонсен, я не увидела никаких изменений, но решила на всякий случай далеко не отходить.       Умостившись с люлькой на крыльце, я начала штопать одежду, которую отнесла к категории «ещё можно спасти». Неожиданно прогремел гром, и я вздрогнула, уколов палец до крови. Наоки едва слышно закряхтел.       Пошёл дождь. Пара капель даже попали брату на нос через прохудившуюся крышу, я аккуратно их стёрла и решила переместиться в дом, чтобы он не заболел. Закончив со штанами Кенты и лениво зевнув, я умиротворённо посмотрела в окно. Дождь был не таким частым явлением и обычно меня неизменно радовал. Всё-таки я была привычна к другому климату, любила прохладу и теперь неизменно скучала по падающим с неба снежинкам.       Стоило мне взять хаори отца, как Наоки едва слышно завозился. Я тепло улыбнулась и решила поправить ему одеяло, становилось прохладно, а он постоянно его скидывал. Но стоило мне подойти ближе, как хаори выпало из рук, а во рту застыл крик.       Лицо брата всё больше краснело, руки бессильно возили по простыне, а рот был открыт в попытке сделать вздох. Я застыла на месте от страха, пока меня будто молния не ударила от понимания, что я — врач, который умеет спасать чужие жизни.       Мои руки засветились зелёным, я пыталась найти недуг, но ничего не выявляла, а драгоценные секунды утекали, как вода сквозь пальцы. Дыхательная система была в порядке, сердце исправно качало кровь, но он не мог дышать, и это приводило в ужас, как и осознание, что, когда я добегу до врача, Наоки замолчит навсегда.       Очевидно, что дело было в чакросистеме, работать с которой я могла лишь на элементарном уровне. Задержав дыхание, я решила действовать на свой страх и риск и осторожно послала нейтральную медчакру на тонкие чакроналы у самого лица. Через мгновение Наоки смог сделать вдох, а я едва не заплакала от облегчения.       Медлить было нельзя. Взяв брата на руки, я ускорила свои движения чакрой и побежала в госпиталь. За время пути я не прекращала ни на минуту воздействовать медчакрой на каналы. В голове была лишь одна мысль: «Лишь бы дотянуть, лишь бы успеть».       Мне сильно повезло — удалось встретить выходившего из палаты сенсея, который устало снимал перчатки. Он быстро сориентировался и по моему испуганному лицу, как и по свёртку в руках, скоро понял ситуацию.       Учитель приложил руку к Наоки и спокойным, но твёрдым голосом приказал задержаться Акире, ассистентке, которая остановилась в дверях и ждала его указаний. Нобуа-сенсей быстро развил бурную деятельность, приказал что-то появившемуся будто из воздуха подростку, достал мази и баночки, а, когда на операционном столе появились хирургические инструменты, меня быстро выпроводили из палаты, толком ничего не объяснив.       Операция шла второй час, и я не имела ни малейшего представления, какие шансы есть у неё на успех. Голова шла кругом, мысли разбегались, а я не пыталась развить хоть одну.       Хлопок двери, знакомый кашель сенсея, и я уже стою напротив, с надеждой вглядываясь в уставшие карие глаза. — Да жив твой сопляк, жив, — отмахнулся он, и я почувствовала, как слабеют ноги.       Мешком свалившись на скамейку, я пустым взглядом вглядывалась в дыру на стене, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Учитель с кряхтением сел рядом и достал свою извечную монету, начиная перекатывать её по пальцам.       Мы сидели какое-то время в тишине, пока я не нашла в себе силы спросить: — Сколько?..       Он косо посмотрел на меня и осторожно ответил: — В лучшем случае — полгода. — Вот как… — выдавила я. — Можно ли?.. — Я сделал всё, что мог, — твёрдо сказал он. — Не знаю, возможно ли ему помочь… Но в клане специалистов такого уровня нет.       Мы помолчали. — Мне нужно время, — прохрипела я. — Хотя бы два дня… Прошу, я не справлюсь.       Учитель вздохнул, вглядываясь в свою монету так, будто бы там написаны все ответы. — Я не должен тебе это говорить… Возможно, клан будет вынужден открыть второй фронт, — медленно сказал он, подбирая слова. — Страна воды вступила в конфронтацию, на их стороне выступают такие кланы, как Юки и Хозуки. Мы… не в том положении, чтобы отказаться от просьбы дайме. — И не в том, чтобы отдать родники Фуума?.. — обречённо спросила я. — Буцума-сама не даст их упустить, — кивнул он. — Пока потери не так заметны, нам удаётся держать удар, но на совете был сделан неутешительный прогноз. Ситуация может повернутся не в нашу пользу. Я не хочу тебя волновать раньше времени и буду стоять за тебя до конца. Но предварительный состав группы уже был составлен, и там есть твоё имя. — Я… Я отправлюсь в Хигаси? — с ужасом прошептала я. Клан Фуума славился своими сенсорами, а также пугающей жертвенностью и безжалостностью. Отец только-только вернулся из этой мясорубки, и липкий пот выступал от одних рассказов об этом месте. — Никто тебя туда не отправит, — хмыкнул он. — Твой отец был достаточно убедителен, чтобы совет старейшин смог принять нужное решение в обход главы. — Но… Почему? — чуть успокоившись, спросила я. — Почему глава решил, что от меня там будет толк? Я ни разу не выходила за пределы клана. — Отчасти проблема состоит и в этом, — задумчиво сказал он, подкидывая монетку. — Твой возраст позволяет использовать тебя более… полно. А отчасти… На старшего сына Буцума-сама возлагает большие надежды и давно хочет, чтобы он проходил обучение у меня. Пока ты учишься, он не может приказать, а сослаться на другие причины… Заметила, что при подтверждении знаний тебе даются самые сложные вопросы и практики? — Я думала, это потому, что я учусь у Вас, — просипела я.       Он неопределённо повёл плечом, ухмыльнувшись. — Я постараюсь ссылаться на твоё обучение столько, сколько смогу, — сказал он наконец, серьёзно смотря на меня. — Но у меня плохое предчувствие, потому будь готова, что в скором времени тебя могут вынудить отправиться в Окаяму. — В столицу?.. — В приоритет ставится защита Дайме. И учитывая техники Хозуки, долго тянуть с нападением они не будут.       Мы почувствовали приближение шиноби и замолчали. Но даже когда медбрат ушёл, я не могла выдавить и слова, пребывая в своих мыслях. — Теперь понимаешь? — спросил через какое-то время он. — Я хочу, чтобы ты была готовой. Там не всегда будут препараты под рукой, не всегда будет и достаточное количество чакры. Всё будет зависит от тебя и от того, как быстро ты умеешь работать головой… Но ты знаешь это и без меня.       Он вздохнул, посмотрел на моё отсутствующее лицо и неловко похлопал по плечу. — Будь осторожна, Мира…       Глухой стук гета о деревянный пол скоро исчез, а я ещё долго сидела на скамье, сжимая подрагивающими руками потрёпанный крестик.

***

      Осмотрев камень со всех сторон и сочтя его достаточно плоским, чтобы гордо называться «блинчиком», я прицелилась и пустила его по реке, но он, раз отскочив от воды, быстро пошёл ко дну. Я вздохнула.       Сзади послышались шаги, и вскоре ко мне подошёл Мадара, с любопытством осматривая новый камень в моей руке. — И быстро же ты разучилась, — хмыкнул он, пронаблюдав, как моя новая попытка оканчивается неудачей. — Я не особо стараюсь, — пробормотала я, хотя старалась, и ещё как. По крайней мере, не пришла бы тогда из-за этой ерунды на полчаса раньше. — Да ну? — протянул Учиха. — Ты не так делаешь, давай помогу. — А когда это ты стал специалистом в метании камней? — скептично спросила я, но блинчик отдала. — Когда некоторые личности поставили себя выше наших встреч, — насмешливо ответил он, провоцируя. Его камень с первой попытки перелетел на другой берег, и я равнодушно смотрела, как он с гулким стуком теряется в траве. — Понятно, — просто ответила я. — Покажешь ещё раз?..       Он с удивлением посмотрел на меня, но подобрал блинчик и повторил бросок. Потом вдруг взял новый камень и протянул его мне. — Что? — спросила я, когда его ладонь сжалась на гальке. — Это я должен спрашивать, — подозрительно ответил он. — Поясни, — потребовала я, потянув блинчик на себя. Мадара не отпустил. — Да у тебя на лице написано, что что-то произошло! — возмутился он. — Рассказывай! — Всё в порядке, — спокойно ответила я. Мне почему-то не поверили. — Если не расскажешь, не получишься вагаси!       Такая детская угроза вызвала надрывный смешок, а потом я рассмеялась под подозрительным и растерянным взглядом Мадары. — Тогда, конечно, я не могу не рассказать, — хмыкнула устало я, садясь на камни. Учиха осторожно пристроился рядом.       Я прикрыла глаза, слушая журчание воды и пение птиц, и подумала, что выговориться — это единственное, что можно сделать, чтобы стало легче. А Мадара в качестве слушателя подходил лучше, чем кто-либо другой. Наши встречи будут продолжаться максимум полгода, а потом он быстро забудет о девчонке из вражеского клана. — У моего брата повреждён очаг чакры, — выпалила я, не давая себе время передумать. Приоткрыв глаз, я увидела его недоумение и вздохнула. — С этим долго не живут…       На его лице удивление очень скоро сменило сочувствие, и меня почему-то взбесило, что кто-то смотрит на меня так. Но ударить Учиху, потому что он неправильно на меня взглянул, было бы слишком даже для меня, потому я решила вздохнуть, расслабиться и продолжить рассказ с закрытыми глазами. Его молчаливого присутствия было вполне достаточно. — Ему всего полгода, и он совсем не видел мир, — выпалила я. — Не видел снега, утренней росы, не чувствовал сладость маминого пирога и горечь микстуры от кашля… Мама… Маме часто приходится много работать в госпитале, и получилось, что большую часть времени с ним провожу я. Меня это так раньше бесило! Учёба, уборка и тренировки, так ещё и младенец, который плачет, прерываясь лишь на сон. Мне казалось, я сойду с ума, а теперь понимаю, что сойду с ума тогда, когда узнаю, что он мёртв, а я, чертов ирьенин, ничего с этим не смогла сделать…       Почувствовав прикосновение к плечу, я зло уставилась на растерянное лицо Мадары. — Ты… Плачешь… — сказал ошарашенно он.       Приложив руку к лицу, я с удивлением обнаружила влагу — странно, даже не заметила. — Такое иногда бывает, — оповестила его зло я, стирая солёные дорожки рукавом. — Когда в глаз что-то попадёт, голова заболит или там, не знаю… Вдруг осознаешь, что кто-то близкий скоро умрёт!       Последнее я буквально прокричала, медленно выдыхая. Не знаю, существует ли «крикотерапия», но в последнее время я часто ею пользуюсь. — Не знаю, успею ли что-то придумать, — пробормотала себе под нос я, яростно тря глаза рукавом. — Осталось полгода, а с чакросистемой я до сих пор на «Вы», получила не много практики, да и, если сенсей не смог помочь, то разве смогу за полгода совершить чудо я?.. Ты слушаешь?!       Я резко повернулась к Учихе и вдруг почувствовала, что он мне на голову положил руку и стал осторожно перебирать пряди. Видимо, мой взгляд достаточно ясно отразил мои мысли на этот произвол, раз он выдавил: — Я всегда это делаю, когда моему брату плохо… Он говорит, что так ему становится легче.       Фырк невольно вырвался изо рта, но, когда Мадара посчитал это за приказ убрать грабли и спешно одёрнул руку, я её резво задержала и поместила обратно, на макушку. Чтобы облегчить ребёнку своё дело, я, не церемонясь, прилегла на его колени и глубоко вздохнула, прикрывая глаза.       Когда его рука снова потянулась ко мне, я вспомнила один нюанс. — Стоп, подожди! — приказала я, садясь.       Вытащив из пучка все шпильки и сенбоны, я распустила жгут и хорошенько помотала шевелюрой, задевая Мадару, который даже не фыркнул и не стал отплёвываться на показ. Всучив ему в руки сенбоны и шпильки, я, будучи явно не в своём уме, сказала: — Положи в карманы, а то у меня их нет.       А после снова разлеглась на чужих коленях, ожидая, когда же меня гладить начнут. Учиха впал в ступор. Я приоткрыла глаз. — Ты скоро?       Он отмер, бросил мои побрякушки в карман и начал осторожно перебирать пшеничные пряди. Через некоторое время я медленно вздохнула — брат Мадары явно знал, о чём говорил. Не думала, что такой примитивный недо-массаж так положительно сказывается на самочувствии.       Впрочем, долго эта нега не продлилась, в голове снова зароились бестолковые мысли, которые, осмотрев всю ситуацию в сотый раз, надеялись, что в сто первый получится найти выход.       Эти три дня с объявления новости были невыносимыми. Не было покоя ни дома, ни на учёбе. Дома с братом ни на секунду не расставалась мать, громко ругался с ней отец, а моё мнение и поддержка и яйца выеденного не стоили, стоило отцу поднять руку и залепить мне отрезвляющий удар. На учёбе уже не могла расслабиться я — уж теперь-то давать себе послабления я не имела никакого права.       Единственной отдушиной служили практически ежедневные встречи с Тобирамой, в компании которого было очень уютно молчать. Он никогда ничего не спрашивал, таскал вечно свои данго, был осторожным и ненавязчивым и по моей тихой просьбе рассказывал что-то непременно интересное и захватывающее.       Я это очень ценила, но легче почему-то не становилось.       Не знаю, что на меня нашло, но я мягким шёпотом, не открывая глаз, начала вспоминать приятные или весёлые моменты с Наоки. Как он впервые улыбнулся, услышав знакомую колыбельную, как не хотел отпускать из рук ложку, которую пришлось всё-таки вернуть, чтобы он позже заснул с ней обнимку, что любимой его игрушкой были волосы, мои и мамины, которые тот нещадно тянул, непременно выдирая парочку.       Я вытерла набежавшие слёзы рукавом и зачем-то попросила Мадару рассказать о своём брате.       Казалось, Мадара даже не удивился, спокойно продолжил перебирать пряди и таким же мягким шёпотом начал рассказывать о нём. Оказывается, Изуна тоже без ума от сладкого, не любит тренироваться в тайдзюцу, потому что часто проигрывает, подкармливает молоком семейство ежей, обосновавшихся под крыльцом их дома, и, будучи маленьким, свалился в озеро, напугав Мадару и даже отца, который позже устроил им обоим знатную взбучку.       Говорили мы шёпотом и по негласной договорённости только о хорошем. Парочку раз я даже тихо смеялась с тех шалостей, которые они устраивали вдвоём. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и лёгкий зуд на краю сознания показал, что скоро здесь будет Хаширама.       Я сосредоточенно считывала периметр и немного нахмурила брови, слушая, как Мадара в детстве решил спасти кур от диких лис, но в итоге лишь распугал хохлатых и подрался с петухом, который не оценил порыва Учихи и клюнул того в нос. Несмотря на сосредоточенность на сенсорике, сдержать смех не получилось, но, почувствовав вторую, хорошо сокрытую, но прекрасно знакомую чакру, я в испуге села, сразу оборачиваясь к Мадаре. — Что? — напрягся он. — Сюда идёт Хаширама, но за ним хвост, — прикрыла я глаза, для лучшего «видения» складывая печать. — Похоже, он сам о нём не знает… Приглуши скорее чакру! — Почему сейчас? — нахмурился он. — Видимо, кто-то особо любопытный заинтересовался, куда он выбирается, — грустно хмыкнула я, всё-таки ожидала же такого исхода. — По очагу видно, что это ребёнок. Если бы почувствовали опасность, пришёл бы кто постарше… — Мы же всё равно соберёмся в следующий раз? — спросил с надеждой он. — Ты сама сказала, что это ребёнок! Увидит, что Хаширама посидит на берегу и уйдёт, так сразу и успокоится! — Думаешь?.. — с сомнением спросила я, подсчитывая, сколько у нас есть минут. — Конечно! — с жаром ответил он. — Это не повод прекращать собираться! Мы соблюдали все меры предосторожности, никто нас не поймает!       По-хорошему надо бы уже сейчас распустить клуб ИБИС, члены которого полностью оправдали название, но всё же… — Ладно, — выдавила из себя я. — Но завтра прийти не смогу, у меня вечером урок. Может, не пойдёшь тоже? Ты аховый сенсор, не поймёшь же, если ребёнок решит проследить за Хаширамой снова. — Я хороший сенсор! — возмутился Мадара. — Это ты слишком в этом… — Хороша? — довольно закончила я. — Неплоха, — процедил он, я весело подняла брови. — И знай — ничего не случится! — Я всё же попрошу тебя не приходить, — пожевав губу, решила настоять я. — Хаширама поймёт и не будет обижаться, всё же риск довольно велик… И… Похоже, что нам пора разбегаться.       Хаширама и Тобирама были довольно близко и риск того, что нас заметят, стремился к критической отметке. Мы споро попрощались, и я снова попросила Мадару не творить глупостей, хотя и видела по глазам, что он уже включил режим «упёртый идиот», и ему не помешать.       Впрочем, волновалась я не сильно — сегодня в любом случае встречусь с Тобирамой. Надо лишь загрузить его чем-то хорошенько, заинтересовать так, чтобы глаза сверкали, и всё — этот мальчик будет недоступен для окружающих минимум одну ночь, а максимум же и вовсе не имел пределов.