Воздушный змей

***

      Я лежала на прохудившимся диване в старом заброшенном доме и вертела в руках крестик. Неделя пролетела до обидного быстро, и я не успела не то что подготовиться, а до конца осознать, что уже завтра буду бороться и защищать чужие жизни.       Герой из меня был аховым, и единственное героическое, что я могла сделать, оказавшись между столицей и толпой вояк, планирующих её захватить, это, запинаясь, процитировать кота Леопольда: «Д-друзья, д-давайте жить друж-жно!».       Мне прямо сказали, что на поле боя выпускать меня будут, но только в крайнем случае. Ирьенины оставались в тылу до конца, леча раненых, но меня быстро вернул с небес на землю отец, добавив, что «крайних случаев» на войне будет столько, что не счесть.       Он вообще переживал за меня больше, чем хотел бы показать — на фоне Торы и Кенты, показывающих впечатляющие результаты, я смотрелась, как ребёнок, взявший в руки кухонный нож, налепивший на лоб жвачку и гордо посчитавший, что он — шиноби. Разумеется, отца это не устраивало, и за семь дней он решил сделать невозможное — всучить мне в руки вместо ножа кунай, отлепить со лба жвачку и запихнуть в голову кодекс шиноби.       Получалось не очень, особенно со жвачкой — мне до сих пор казалось, что всё это происходит не со мной. Вроде и осознавала головой, но как будто не понимала до конца, что ждёт там, за воротами клана. Впрочем, я считала, что сильно беспокоиться не стоит — реальность в любом случае огреет по голове, главное — отразить удар. Ну, или не сразу в обморок хлопнуться.       Сейчас же мне оставалось лишь учиться и повторять уже изученное, да так, чтобы действия в экстренной ситуации мне ночью снились. Особенно затрудняло учёбу и жизнь моё назначение сенсором одной из групп, что говорило о том, что в случае чего груз ответственности и вины ляжет на мои плечи.       Конечно, я была не единственной, кто имел сенсорные навыки в группе, но такой внушительный радиус был лишь у меня. И как можно было дать такую ответственную роль мне, двенадцатилетней девчонке, у которой разве что сопля с носа не свисала, я понять не могла. Говорят, что это была инициатива члена совета, которую подтвердил глава. Очевидно, что либо вокруг меня плетутся какие-то интриги, либо окружающие — дебилы, при виде меня думающие, что вот она, надежда клана, и плевать, что в бою может сама себя кунаем зарезать.       Разумеется, больше верилось в первое, но я грозила себе сломать голову раньше, чем смогу разгадать, чего же решили там наверху старые пердуны. Опыт распутывания интриг и загадок у меня был лишь по чтению книг про Шерлока Холмса, да по просмотру турецких сериалов. Я никогда не искала «второе дно», предпочитала действовать иногда осторожно, иногда нагло, но напролом, потому понять замыслы местных, любящих выражаться умно и витиевато, смогла бы, лишь получив в лоб: «Слушай внимательно, убить тебя мы хотим вот таким вот способом…».       Надеяться нужно было лишь на свои смекалку и безрассудную глупость, а также на то, что сверху ко мне будут милостивы и помогут дожить хотя бы до двадцати.       То, что в дом вошёл Тобирама, я узнала лишь потому, что не прекращала сканировать обстановку. Всё-таки я успела отвыкнуть от постоянного использования сенсорики, когда-то посчитав, что этого радиуса мне будет достаточно, и что терпеть головную боль — удел мазохистов и тех, кто не может прикрываться табличкой "супер важный и умный ирьенин".       Глаза открывать было очень лениво, да и любопытно, что предпримет друг — потрясёт за плечо, защекочет, а может и крикнет что. Некоторое время ничего не происходило — я ясно чувствовала на себе чужой взгляд, но роль спящей отыгрывала отменно, контролируя даже ток чакры.       Когда я уже посчитала, что он так и будет тупо буравить меня взглядом, пока я не открою глаза, Тобирама сдвинулся с места, и я почувствовала, как проседает диван рядом со мной. Он протянул руку ко мне и осторожно убрал прядь, спадающую на лицо.       По закону подлости я почувствовала невыносимое желание захихикать, но постаралась сдержаться. Тобирама начал мягко водить рукой по моему лицу, будто запоминая. От легкой щекотки по телу пробежала приятная дрожь, сдерживать улыбку становилось всё сложнее.       Когда он указательным пальцем легко надавил мне на кончик носа, то раздался хриплый невозмутимый голос: — Долго притворяться будешь?       Я широко раскрыла глаза, чувствуя, как краснеют щёки. Тобирама с интересом за этим наблюдал. — Как!.. Как ты понял? — воскликнула я, садясь. — У тебя уголки губ подрагивали, — пояснил он, никак не реагируя на мой растерянный вид. — А ещё, когда спишь, ты храпишь едва слышно. — Что?! — возмутилась я. — Я не храплю! — Хорошо, не храпишь, — задумчиво и медленно ответил он. — Издаешь низкие вибрирующие звуки носом. — Дурак, — буркнула я, скрещивая руки и ложась на диван снова. — Почему не сказал сразу?       Он лишь неопределённо хмыкнул и снова нажал указательным пальцем на мой нос, который я не замедлила в раздражении сморщить. — Издеваться надо мной вздумал? — предвкушающе прошептала я, сверкнув глазами. Тобирама напрягся и попытался убрать руку, но было поздно. — Ну держись!       Его рука была схвачена в плен, и я, думая, что всё-таки есть толк в этих тренировках, применила мудрёный захват, меняя нас местами. Что-то мне подсказывало, что сработала эта банальщина лишь потому, что Сенджу был не готов, но от гордого взгляда победителя я не удержалась. — Тобирама Сенджу, ты берёшься в плен! — объявила я, устраиваясь на нём поудобнее и покрепче перехватывая руки. — Амнистия будет возможна, лишь когда ты скажешь десять раз: «Я так виноват перед вами, Мира-сама!». — Отпусти меня немедленно! — воскликнул раздражённо он, дёргая руками и покрываясь красными пятнами. — Мира! — Свои требования я уже объявила, — пропела я, с трудом удерживая брыкающегося мальчишку. — Ладно-ладно, уменьшаю число с десяти до пяти! — Если ты сейчас же меня не отпустишь… — прошипел он вдруг, замирая. — То что? — ехидно прошептала я, наклоняясь ближе.       Вместо ответа меня ударила его нога, и я, со вскриком потеряв равновесие, шлёпнулась на него. Меня нагло отпихнули в сторону, но я была не так проста и, прежде чем рухнуть с дивана, успела утянуть за собой и Тобираму.       Впрочем, лучше бы я упала одна — Тобирама был отнюдь не пушинкой, каким бы тщедушным там не выглядел. Приподнялся он не сразу и, чтобы ускорить процесс, я быстро в щекотке провела пальцами по его рёбрам. Он тут же вскочил, отбегая от меня.       Улыбку пришлось спрятать за ладонью — вид гневно смотрящего Тобирамы может и мог бы внушать раскаяние, если бы не красное, как помидор, лицо. — Прости, я больше так не буду, — сказала быстро я, а потом, не выдержав, захихикала, ещё больше раздражая мальчишку.       Кажется, если бы не то, что я завтра отправляюсь в столицу, да ещё и не для того, чтобы крутые шмотки себе купить, он бы накричал на меня и ушёл, обидевшись. К счастью, повод не надрать мне уши был весомым, потому он проигнорировал мой смех, хотя лицо его было весьма выразительным.       Пришлось снова просить прощения, а потом срочно переводить тему. Благо, Тобирама быстро оттаял и увлёкся рассказом о новой водной технике. Разработка техники и разработка печати отличались как небо и земля, и если в последнем я идентифицировала себя как «любитель, который, не зная ограничений, может создать шедевр», то в техниках я была «любителем, который, не зная ограничений, может прибить себя и окружающих».       Тобирама тоже знал не так много, но явно побольше моего, раз умудрялся что-то создавать и объяснять мне. Понимала я со скрипом и уже почти не удивлялась, что мальчишка, который младше меня в несколько раз, в очередной раз показывал мне различия между талантом и гением. Иногда мне хотелось его хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы сказал, чем его там родители кормят, раз он таким умным уродился.       Говорили мы долго, стараясь не касаться важного, я же планировала и вовсе не обсуждать своё боевое крещение, но у Тобирамы было иное мнение на этот счёт. — Мне нужно тебе кое-что дать, — сказал он вдруг, когда мы вразвалочку сидели на диване, а я, положив голову ему на плечо, лениво смотрела на лист с техникой, пытаясь вникнуть.       Я вопросительно замычала, едва сдерживая зевок. Он вынул из лежащий рядом сумки свиток и молча сунул его мне. — Что это? — заинтересовалась я, разворачивая свиток. — Я слышал, что шиноби из страны Воды могут быстро передвигаться с помощью стихии молнии, — начал медленно он. — И попробовал создать технику, увеличивающую скорость в несколько раз. — Ты?.. — поразилась я, вникая в печати. — Я проверил, она должна работать, — быстро сказал он. — Она лёгкая, но для неё нужен хороший контроль и практика. Я хотел её доработать, чтобы использовать меньше печатей, но…       Тобирама молча отвернулся, а я всё неверующе гипнотизировала взглядом свиток. — Это же… Это же именно то, что мне было нужно! — радостно воскликнула я, обретя дар речи. — Правда? — нахмурился он. — Конечно! — восхитилась я. — Теперь ни один враг не сможет меня догнать! Я буду, как молния, как яркая вспышка, такая… неуловимая! — Неуловимая, — повторил со скептицизмом он. — Не забывай, что против тебя выйдут шиноби из страны Воды, у которых стихия молнии распространена гораздо больше, чем у нас. — Не мешай мне мечтать! — возмутилась я, легко ударив его по плечу. — Это… Это так прекрасно! Спасибо!       Не удержавшись, я сдавила его в объятиях. — Но у меня тоже кое-что для тебя есть, — хмыкнула я, отстраняясь.       Вместо того, чтобы в предвкушении захлопать в ладоши, он нахмурился. — Вместо того, чтобы готовиться к войне, ты занималась… — Полезной разработкой, — перебила его я, уже рыская в сумке. — Тем более что черновик был готов, его надо было лишь доработать.       Достав две тетради, я торжественно шлёпнула одну на колени Тобирамы и с выжиданием уставилась на него. — Что это? — покорно спросил он, взяв тетрадь за корешок. — Попробуешь угадать?       Он выразительно посмотрел на меня, но всё же открыл её со вздохом и начал листать. Дойдя до последней страницы, он нахмурился, пытаясь понять по рисунку печатей предназначение. — Стабилизация, единение и… прорыв? — бормотал едва слышно он. — Цифры в формуле не сходятся… Взято за основу круглое число? Двадцать или двести пятьдесят? Чёрт!       Через некоторое время ко мне был прикован его блестящий взгляд, и я едва не фыркнула от самодовольства — слава Ками, я до сих пор могу его легко в этом уделать. — Открой первую страницу, — азартно потребовала я, беря в руку кисть.       Его глаза широко расширились от догадки, когда я начала выводить иероглифы во второй тетради. — А теперь смотри внимательно, — с улыбкой прошептала я.       Направив чакру на исписанную страницу, я дождалась, когда предложение «Не правда ли я гений, Тобирама?» исчезло. По широко раскрывшему глаза и рот мальчишке я могла сказать, что наработка не подвела, и надпись появилась в его тетрадке. — Невозможно, — прошептал он. — Теперь мы можем держать связь на расстоянии! — улыбнулась я. — Ну как, правда здорово? — Как… Как ты это сделала? — вскинулся он. — Это гораздо сложнее тех печатей, что мы с тобой разбирали, — покачала головой я. — Давай я расскажу тебе её способ, когда вернусь? — Да… Да, конечно, — хрипло прошептал он.       В его глазах появилась странная смесь растерянности и злости, и я, кажется, понимала, что послужила тому причиной.       Вздохнув, я присела рядом и толкнула его плечом. — Я вернусь быстро, не успеешь соскучиться, — улыбнулась я. — С чего ты взяла, что я буду скучать? — спокойно спросил он. — А ты не будешь? — хитро хмыкнула я, наклоняя голову и пытаясь поймать его взгляд. Он упорно делал вид, что дерево за окном гораздо интереснее.       Поняв, что ответа от Тобирамы ждать не стоит, я с улыбкой прикрыла глаза, кладя голову ему на плечо. Слушая, как шумит дождь, и находясь в старом заброшенном доме, ставшим привычным и почти родным, мысли о войне, разлука с семьёй и предстоящие сражения казались такими далёкими.       И я не решалась разрушить короткий самообман, стараясь получше запомнить это ощущение, когда точно знаешь, что любимые здоровы и живы, когда чувствуешь сытость и тепло, и когда рядом сидит друг, с которым можно иногда и просто помолчать.       Прежде чем уснуть под шум дождя, я почувствовала, как меня аккуратно сжали, утыкаясь куда-то в плечо.

***

      Я поправила завязки на доспехе, с унынием думая, что найти человека, на котором он будет смотреться нелепее, чем на мне, нужно ещё постараться. Всё обмундирование было сделано мне на заказ по инициативе отца. И по свисту брата, как и по внушительной сумме, исчезнувшей из семейного бюджета, я делала вывод, что моя экипировка принадлежит если не к классу «Легендарная», то к классу «Гарантированно отразит кунай восьмилетки» точно.       Но к доспехам надо было привыкнуть, дабы они приносили пользу, а не вред. А у меня было критически мало времени приноровиться не бренчать ими так, чтобы находящиеся в десяти километрах враги обнаруживали меня по вспорхнувшим от страшного грохота птицам. Но статистика говорила, что доспехи — залог хорошей выживаемости. Отец же ничего не говорил и вовсе — за него всё сказали ки и грозный взгляд.       Так что я уже наперёд знала, что буду хранить обмундировку так, как не хранила единственное парадное кимоно. И если и скину доспехи в разгаре боя, чтобы не мешались, то потом обязательно вернусь и бережно упакую их в свиток, не забыв от пыли протереть.       Изо рта невольно вырвался смешок, и я с кривой улыбкой посмотрела на своё отражение. Двенадцатилетняя девчонка в таком прикиде выглядела сюрреалистично — как будто через пару минут начнётся фотосессия с тупым сюжетом, в котором я с возвышенным видом и в героической позе буду меч к небу возводить.       В комнату зашла мать и внимательно осмотрела меня, закусывая губу. — Поможешь?.. — грустно улыбнулась я, она отрывисто кивнула.       Когда всё крепления были тщательно проверены, меня крепко сдавили в объятиях, и я придвинулась к ней поближе, прикрывая глаза и думая, что обнимаю маму, возможно, в последний раз. Наверное, она подумала о чём-то подобном, ведь объятия стали крепче.       Мы молчали и стояли так, пока не раздался стук в дверь, и тихий голос Торы не оповестил, что пора выходить. Меня осторожно отпустили, и мама с вымученной улыбкой аккуратно стёрла у меня покатившуюся по щеке слезу, не замечая, что у самой глаза стоят на мокром месте.       Уже столько слов было сказано — сейчас пришёл черёд лишь самого важного. А я только и могла, что смотреть в её тёплые зелёные глаза, пытаясь вобрать, впитать, насытиться этим теплом, этой лаской. — Я тебя люблю, — сказала она мне с подрагивающей улыбкой одними губами.       Воздуха перестало хватать в груди, и я крепко сжала зубы, грубо стирая солёные дорожки с щёк. Ворвавшийся через открытое окно ветер смёл со стола разбросанные в беспорядке бумаги. Из-за шелеста моё надрывное «И я тебя» было очень тихим, но я знала, что эти три коротких, но важных слова были услышаны.