Воздушный змей

***

Горло саднило, как и множество царапин на ногах и руках, пока я судорожно бежала, продираясь сквозь колючие ветки. Я не чувствовала чакры и собственных ног, все ощущения были притуплены, и лишь сердце судорожно заходилось где-то в груди. Всё естество кричало об опасности, и я могла лишь поддаться древнейшему инстинкту, чтобы выкарабкаться, выбраться и спастись. Надо мной пронеслась огромная тень, и я инстинктивно пригнулась, пытаясь стать незаметней, припасть к земле. Я сделала судорожный вздох, замирая и прикрывая промокшие веки. Раздался оглушающий вой, и ему вторили раскаты грома. Беспокойно зашелестела листва, склоняясь под чужой древней мощью. Меня смело в сторону, и я едва успела ухватиться за ветки, пережидая. Когда я смогла встать на дрожащие ноги, раздался клёкот и хлопанье крыльев. Нужно быть быстрей. Быстрей, быстрей, беги же быстрее! Когда я споткнулась о камень и упала на истерзанные колени, то поняла, что ноги разодраны в кровь, но чувство боли почему-то не приходило. Над головой послышалось хлопанье крыльев, и я молча склонила голову к земле, смотря, как отгораживают меня растрёпанные пряди волос от творящегося безумия. Рядом со мной приземлился кто-то очень большой и тяжёлый, и я чувствовала, что трясусь, когда медленно поднимала голову. Жёлтый вертикальный зрачок, внутри которого горел огонь, смотрел прямо на меня, смотрел внутрь меня. Я не могла отвести взгляд. Передо мной появились символы, впечатавшись раскалённой лавой мне в память. Кружилась голова, всё плыло, и лишь одно слово звучало чётко и величаво. «Вспомни…».

***

      Я резко подорвалась с места, чувствуя, как заходится сердце в груди. Приложив руку ко лбу, я постаралась выровнять дыхание — всего лишь сон.       Голова была ватной, а во рту было до того гадко, что я была готова взять в рот любую экспериментальную дрянь учителя, если это избавит меня от страданий. Зевнув во весь рот, я молча уставилась на луч света, падающий мне на ноги, и сощурила глаза, пытаясь схватить ускользающую мысль. — Дерьмо, — просипела я, понимая, что проспала утренний урок.       Попытавшись встать на ноги, я поняла, что заваливаюсь в сторону, и, не успев среагировать, рухнула на пол. Изо рта вырвалось рассерженное шипение. Медленно подняв голову, не переставая потирать лоб, я испуганно пискнула, наткнувшись взглядом на разбросанные по комнате бутылки. Это… Моё?       Взяв одну, я прочла на этикетке надпись «медицинский спирт» и, прикинув градус, приготовилась найти в комнате что угодно от спящего за шторкой медведя до бесценного сокровища, непринуждённо валяющегося на кровати.       На удивление, в комнате было всё также аскетично и чисто, и лишь пара бутылок выбивались из образа комнаты набожной монахини. Изо рта вырвался облегчённый вздох — я не успела ничего учудить.       Использовав шосен, чтобы убрать головную боль, я принялась уничтожать следы преступления и, чувствуя гуляющий туман, пыталась вспомнить, зачем вообще решила воспользоваться алкоголем, учитывая свои принципы. Получалось, откровенно говоря, не очень, и лишь наткнувшись взглядом на коробочку с дорогими агатовыми серёжками, о которых долго вздыхала, я наконец вспомнила, что перешагнула рубеж в восемнадцать лет.       Сев на кровать, я достала серёжку, любуясь, как причудливо солнечные лучи отражаются в агате. В голове возникло воспоминание, как я, проснувшись утром, в первую очередь пошла в уже почти родную лавку, в которой мне улыбчивая девушка, хитро улыбаясь, вручила перевязанную красной лентой коробку.       Губы сами собой растянулись в глупой улыбке, и я звёздочкой упала на кровать, бережно прижимая к груди серёжку.       С Тобирамой мне удавалось поддерживать регулярную связь. И он вопреки моим ожиданиям и не думал со мной прощаться. Он символизировал для меня что-то очень родное и далекое, что-то очень ценное, с которым, правда, следует обращаться крайне внимательно и настороженно, постоянно держа ухо в остро.       Переписываться с Тобирамой мне нравилось — он рос, взрослел и в силу своей то ли гениальности, то ли удачной совокупности задатков становился лишь внимательней, остроумней и умней. Конечно, его ум внушал мне уважение, но его закостенелость, категоричность и доходящее до абсурда упрямство выводили порой из себя.       Когда он был ребёнком, то я смотрела на этот набор со снисходительностью взрослого — чем бы дитя не тешилось, лишь бы кунай в руки не брало. Теперь же затыкать себе рот было сложнее, и я всё чаще пыталась заткнуть рот Тобираме, чего тот тоже терпеть не хотел. Спорить на бумаге было сложно, но мы как-то справлялись, и я теперь лишь по скачущим буквам могла определить на какой стадии «Я убью эту дуру» находится собеседник.       Тем не менее обиду тот почему-то долго не держал, хотя я могла крутить хвостом столько, сколько душе было угодно, проверяя чужие границы. А они, казалось, были бесконечны — однажды я была так выведена из себя тем, что моё мнение либо игнорируется, либо критикуется в пух и прах, что просто закинула тетрадь в шкаф и забыла про неё на месяц. А преисполнившись сожаления и открыв тетрадь, была ошеломлена потоком извинений, что вылились на меня со страниц, ведь вытянуть Тобираму на что-то, похожее на «извини», было достижением почти посмертным.       Переписки очень прочно вошли в мою жизнь, став чем-то вроде дурной привычкой. Единственный минус заключался в тщательной фильтрации своей речи, вытекающий из банальной осторожности. Как бы мне не хотелось верить в «дружбу навсегда», времена моего максимализма давно прошли, а Тобирама деревенским простачком не был и мог мои слова передавать и отцу, ради которого, как я уже понимала, был готов и дракона зарубить, и взять в жёны принцессу. Впрочем, он не откажет взять в жёны и дракона, если чёртов Буцума в одобрении поднимет хоть один уголок губ…       Не знаю, чувствовал ли Тобирама мою некоторую «скованность», но своё знание он ничем не выдавал — всё так же делился наработками, событиями, покорно терпел мои жадные расспросы о семье и просьбы навроде «Да ну, у Торы усы появились?! Я хочу это увидеть, нарисуй мне его портрет!». Я понимала, что становлюсь порой слишком наглой, но поделать с этим ничего не могла и тщательно душила совесть, ведь мне это позволялось.       Встречались вживую мы лишь пару раз и всегда тайно, хотя Тобирама в столице был гораздо чаще. Что-то мне подсказывало, что эта секретность не с проста, и корни свои берёт от человека с прозвищем, начинающемся на «полный придуро», и именем, оканчивающемся на «уцума», но свои догадки я держала при себе.       Идея с лавкой принадлежала мне, когда мы в Новый год оба находились в столице и не имели возможности встретиться. Тогда учитель тщательно меня шпынял, и мои финансы ограничивались редкими родительскими передачками, потому я заперлась на кухне и из казённых продуктов приготовила мясную запеканку — что бы там не говорил Сенджу, сладости тот не любил. Попросила об услуге знакомую в лавке, не забыла ей описать Сенджу, а потом написала Тобираме маршрут, в конце которого его ждёт сюрприз.       Когда я вернулась обратно, чтобы спросить Айко о встрече, то была ошеломлена свёртку с дорогущим кимоно и совершенно смущена тем, что взамен качественной и красивейшей ткани подарила другу еду, приготовленную по старым добрым русским традициям. К счастью, та ему вроде даже понравилась, хотя по его краткому «Спасибо, вкусно» трудно было сказать что-то более определённое.       Аккуратно положив серёжку в коробочку, я с хрустом потянулась и неловко встала, думая, чем объяснить учителю свой помятый вид. Когда я прошла мимо зеркала, то в ступоре замерла. Сняв с головы рогатую маску, своим видом напоминающую творение кого-то, страдающего шизофренией, я задумчиво отложила её в сторону и, покрутившись у зеркала, хмыкнула, пытаясь понять, зачем мне надо было наряжаться в традиционные красные одежды и напяливать на себя кучу дешёвых цацок.       Ясно было одно — являться так к учителю было не лучшей идеей. Торопиться было уже незачем — я и так превысила все сроки и получу нагоняй по максимуму. Так что я неторопливо приняла душ, переоделась в чистые одежды и пошла к учителю, пытаясь вспомнить, какой сейчас день недели и успею ли я заглянуть к Наоки.       А над дворцом ощутимым давлением нависло напряжение — на каждом углу стояла охрана, и я рассеянно кивала постовым, пытаясь понять, что произошло.       Когда я заглянула в кухню и с радостью поняла, что сейчас не смена ворчливого старика, то почти сразу была сбита с ног моей единственной более или менее близкой подругой, носившей приятное для русского слуха имя Нана.       Я осоловела уставилась на её испуганные карие глаза, тогда как её руки крепко сжимали мои предплечья. Смотрела она при том на меня так, будто не ждала увидеть в живых. Когда её грудь опустилась, изо рта вырвался облегчённый вздох, а на глазах появились слёзы, я окончательно перестала что-либо понимать. — Нана? — подняла брови я, пытаясь осторожно расслабить её железную хвату. — Ты цела! — тихо выдохнула она, сдавив меня в объятиях. — Ну, да? — неуверенно протянула я, похлопывая её по спине.       Чуткий нос уловил от подруги запах перегара, который та старательно пыталась приглушить, налив на себя весь ассортимент духов. Глаза сощурились в догадке.       Я быстро оторвала её от себя и, пристально посмотрев на вздрогнувшую девушку, твёрдо спросила: — Что вчера было?       Она растерянно осмотрелась и, робко взяв меня за руку, куда-то повела. Нана не переставала бросать на меня виноватые взгляды, и что-то мне подсказывало, что история эта будет из разряда «внукам не расскажешь».       Мы молча дошли до балкона, на котором сейчас было странно оживлённо и с которого открывался вид на огромный памятник основателю города, благодаря своей красоте ставший визитной карточкой столицы. Но сейчас он не радовал глаз своей белизной — на нем ярким красным цветом широкими мазками были написаны слова, теплом и испугом отозвавшиеся в моём сердце.       Я растолкала всех зевак и в шоке уставилась на стену — русские буквы я узнаю всегда и везде. Не помню, сколько ошалевши смотрела на надписи, самыми цензурными из которых были «Люблю Россию», «Я — красотка!» и «Мальчики, звоните, я из Сенджу». Внизу был коряво написан мой старый мобильный телефон и нарисовано косое сердечко. В центре всего этого безобразия красовалось то русское слово, которое обычно можно увидеть на любом заборе и которое вызвало у меня истерический смешок.       Возле памятника толпились люди — одни что-то громко обсуждали на земле, другие пытались оттереть надписи. И я, наблюдая эту картину, чувствовала, как паника подкатывает к горлу.       Схватив Нану за руку и не слушая её сбивчивых причитаний, я залетела в кладовку и, установив печать от прослушки, прошипела: — Ты всё мне расскажешь!       Она сбивчиво закивала.       Слушая объяснения и извинения Наны, из которых я сделала вывод, что выпить было её гениальной идеей, я не знала, что делать — плакать или смеяться. По её словам, саке я обозвала «водичкой» и отправилась на поиски вина. Вина я не нашла, зато достала медицинский спирт, и под её ошалевшим взглядом выпила стакан. Подбив её на это банальным «Слабо?», я повторила процедуру, и последнее, что запомнила Нана прежде, чем у неё потемнело в глазах от выпитого, как я достаю из сумки новую бутыль. — П-прости меня, я-а не знала, чт-то всё законч-чится та-а-ак! — сказала она, с трудом сдерживая слёзы.       Я истерически хихикнула. — Ты тоже меня прости. Я не знала, что под алкоголем веду себя так… безрассудно, — попыталась улыбнуться я. Получилось ужасно. — Но почему ты решила, что памятник разукрасила я? — Так ту маску мы купили на фестивале, — смутилась она. — И… Ну… Ты же слышала про слухи… — Какие слухи?! — не выдержав, вскрикнула я. — Про кубирэ-они! — воскликнула громко она. — Кого? — простонала я, хватаясь за голову. — Та маска похожа на кабирэ-они, — чуть тише продолжила она, с беспокойством наблюдая за мной. — Демона, что наказывает людей за их пороки. На кухне говорят, что те надписи- это зашифрованное послание людям. И что если мы его не поймём… — Что кубирэ-они пойдёт убивать? — иронично спросила я. Она опасливо кивнула.       Я посмотрела на неё, пытаясь понять шутит она или нет. Когда я поняла, что она серьёзна, изо рта вырвался хрюк, а после — гомерический хохот. — Мира, это серьёзные вещи! — зашипела она. — Тебя видели на площади! Что, если они вычислят тебя и найдут?! — Если до сих пор не нашли, то мне хватило мозгов использовать подавители, — ещё посмеиваясь, сказала я. — Если что, расскажу учителю, он что-нибудь придумает… — Не стоит слишком сильно рассчитывать на поддержку Мураками-самы, он не всесилен… — И это говоришь мне ты? — …и тебе следует быть осмотрительней! — упрямо продолжила она. — Во дворце проводят обыски, нужно уничтожить все улики!       Вспомнив про лежащую под кроватью маску, я напряжённо кивнула. — Да, этим и займусь… — задумчиво отозвалась я. Переведя взгляд на подругу, потребовала: — Чтобы никому!.. — За кого ты меня принимаешь? — обиделась она. Увидев, что я не отстаю, она со вздохом продолжила. — Клянусь, что никому не расскажу. Мира, довольна? — Ты лучшая! — хмыкнула я, хлопнув её по плечу.       Выйдя из кладовки, я услышала раздавшийся в спину крик: — Загляни после на кухню и доешь свой торт!

***

      Стараясь быть непринуждённой и естественной, я кивала охране и быстро шла вперёд, пытаясь вспомнить события вчерашнего дня, но в ответ вызывая лишь большую головную боль.       Дойдя до своей комнаты, я радостно ускорилась и шмыгнула внутрь, тут же запирая её на все возможные печати и замки. Смотря на горящую вязь узора, я медленно выдохнула, чувствуя облегчение. — Любопытно.       Я взвизгнула, повернулась и, наступив на валяющую бутылку, с грохотом упала на пол.       Мураками Озаму непринуждённо лежал на моей кровати, обмахиваясь веером и смотря на меня со смесью ехидства, смеха и лёгкого разочарования. Сдув прядь, лезущую в глаза, я кивнула, с многозначительной интонацией прошипев: — Учитель. — Не стоило падать ниц ради этого скромного слуги, — начал он свой театр одного актёра, я заранее закатила глаза. — Разве достоин он столь сильных эмоций? Ведь даже его скудные знания никому не нужны, раз его ученица отказывается посещать занятия. — Простите, учитель, — смиренно сказала я. — О нет, к чему мне твои извинения? — сказал он патетично, направив глаза к небу. — Достоин ли я их? Ты уже освоила все области медицины и давно превзошла этого скромного слугу. Я же скучен, глуп и бесполезен, моё общество не стоит и йены, и даже знания не вызывают в тебе былой почтительности и уважения. — Совершенно верно, то, как я ловлю ваши взгляды и слова, больше походит на слепой восторг и поклонение, чем на нечто столько формальное и скупое, как почтительность и уважение, — решила принять я правила игры. Разумеется, этот павлин расцвел и быстро спрятал улыбку за веером.       Он наигранно вздохнул, и я, с трудом удержав смешок, подошла и присела на пол у кровати, кладя голову на сложенные руки. — Учитель, моя вина не знает границ, — прощебетала грустно я. — Могу ли я надеяться, что в большом сердце учителя найдётся местечко, чтобы вновь простить и принять меня? — Даже не знаю, смогу ли я это пережить, — с сомнением ответил он. — Не повторится ли эта ситуация вновь? — Я больше никогда-никогда не буду опаздывать! — с придыханием ответила я. — Разве учитель говорит про это? — ехидно поднял он бровь, я нахмурилась. — Так что же… Тревожит вас? — с дурным предчувствием спросила я.       Он молча достал маску, я молча уткнулась лбом в сложенные руки. — И какой же целью руководствовалась ты, устраивая этот беспорядок? — поинтересовался наигранно спокойно он, крутя в руках маску. — Я не помню, — пробурчала я, чувствуя себя восьмилеткой, съевший конфету при отвернувшемся взрослом. — Какая жалость, — произнёс Мураками, откидывая маску в сторону. — Кто ещё об этом знает? — Нана, — нехотя сказала я. — Всё? — Не помню. — Ты у меня сейчас всё вспомнишь, — прошипел предупреждающе он, я резко выпрямилась. — Учитель, уверяю, мой рассудок был трезв, раз меня до сих пор не нашли! — Тогда почему же об этой ситуации знаю я? — язвительно поинтересовался он. — Это… Было случайным стечением… — Молчать! — вспыхнул он, я вздохнула. — Ты понимаешь, какой опасности подвергаешь себя? И какую ставишь тень на моей репутации?       Я пристыженно молчала, сказать и правда было нечего — меня в любом случае ткнут, как котёнка, в мои ошибки вне зависимости от того, что я сейчас сочиню. — Твоё ученичество заканчивается в этом году, и я не хочу, чтобы ты отправилась в мир позорить моё имя, — процедил он. — Твои боевые навыки всё ещё отвратительны, а контроль над эмоциями и поведением ещё не раз сыграет с тобой злую шутку, попомни мои слова. Ты совершенно не готова выходить в большой мир, и сейчас, когда я пытаюсь исправить эти упущения, вместо того, чтобы забывать про еду и сон, ты напиваешься до беспамятства и идёшь дебоширить в город! — Это было лишь… — Разве я давал тебе слово? — прошипел он, я с силой закусила губу. — С этого дня я исключаю из твоего расписания практику в госпитале. Это время ты будешь проводить куда более продуктивно, думаю, тай- и ниндзюцу смогут отвлечь тебя от глупых мыслей и заставят тебя отнестись к будущему более серьёзно. — Но я и так занимаюсь техниками по три часа в день! — опешив, возразила я. — Как показывает практика, этого недостаточно, — отрезал он, вставая. — Что?.. П-подождите! — всполошившись я, резко вставая. Неожиданно меня повело в сторону, и я едва успела ухватиться за тумбу, чтобы не упасть.       От учителя раздалось цоканье, и я, почувствовав, как мне резко подурнело, сощурила глаза. — Это вы!..       Попытавшись применить шосен, я поняла, что сейчас мой максимум в оказании первой помощи — это плюнуть на подорожник, ведь кружилось всё вокруг так, будто я решила прокатиться тридцать раз на каждом аттракционе. — На сегодня занятия отменяются. Сегодня можешь спать спокойно, но с завтрашнего дня…       Что там будет с завтрашнего дня я не успела дослушать и, поняв, что на меня не злятся, с чистой совестью отрубилась, чувствуя, как меня подхватывают знакомые руки.