Воздушный змей

***

      Глаза закрывались, и я с трудом сдерживала зевок, смотря, как равномерно горит огонь в очаге. Ночью в кухне было слишком темно и тихо, непривычно, но так спокойно, что я готова была вечно сидеть на засаленном кресле у согревающего огня.       Откинув голову назад, я устало прикрыла глаза, насаждаясь тёплой негой и едва не вздрогнула, обнаружив хорошо замаскированный огонёк чакры за спиной. — Я знаю, что ты здесь, — раздражённо оповестила я, не отрывая глаз.       Раздался громкий хмык, и я услышала тихие шаги, что остановились справа от меня. Он молчал, а я не хотела первой разбивать тишину — незванный гость тут он, не я. Но почувствовав на своей щеке прикосновение, невольно дёрнулась, открывая глаза, Индра невозмутимо убрал руку. — Возишься с уродцем, — констатировал он, равнодушно смотря на мои колени. — Следи за языком! — фыркнула я, притягивая закутанный в плед предмет ближе. — Он же всё слышит! — Наделяешь его человеческими качествами? — криво усмехнулся он.       Я закатила глаза — порой он был невыносим. — Чего ты хочешь? — спросила быстро я. — С чего ты взяла, что я что-то от тебя хочу? — наклонил он голову, смотря на волнующийся огонь. — Ты никогда не делаешь чего-то просто так, — невозмутимо пояснила я, массируя переносицу.       Индра хмыкнул и мягко приземлился в соседнее кресло. — Тебе тяжело, — сказал он зачем-то, не смотря на меня.       Подумав, как я выгляжу сейчас, — растрёпанная, всклокоченная девица, что с трудом сдерживает себя от обморока — я решила не обижаться, потому что мой внешний вид не принимал даже формальных комплиментов, да и для обиды нужны были силы, чтобы потом куда-то гордо уйти. — Верно, — просто ответила я.       На какое-то время настала тишина, и был слышен лишь треск поленьев, да завывание ветра за окном. Яйцо на моих руках вспыхнуло тревожным красным светом, и я, очнувшись, вновь усилила поток чакры, которая тонкой нитью шла к от моих чакроканалов к яйцу.       В какой момент этот хмырь оказался у меня за спиной я не знаю, но, когда мне на плечо опустилась чужая рука, я едва взвизгнула, ограничившись подпрыгиванием на кресле. — Успокойся, — сказал он растерянно, но для моего расшалившегося сердца этого было явно недостаточно. — Что ты тво?.. — просипела я, крепче прижимая взволнованно мигнувшее яйцо.       Договорить не получилось — когда по организму прошлась отрезвляющая, мягкая волна, я едва не застонала от облегчения. Мир как будто разом вернул потерянные краски, зрение стало чётче и ушло давление от глаз и работающего на износ сердца. Я схватилась за руку и переложила её на щёку — в голове разом прояснилась, и я блаженно улыбнулась, так мне было хорошо. — Что ты сделал? — неразборчиво, пьяно и счастливо пробормотала я в его ладонь, категорически отказываясь её отпускать.       Ответил он не сразу, и лишь когда я открыла глаза, направляя на него опьяневший от счастья взгляд, Индра быстро сказал: — Техника. — Ты создал технику? — спросила невнятно я, имея весьма смутную связь с действительностью. — Да.       Мне тут же стало интересно, как он добился воздействия чакры на организм, поинтересоваться о перспективах, но было так лениво и хорошо, что я решила в кое-то веки закрыть рот и нормально поблагодарить человека. Вместо «спасибо» вышло что-то, похожее на «шпашисэфэ», и я не уверена, что была понятой.       Я не уловила момент, когда Индра сел рядом в весьма ограниченное кресло, одной рукой поддерживая меня за плечо, другой посылая тёплые импульсы в тело. Так мы ещё сидели долго, и я, уткнувшись носом в его кимоно, пахнущее дымом, потом и душистой смолой, чувствовала себя в такой безопасности, будто оказалась в кольце рук любимого отца.

***

      Порывы ветра трепали кроны деревьев за спиной, тревожа выбившиеся из пучка пряди. Я сидела на песке и смотрела на лизавшие берег волны, а в голове эхом отзывались чужие слова. Голова заболела сильнее, и я привычно сморщилась, прикладывая засветившуюся зелёным руку к виску.       С каждом годом сны становились чётче и пугающей. Пугающей от самого факта их существования, ведь в них прослеживалась связь, чего я никогда не слышала за всю свою учёбу в университете.       Говорить кому-то о них я здраво остерегалась. Самообследования помогали мало, а учитель мог лишь выявить повышенную активность отделов головного мозгов, что давало и много, и ничего. В нейрохирургии я соображала мало, а в обследование мозга чакрой и того меньше, потому, чтобы не пускать слюни, видя перед лицом радужных единорогов, решила мудро в это не лезть, положившись на старый и древний принцип «Работает — не трожь».       Тем не менее со снами надо было что-то делать. Видеть по ночам весёлые глюки мне не нравилось, ведь глюки эти подозрительно походили на чьи-то воспоминания, что приводило к выводу о придурке, умудрившемся мне их каждую ночь слать. Но поймать за руку у кровати бабку, шепчущую «Ахалай-махалай, Мира засыпай», не получалось, а перевёрнутая вверх дном комната показала, что ни дохлых мышей, ни кукол-вуду здесь не находится.       За недостатком знаний пришлось оставить этот факт. И я бы всё ещё относилась ко снам, как к альтернативе кинотеатра, если бы не каждый чёртов понедельник мне не снился пугающий рёв, странные символы и чья-то мольба-приказ «Вспомни!».       Надо сказать, работало не очень, и мне при звуке этого рыка вспоминалось, лишь как я в пятилетнем возрасте впала в истерику, визжа, как ненормальная, при виде растерявшегося клоуна. Чувства, что я испытывала сейчас, были схожи, но теперь я не могла запустить в обидчика ванильный пломбир и броситься на шею к взрослому с просьбой поскорее разобраться с противным дядькой.       Перед закрытыми глазами снова засветились зелёным чёртовы символы, будто я теперь их когда-нибудь забуду, и теперь я даже не орала, не вздрагивала и не крестилась, лишь изо рта вырвался непонятный скулёж, который тут же прервался, когда мою шею обвили детские ручки. — …Мира! — громко воскликнули мне прямо в ухо. — Наоки, не кричи! — скривилась я, убирая братца подальше от драгоценных перепонок. — Ты опять не откликалась! — обиженно сказал он, поудобнее устраиваясь у меня на руках. — А обещала… — Да-да, с тобой поиграть, — перебила я занудевшего брата. Порой мне казалось, что у него с Тобирамой гораздо больше общего, чем с родной сестрой. — Но я же сижу здесь, с тобой… — Ты не со мной! — возразил Наоки, фыркнув. — Ты опять думала о своих травках!       Я тихо рассмеялась, щёлкнув обиженно стреляющего мальчика по носу. — Прости-прости! — повинилась я. — Ты прав, давай поиграем. Ты же хотел?.. — Запустить воздушного змея! — тут же забыл он об обиде. — Он сох целую вечность!.. — Целых два дня? — Говорю же — вечность! — И как ты смог так долго прождать? — Это потому что я очень терпеливый. Мне так Мураками-сан сказал. — Это когда же? — Когда прикладывал мне комесс… карьес… — Компресс? — Да-да, его! Он сказал, я настоящий мужчина! — Правда? Так и сказал? — Ну, не совсем… Он сказал, что я им скоро стану. Но у меня что-то должно высохнуть… — Молоко на губах? — Как ты узнала?!       Слушая взволнованный щебет Наоки, который говорил, как он получил ранение, вступив в смертоносный бой с «наглым-наглым» сыном кухарки, я расправляла змея и чувствовала, как внутри поднимается что-то очень тёплое и светлое. Как же я его люблю…       На небе скоро засверкал воздушный змей, расправляя крылья, на одном из которых были бережной рукой выведены бабочки. На втором же крыле был нарисован кособокий львёнок, который получил гордое имя Тсуиоши и вызывал у маленького автора непомерное чувство гордости.       Когда мне сделали предложение, от которого нельзя отказаться, я была в полнейшем шоке, но закусить удила успела и выдвинула встречное условие, которое после осмотра Тсуиоши переехало вместе со мной в столицу и до сих пор служило основной причиной моих редких седых волос.       Волшебство учитель, несмотря на своё мастерство и уважение, сотворить не смог, и на Наоки до сих пор висел диагноз «поражение очага чакры», но теперь при постоянных процедурах и присмотре ирьенина, он по крайней мере мог продолжать жить и не бояться не проснуться утром.       Отрывать его от семьи и добровольно вешать себе на шею решением было непростым. Но если бы не это, то он бы не смог дожить и до весны, а я была готова пойти на жертвы. А жертвы были большими.       Несмотря на своё более или менее взрослое мышление и выделенную учителем няню, подменявшую меня в определённые часы, совмещать учёбу у Тсуиоши и возиться с маленьким ребёнком делом было непростым. В первый год на меня свалилось слишком много, и привыкать к разлуке с семьёй и жизни в столице мне пришлось долго, но учитель любезно мне в этом помогал, свалив на меня столько, что, укачивая Наоки, я думала об анатомии и химии, а не о том, как мне хочется уткнуться в мамин передник и зареветь.       Годы шли, Наоки рос так же стремительно, как и мой недосып, и мне всё чаще приходилось жертвовать свободным временем в ущерб ребёнку. Причём жертвы при наличии нянек были абсолютно добровольны — я всё больше превращалась в квочку-наседку с деспотичными наклонностями, которая на каждый чих устраивала панику и укутывала несчастного, как капусту, в десять слоёв.       Наоки же ребёнком был болезненным, покладистым и послушным, искренне смотрел мне в рот и до жути не любил, когда я надолго исчезаю. Он часто болел, быстро уставал и относился с терпимостью святых к моим заскокам, неосознанно привязывая меня к себе так, что я думала о нём практически постоянно в моменты разлуки, выдвигала нянькам громадные списки с требованиями и трещала с терпевшей меня Наной о Наоки столько, что на эту тему у неё быстро выработался рефлекс в виде закатывания глаз.       Я всё прекрасно понимала, но что-то поделать с этим не могла — стоило немного расслабиться и чуть опустить поводок контроля, как с Наоки что-то непременно случалось. То он сломает ногу, то свалится с лихорадкой, то закатит нянькам такую сцену, что те со скандалами идут ко мне. Меня это жутко выматывало, но я, выросшая в гуманистических нравах двадцать первого века, не могла пустить это на самотёк, и вновь всё возвращалось на круги своя.       Вскоре Наоки бежал по берегу, восхищённо лепетал и оборачивал ко мне, чтобы сказать в очередной раз «Мира, посмотри!..»       Я снова и снова кивала, улыбаясь, чтобы, когда он отвернётся, бросить взгляд на змея и вернуться во времена своего детства, когда я была дома, в стране с гордым названием Россия, и всё было хорошо…

***

      Потуже завязав сумку, я со вздохом бросила ту на кровать, со хрустом потягиваясь и зевая. Размяв затёкшие плечи, я села на подоконник, оглядываясь.       Комната, в которой я прожила несколько лет, теперь казалась замершей и пустой. Исчезли и картины, за которые я отчаянно торговалась, всё равно уйдя в минус, и жуткий беспорядок на столе, уборка которого вечно откладывалась на потом, и даже нарисованный берёзовый лес скоро исчезнет тоже — его поглотит белая краска, и он больше не станет усладой для чьих-то глаз.       За окном пели птицы, но открывать его не хотелось. Хотелось задёрнуть шторы, запереть покрепче дверь и остаться тут, сидеть и смотреть на лес, на покосившуюся дверь шкафа, — Наоки пытался играть в нём в прятки — на стул у двери, на котором я часто засыпала, не дойдя на кровати, на старый крепкий стол — сколько же времени я провела за ним! — и на маслянистую лампу на нём, огонёк которой горел всегда так мерно, что невольно меня убаюкивал.       Я сползла на пол и закрыла глаза, вслушиваясь в тишину.       Вспоминалась щербатая улыбка Наны, взрослеющий Наоки и тонкие, часто поджатые, губы учителя. Как я ела карамельные яблоки на площади с хихикающей над нерасторопным слугой Наной, как проводила сложнейшую операцию на сердце и как потом, устав и отключившись на кушетке, слышала одобрительный хмык Тсуиоши и чувствовала мягкость пледа на плечах. Как вела кончиками пальцев по запылившимся корешкам книг в библиотеке, как меняла тряпки на лбу у хныкающего Наоки, как страшно было пробираться мимо охраны поздней ночью и как хорошо и тепло сидеть с шепчущей Наной на крыше и есть тёплый и тающий во рту капустный пирог…       Когда в дверь постучали, я тихо вздохнула, открывая глаза. Пора домой.