Воздушный змей

***

      Дорога до дома вышла тяжёлой — езда на повозке была более выматывающей, нежели быстрое передвижение по деревьям. Не давал расслабиться и Наоки, который впервые на своей сознательной памяти выбирался из столицы и стремился всё рассмотреть, потрогать и пощупать. Контролировать его передвижения, как и сканировать периметр, приходилось постоянно, и меня, разнежившуюся и расслабившуюся в столице, эта задачка заставила попотеть.       Несмотря на все ожидания, поздней ночью встречать на посту нас вышла лишь одна высокая и сгорбившаяся фигура, которая неловко похлопала меня по плечу и поспешила забрать с рук заснувшего Наоки.       Тора привёл нас домой, показал мне мою практически не изменившуюся комнату и, бросив «рад, что ты дома», ушёл к себе досыпать. На расспросы ни у меня, ни у него не хватило сил.       Но следующий день тоже не удовлетворил мою жажду любви и любопытства — стоило мне приготовить завтрак, а Торе — умыться и сесть за стол, как в дом застучал посланник от Буцумы, и мне ничего не оставалось, кроме как бросить грустный взгляд на омлет, кратко проинструктировать Тору на счёт спящего Наоки и умчаться к главе.       Надо сказать, сложилось в традицию, что походы к главе клана не несли мне чего-то хорошего, и Буцума, видимо, решил эту традицию поддержать и, забрав переданные учителем документы, окатил меня тяжёлым сканирующим взглядом и отправил в госпиталь, хотя по прибытии я не сунула носа дальше дома.       Благо, жизнь во дворце меня чему-то научила, и я смогла не скривиться и, покорно склонив голову, уйти в лазарет, сдерживая на языке много интересных слов.       В госпитале же я пока не смогла найти ни одно знакомое лицо, но моя личность, очевидно, вызывала определённый ажиотаж. Работать получалось не очень — стоило мне с головой уйти в решение задачи и попытаться найти противоядие, как кто-то тут же стучал в дверь и с дебильной улыбочкой пытался завести разговор и узнать «как там в столице».       Меня же такое отношение поначалу вгоняло в ступор, — с чего бы такая доброжелательность? — но потом начало вызывать лишь раздражение. Выданный объём работы меньше не становился, как и желающих поинтересоваться о том, как прошла моя дорога до дома, и в какой-то момент я вспылила и нагрубила очередному вошедшему юнцу, громко крикнув на весь коридор, что «Я занята!»       О своей занятости я оповестила достаточно красноречиво, потому до конца дня меня больше никто не беспокоил, что вовсе не помешало мне отвлечься на фуин, забыться и допоздна задержаться с кипой выданных на руки бумажек. В какой-то момент буквы и числа в голове смешались, а моя голова стала такой лёгкой-лёгкой, что задним числом мне подумалось, что было бы неплохо взбодриться райтоном. Впрочем, я тут же подумала, что заслужила небольшой отдых и…       Проснулась я от того, что кто-то осторожно перебирал мои пряди. Мелькнула справедливая мысль, что если бы хотели, то убили бы давно, и я, завозившись, приоткрыла глаза.       Мои зелёные глаза пересеклись с чужими, красными, и я, расслабленно улыбнувшись, хрипло поприветствовала: — Тобирама…       Он тихо хмыкнул, и не думая убирать руку с моей головы. С последней встречи он вытянулся ещё больше, приобретая мужественные и грубые черты, окончательно теряя детскую припухлость. Татуировки на его лице всё ещё цепляли взгляд, но я почти привыкла и теперь могла не пялиться на них весь разговор. Тем не менее я, как и тогда, вытянула руку и ткнула пальцем в тонкую полоску на щеке. Глаз Тобирамы слегка дёрнулся. — Никуда не годится, — посетовала тихо я, всё ещё не проснувшись. — Они нужны для сложных манипуляций с чакрой, и ты это знаешь, — недовольно ответил он. — Но почему именно полоски? Неужели не нашлось рисунка поприятней! — Этот рисунок традиционен, у него есть глубокое значение и… — Бла-бла-бла! — Мира, ты считаешь, что сейчас самое время обсудить нательные рисунки? — Когда как не сейчас? В прошлый раз ты был не очень-то любезен! — Мира…       Его многозначительный тон, как и раздражённое лицо, с которого пропала растерянность, заставили меня засмеяться, и я поспешила встать и притянуть его к себе в объятия, чувствуя запах чернил и ржавого металла. — Я скучала, — оповестила его тихо я.       Вместо ответа он сжал меня сильнее — что-то со временем всё-таки не меняется.       Когда мы разомкнули объятия, и я с теплотой начала оглядывать человека, с которым переписывалась не одну бессонную ночь, он вдруг отвёл взгляд и спросил: — Как добрались?..       Этот вопрос, набивший оскомину благодаря клановым ирьенинам, едва не заставил скривиться, но я взяла себя в руки и смогла ответить нормально. — Хорошо… Правда, Наоки полдороги укачивало, — отвлекшись, начала обеспокоенно кудахтать я. — А ещё он умудрился найти на привале енота, представляешь? Эта выдра облезлая расцарапала ему лицо. Я едва с ума не сошла, когда увидела его с кровавыми подтёками! А ему хоть бы хны. Он ещё часа два просил меня оставить «котёнка», боясь, что он в лесу, бедненький, умрёт. Он совершенно не думает, что я волнуюсь! А если бы…       «А если бы» неожиданно растянулось, и я, забывшись, начала трещать о всех злоключениях, произошедших в пути, и о том, как груб был охранник, и о том, как неудобно читать в трясущейся повозке, и о том, что закреплённый сверху тюк падал так часто, что, если бы не утрамбованные в нём банки с травами, то он улетел бы в воду ещё на первом часу пути.       Тем не менее Тобирама не высказывал неудовольствия и молча смотрел на меня, кивая и хмыкая. Лицо его было расслабленным и выражало ту эмоцию, которая загадочно и вредно влияла на меня, заставляя забывать, что Тобирама вообще-то мне не подружка и не отец и терпеть меня, выслушивая нытьё и жалобы, не обязан. — …твои кимоно были такими большими, что я с трудом запихнула их в повозку! — поделилась я то ли с возмущением, то ли с восхищением. — Я до сих пор переживаю, не помялись ли они. У них ведь такая нежная ткань! А ведь по приезде я не разобрала ни одной сумки, так сильно вымоталась. И Буцума-сама тоже хорош, прекрасно же всё знал и всё равно отправил работать. Неужели нельзя было хоть раз войти в положение?.. — Ты уже встретилась с отцом? — нахмурился вдруг он. — Ну да, — сконфузилась я, беря себя в руки и вспоминая, наконец, кому и про что я на жизнь жалуюсь. — А что?.. — Ничего, — пожал он безразлично плечами. — И он ничего тебе не сказал? — А должен был?.. — с осторожностью и подозрением спросила я. — Нет, — с запозданием ответил он. — Просто я хотел с тобой поприсутствовать.       Мои брови невольно поднялись вверх, со мной… «поприсутствовать»? Изо рта вырвался смешок. — Не переживай, я уже девочка взрослая, — с теплотой и небольшой долей ехидства оповестила его я. — Твой отец, конечно, способен напугать и ёкаев, но я могу гарантировать, что хотя бы не завизжу, выкини он что-нибудь эдакое. — Ты недооцениваешь. — Себя? — Отца и ёкаев. — Ладно! И чем бы ты смог мне помочь? — Как минимум, подхватил бы тебя, вздумав ты в обморок рухнуть. — Вздор! Это мне бы пришлось ловить тебя! — Как скажешь. — Эй, не смей со мной так быстро соглашаться!       Шуточный спор окончательно меня расслабил, и мы с Тобирамой с головой ушли в диалог, забыв и про работу, и про время. Я трещала так, будто меня держали в изоляции месяц, Тобирама не отставал, хотя и был по натуре менее многословлен, своё мнение оформлял более кратко, не распыляясь на ненужные детали, и безумно подкупал меня активным вниманием.       Если бы не Тобирама, напомнивший о времени, я бы, наверное, забыла обо всём. Он помог мне собраться и на моё робкое напоминание о незаполненных бумагах отмахнулся, сказав, что обо всём позаботится. Мне ещё никогда не приходилось слышать, чтобы кто-то на моё сетование о проблемах невозмутимо бросал, что обо всём позаботится, и я в восхищении посмотрела на Тобираму так, что тот, кажется, успел смутиться.       Он взял у меня сумку, будто я не шиноби, и у меня нет рук, и невозмутимо и медленно прошёлся со мной до моего дома, и даже косые взгляд редких соклановцев, которые тут же отводились, не смогли его смутить. — Зайдёшь? — робко спросила я, оглядываясь.       Было тихо. Солнце давно зашло за горизонт, и лишь стрёкот сверчков нарушал тишину. — Может, позже, — невозмутимо ответил он, протягивая мне сумку.       Я осторожно прижала её к себе и улыбнулась. — Наоки давно хочет с тобой встретиться, — как бы между прочим сказала я. — Тогда… я зайду завтра. Можно? — Можно. И принесёшь данго? — Принесу. — Мои любимые? — Твои любимые…

***

      Постепенно жизнь в клане начала утрясаться. Немудрено, но все мои страшные ожидания, включая презрительное отношение коллег и прямой рейс с порога на поле боя, оказались напрасными. Меня никто и не думал трогать — первую половину дня я проводила в госпитале, походя решая возникшие проблемы и завоёвывая уважение среди персонала, — наконец-то пришло время сказать «спасибо» Мураками Озаму, а не «оставьте меня в покое, учитель, я вовсе не глупая, дайте поспать хоть час!» — вторую же половину дня я тратила куда более приятно, находясь либо в компании Торы и Наоки, либо в компании Тобирамы и Наоки, с чем последнему приходилось мириться.       Из всех членов семьи мне удалось увидеться лишь с Торой, так как клан выполнял важный заказ от дайме, в подробности которого меня никто, разумеется, не посвящал. Но по разговорам с братом, устранить неловкость с которым было гораздо тяжелее, чем с Тобирамой, я смутно чувствовала, что ничего уже, как прежде, не будет.       То же самое относилось и к Хашираме, с которым, если честно, встречаться мне не хотелось и вовсе. Слухи о нём доходили и до столицы, и нельзя сказать, что они хвалили его милосердие и добросердечность. Как говорить с ним я представляла слабо, но с лёгкой обидой думала, что разговаривать не придётся и вовсе — в конце концов он уже был важной шишкой, у которой и без меня проблем хватало.       Одно дело Тобирама, которого я несколько лет подкалывала на расстоянии, в виду дальности и безнаказанности подрастеряв большую часть приличий, а другое дело — главный наследник, который очень плотно обвязан обязанностями и обетами и с которым меня связывают лишь парочка детских воспоминаний.       О Хашираме мы по негласному соглашению с Тобирамой не говорили, лишь изредка он жаловался на его оптимизм и наивность, но этого было недостаточно, чтобы сформировать некий образ. Мне слабо представлялось, что та доброта и непосредственность из детства перенеслась и в его взрослую жизнь, учитывая, что включает в себя понятие «шиноби». Само собой, я давно уже решила, что про детскую дружбу можно забыть, хотя и она в какой-то момент смогла бы сыграть мне на руку…       В отношениях с Тобирамой же начинался новый этап, который я назвала «А это мне можно?» — он начал осторожно прощупывать мои границы на прочность, определяя, что ему дозволялась, а что пока нет. Он начал заглядывать в госпиталь в выделенный мне кабинет, спрашивал о работе, кратко рассказывал о себе и отвлекал меня от дел. Я же радостно отвлекалась, потому что никогда трудоголизмом не страдала, и, пользуясь отличной отмазкой «Тобирама же наследник Буцума-сама, как я посмею игнорировать его!», филонила и пинала балду, постоянно напоминая тому, что тут он всегда желанный гость.       Второе дно в моих предложениях Тобирама видел прекрасно, о чём и давал мне знать скептичным хмыком, но всё же приходил. Иногда он даже заглядывал в гости, баловал куксящегося Наоки чем-то вкусным, пожимал руку хитро стреляющему глазками Торе и тут же уходил на буксире в мою комнату, чтобы узнать о моих мыслях на счёт новой формулы или о совершенно безобразном оборудовании в больнице. Правда, наедине нам побыть дома никогда особо не удавалось — нашу идиллию быстро разрывал Наоки, который по-детски ревновал меня к Тобираме и потому совершенно того не терпел.       Разговоры помогали мало — при встрече с Тобирамой Наоки неизменно кривился и хватал меня за ногу так, будто если он исподлобья будет смотреть на парня, захватив в плен мою конечность, то он завизжит и в испуге убежит. — Наоки, ты ведёшь себя глупо, — пыталась вразумить его я. — У меня тоже есть друзья, скоро они появятся и у тебя, и это не значит, что мы перестанем друг друга любить. Ты же вчера очень весело провёл время с Кэтсу? Я же не стала тебя отвлекать и ругать! — Это другое, — бухтел тихо он. — Почему же? — устало вздыхала я. — Мне он не нравится! — заявлял категорично он, и что ты тут сделаешь. — И чем? — Не нравится и всё!       Это детское «И всё!» сначала веселило, а потом медленно, но верно капало на нервы. Теперь каждый мой уход сопровождался сопением и обиженным «К своему Тобираме пошла, да?» Когда Тобирама стал «моим» было не очень понятно, но Наоки всё уже для себя решил, и ничего с этим поделать было нельзя.       Умом я понимала, что ребёнку неуютно и некомфортно в новом окружении, что ему требуется забота и сюси-пуси, которые за шесть лет стали неотъемлимой частью его жизни, что потакающих во всём нянек сменил строгий Тора, смотрящий на ребёнка, как на маленького пришельца, что огромный дворец с позолотой и сад сменила клановая территория, на которой теперь точно не забалуешься, что вечное «можно» превратилось в резкое «нельзя», что даже игры с сестрой и с редко присоединяющейся к веселью Наной меняются на скучные разговоры в компании какого-то беловолосого чудака.       Нужно было просто переждать этот период, во время которого привыкали к окружению и он, и я. Когда-нибудь он успокоится и перестанет капризничать. Ну, а пока…       А пока я шла в расстроенных чувствах по вымощенной тропе после небольшой ссоры с Наоки. Он снова начал плакать, тем самым, едва не доведя до слёз и меня. На душе был раздрай, и казалось, что сегодня против меня настроился весь мир.       Рука крепче сжала стебли, когда я пришла на место. Я аккуратно положила цветы и села прямо на влажную после дождя траву. Взгляд приковало к себе скрывающееся за кронами деревьев солнце, и я с задумчивой улыбкой сказала: — Закат сегодня особенно красив… Правда, мама?