Воздушный змей

***

      Туман вокруг меня сгущается, уплотняясь и приобретая форму и цвет. Миг, и я чувствую усталость в теле, два, и я вижу испещрённые чернилами аккуратные ладони, а поднимая взгляд, я вижу подсвеченную светом воду, грузно падающую с каменной вершины. Запоздало слышится пение птиц, мерный шум и тихое журчание, и мои ноги ощутили, как прохладен бьющий из-под земли ключ.       Правая моя рука порхает над бумагой и, не обращая внимание на лёгкую ломоту, наносит лёгкие мазки, запечетляя величие стихии. Сзади раздаётся лёгкий стук подошвы о камень, и рядом на валун садится тело, жар от которого доходит даже через плотные одежды. — Скоро прибудем, — говорит он равнодушно, и я бросаю на него косой взгляд.       Широкий разворот плеч, волевой подбородок, растрепавшиеся от двух дней пути непослушные пряди и глубокие, будто иноземные глаза, в которых легко можно было увидеть своё отражение, но не тень переживаний владельца. Лишь залёгшие круги под ними доказывали, что он был не столь спокоен, как хотел казаться, и эта деталь почему-то притягивала сильнее, нежели его многочисленные победы или правильные черты лица.       Моё имя донеслось до меня, как из-под толщи воды, и я, отложив кисть, начала разминать уставшие пальцы. — Он меня не выберет, — сказал он вдруг категорично, и мои плечи невольно напряглись. — Возможно, — неопределённо и нарочито расслабленно отозвалась я, оценивая рисунок. Надо добавить блики. — А это важно? — Для меня — да. — А мне же безразлично, — отрезала я, делая слишком резкий мазок и определённо лукавя. — Как считаешь, стоит ли сделать раскидистей иву? — Мне это важно, — повторил он так, что откреститься от неприятного разговора уж точно бы не получилось.       Я вздохнула. — Ладно. Что ты хочешь от меня услышать? — Твои мысли, — обозначил слишком широко он.       Повернувшись, я запнулась, увидев горящие костром глаза. — Это что, допрос? — в раздражении процедила я. — Нет, но разве тебе есть резон лгать? — Нет, но тебе тогда тоже не будет мешать нож, приставленный к шее?       Он не пошевелился, и я цыкнула, понимая, что этот упёртый баран будет стоять до последнего. — Правду, значит, хочешь? — неприятно улыбнулась я. — Хорошо… Мне неприятен и Ашура, и ты в качестве наследника ниншу. Впрочем, меня не прельщает и сам Хагоромо, возомнивший себя мессией, без которой мы, глупые людишки, жили как жуки в банке, не видевшие настоящего мира. Мне не нравится то, что людям даются такие страшные силы, не нравится, что мои внуки не смогут спокойно путешествовать по миру, не боясь встретить сошедшего с ума ублюдка, выдыхающего изо рта огненный шар. Не нравится мне и Хагоромо со своим учением, которое он может засунуть себе в ту дыру, из которой вылез. Не нравится Ашура со своей наивностью и двуличностью — пусть он свою философию прибережёт для простушки Канны. А ты меня раздражаешь своим высокомерием и категоричностью. Либо чёрное, либо белое, либо всё, либо ничего. Ты не можешь вовремя остановиться и засунуть в задницу свою гордыню, о великий мастер ниншу. Все ведь должны быть такими, как ты. Ведь только умение крошить камни и ломать кости определяет настоящего человека, а остальные годны лишь на то, чтобы внимать откровениям инопланетных небожителей и смотреть им в рот. Потомки великих, аристократы, сливки общества… Да вы ничего не знаете также, как и мы! И смеете учить жизни, будто бы вам открылась непреложная ис!..       Меня бесцеремонно заткнули, и я протестующе замычала, застучав по чужой спине. Напоследок укусив нижнюю губу, Индра отодвинулся, и я ошалевши на него посмотрела, не совсем понимая, что тут следует предпринять. — Ещё раз так сделаешь и не досчитаешься пары зубов, — предупредила настороженно его я. — В следующий раз мне стоит предупредить? — Да… Нет! Перестань! Что в моих словах послужило сигналом для таких действий? — Ты не сказала, что я тебе не нравлюсь, — пояснил спокойно он. — Лишь «раздражаю». — И это всё, что ты услышал? — обречённо спросила я, потирая глаза.       Индра тут же нахмурился. — Твоё отношение к ниншу понятно… В перспективе оно представляет угрозу, но обычные люди имеют ограничения и не могут достичь того же мастерства, каким владею я или отец. Именно поэтому миру нужны Ооцуцуки, чтобы держать их под контролем и не допустить уничтожения рас…       Затыкать таким образом людей была даже удобнее, чем перебивать и что-то доказывать. С Индрой, что и сказать, я была категорически не согласна, но спорить прямо сейчас до жути не хотелось.       Почему-то сейчас, когда инициатором выступила я, Индра напрягся так, будто сражался с армией, и застыл столбом. По-хорошему надо было отстраниться, но осознание того, что целую я не абы кого, а эту вечно невозмутимую глыбу льда, красивее которого был лишь мой отец в молодости, начисто снесло все тормоза.       Впрочем, отсутствие хоть какой-то реакции вернуло рассудок, и я, решившись, чуть приоткрыла глаза, чтобы в шоке вздрогнуть и отстраниться — зачем было активировать шаринган?! Но меня сдавили и вернули обратно, и я, издав задушенный смешок, вновь вернулась к процессу.       Губы всё ещё горели огнём, а в руках ощущался шёлк волос, когда всё рассыпалось туманом, и мир вновь начал меняться.       Вот вокруг появляются вспышки света, с неба начинают падать снежные хлопья, а изо рта вырываться тяжёлое дыхание и облака пара. Ноги вязнут в сугробах, рука беспомощно зажимает распускающуюся красным рану, будто брызгами кисточки оставляя на снегу алые капли. Вокруг так незнакомо, непонятно и страшно-страшно, что я давно перестала смахивать слёзы. Рука не зажигается привычным зелёным, а внутри не ощущается тёплый греющий шар, и кажется, что я потеряла что-то безмерно важное, нужное, необходимое.       Во рту плещется кровь, а странные деревья всё не хотят расступаться. Ноги занемели, а на ресницах блестит иней, и я чувствую, как медленно расползается в груди холод. Рука оставляет красный развод на чуднОй белой коре, и я падаю в снег, наблюдая, как равнодушно опускаются с неба снежинки.       Туман, словно живое существо, приходит в движение и поглощает всё. И странные ветвистые деревья, и тающие на лице снежинки, и даже холод внутри отступает, и не остаётся больше ничего. Ничего, лишь корявые символы, будто обрывки мысли, проступают и светятся всё сильней и сильней, своим огнём жадно сжирая мои мысли и мольбы.

***

      Грудь быстро-быстро вздымается, повинуясь трепещущему сердцу, которое цепко держит в своих лапах страх. В ногах смятой тряпкой болтается одеяло, а на ладонях остались полумесяцы от поломанных ногтей. Я сажусь в кровати и осторожно прикладываю руку к груди.       В углах комнаты пляшут тени, и я на мгновенье становлюсь той восьмилетней девочкой, что так боится того, что прячется в темноте. Наваждение проходит быстро, и я дрожащей рукой беру кисть, сажусь за стол и рваными движениями вывожу символы.       Рука будто знает то, что мне недоступно, и я не вырвала ни одного листа, пока тетрадь не заполнилась чёрными и широкими мазками.       На столе горела лампада, разгоняя мрак и отбрасывая на стены причудливые тени.       За окном занимался рассвет.

***

      Я выпивала вторую чашку бодрящего настоя, чувствуя, как нервно дёргается глаз. С каждым днём мне всё больше хотелось наорать на всех, оттаскать кого-то за волосы и повыдёргивать свои, чтобы меня отвели в уютную комнату с мягкими стенами, напичкали волшебными лекарствами, и я смогла бы в кои-то веки выспаться. Останавливало одно — этот мир наличие психлечебниц не предполагал, а местные решали проблемы тут куда проще — кунай здесь был волшебной панацеей от всего, и от различных видов расстройств в том числе.       Отрабатывала свою смену я с трудом — веки тянуло силой гравитации вниз, и даже райтона и стимуляций чакрой надолго не хватало. Впрочем, я сохраняла хотя бы видимость порядка — убрать круги под глазами и общую истощённость я могла легко, правда, управлять работой внутренних органов с той же лёгкостью не получалось, и я грозилась заработать себе проблемы с сердцем.       Рядом сладко причмокнул во сне Наоки — вот уж кто точно проблем со сном не имел — и перевернулся на другой бок, опять скидывая одеяло. Закатив глаза, я накрыла его тканью ещё раз, подоткнув края так, чтобы оно продержалось хоть на полчаса дольше. Он нахмурил брови во сне, но не проснулся.       Погладив его по голове, я вернулась на место, возвращаясь к заполнению проклятущих бумаг. Время клонилось к полудню, и вскоре в госпитале настал ожидаемый переполох. Переговаривающихся спешно врачей и топот в коридоре не заметить было трудно, но я решила не высовываться столько, сколько смогу. Но такую звезду, как я, забыть было трудно, и меня быстро нашли и потребовали в операционную. Оставив новенького присматривать за Наоки, я нацепила перчатки, хорошенько шарахнула себя райтоном и под обалделым взглядом парня и со вздыбленными волосами пошла окунаться в привычную рутину, где нужно было резать, сращивать, удалять и мешать.       Вернувшийся отряд был, что и сказать, хорошо потрёпан, но основное лечение было завершено ещё в лагере. Мне оставалось лишь недовольно цокать, осматривая чужой труд, и почти всегда переделывать его, сращивая кости и убирая токсины из крови.       Соклановцы смотрели на меня с осторожностью, но не возражали и смиренно выполняли все мои команды. Но всё спокойно продолжаться, конечно, не могло — ещё во дворце дайме сложилось, что обязательно находился хотя бы один отбитый, который ставил под сомнение мои знания и моё появление в госпитале расценивал, как проявление такого явления как «насосала».       Хоть убейте, но мне в голову не могло прийти, что какая-то хитрая соблазнительница, водя наманикюренным пальчиком по мужской груди, скажет что-то вроде: «Зай, а ты знаешь, я ведь так хочу копаться в чужих внутренностях и проводить романтические вечера, заполняя тонны бумаг…» Может, внешность моя и располагала, но стоило мне открыть рот, как все вопросы по этому поводу обычно отпадали. Но этот тип оказался довольно настойчивым. — Мне нет дела до того, что вы думаете! — возмущался громко он. — Я требую специалиста, которому могу доверить здоровье, а не член! — Если это было предложение, то оно меня не прельщает, — цедила я, скрестив руки на груди. — Я настоятельно советую Вам успокоиться и пройти осмотр. Ежели Вы против, то пишите отказную и потом не доставайте врачей постоянными болями. — Разве я говорил, что против осмотра? — чуть успокоился он, ухмыльнувшись. — Только я не вижу здесь врачей. Кто будет его проводить? — Оскорблениями Вы ничего не добьётесь, — устало выдавила я. Теперь я была готова проторчать здесь ещё с полчаса с писаниной, объясняющей, почему я проигнорировала пациента, чтобы потом не обнаружить в один прекрасный день на себя докладную. — Либо проходите осмотр, либо уходите, Вы тут не одни. — Тупоголовая блядь, если ты сейчас же… — Ясуши-сан?       Мужчина вздрогнул, резко оборачиваясь к двери, я вздохнула и с раздражением процедила: — Я же сказала, никому без разрешения не входить!       Повернувшись, я посмотрела на замершего, как столб, в дверном проёме мужчину. Он никак не пояснил своё появление и молча пялился на меня так, будто я при нём с небес спустилась. Брови невольно поднялись, — ещё один блаженный — и я, чувствуя, как поднимается внутри волна раздражения, повернулась к замершему, как кролик перед удавом, наглому мужику. — Слушайте сюда, я терпеть здесь Ваши выкрутасы не собираюсь, — процедила я, одним взбешённым взглядом давая понять, как я зла. — Хотите выпустить пар, найдите себе полигон и выпустите свои нереализованные сексуальные желания там, а в госпиталь с этим дерьмом не суйтесь. Если я ещё раз услышу от Вас в адрес сотрудников нечто подобное, то сделаю в Вашей карте соответствующую пометку, и после операции Вы обнаружите в зашитом животе совершенно случайно забытый нож. А теперь валите домой и не смейте подходить ко мне с жалобами в пояснице.       Я ожидала услышать в ответ поток солдатских интересных словечек и приготовилась противостоять давлению ки, но он молча кивнул, извинился и под моим ошалевшим взглядом вышел за дверь. — А Вы чего застыли? — будучи крайне удивлённой, но ещё не подрастерявшей запала с претензией сказала я. — Можно было бы и догадаться дверь закрыть!       Мужчина вздрогнул и, чуть не запутавшись в ногах, спешно выполнил указанное и снова посмотрел на меня непонятным взглядом. Да, видно, его сильно шарахнуло головой. — Садитесь, — коротко кивнула на кушетку я, подходя к полке с травами и заранее прикидывая, что подойдёт для той или иной черепно-мозговой травмы. — Были ли ранения? Какого характера? Какая область была задета и чувствуете ли вы сейчас дискомфорт и боли?       Когда пауза затянулась, я посмотрела на мужчину мрачным взглядом, и только под ним он выдавил: — Да так, пустяки… — Я не просила классифицировать раны по признаку «вижу ками» или «пустяки, пока не вижу», — съязвила я. — Давайте я сама это решу. Начнём сначала. Назовите, где были получены ранения?       Помявшись, мужчина таки открыл рот, и я теперь была не удивлена, что мне он показался то ли странным, то ли пришибленным. Получить столько ран и остаться в живых мог либо тотальный неудачник, либо великий баловень судьбы, лезущий на рожон. К какому типу относился этот экземпляр выяснять не хотелось, но стоило привыкать к нему уже сейчас, ведь с такой кармой тот наверняка здесь пропишется надолго.       Приложив к его лбу святящуюся шосеном руку и заставив мужчину напрячься, — ещё бы, наверняка я создавала не лучшее впечатление — я с удивлением подняла брови, не открывая глаз. — Кто Вас лечил? — тут же спросила я. — Работа крайне аккуратная. Хотя сращивание ведь велось на поле боя? Обычно такая скорость изнашивает организм. Да, точно, я пропишу Вам курс витаминов… — Ха-ха, я лечу себя сам, — неловко посмеявшись, сказал он, заставляя меня открыть глаза и убрать руки.       Что-то всё-таки было знакомое в его лице, хотя мужчина внешностью обладал запоминающейся, и я бы точно смогла бы его вспомнить. Подумав, я всё-таки не решилась задать вопрос, а то сочтёт меня за чокнутую… — Тогда что Вы делали на поле боя? — резонно спросила я. — Если не врёте, то Ваши навыки могут спасти множество жизней в тылу. — Думаю, я просто более полезен на передовой, — глупо улыбнулся он, завороженно смотря на меня. — Глупости, — нахмурилась я. — Бить рожи может каждый, а вот лечить… Как Ваше имя? Я поинтересуюсь Вашей ситуацией у главного врача. Он проведёт Вам проверку и, если всё так, как Вы говорите, то Вас точно возьмут… — О нет-нет, не стоит! — замахал руками он, всё ещё глупо улыбаясь. — Я уже прошёл достаточно проверок. — Вы что, издеваетесь надо мной? — нахмурилась грозно я. — Нет, нет, что Вы, как я могу! Мне просто… любопытно. — Любопытно? — Любопытно, кто победил в нашем споре… Помнишь?       Через пару мгновений в меня ударило осознание, а мои брови превратились в два полумесяца, взгляд бегал по лицу собеседника, находя всё больше знакомых черт. — Хаширама?.. — выдохнула я, совершенно смешавшись. — Мира, — осторожно улыбнулся он, и я задумалась, будет ли уместно его обнять и не засчитает ли он это за оскорбление.       Но дилемму решил сам Хаширама, робко дёрнув меня за рукав и подтягивая к себе. Поняв его намерения, я засмеялась, устраивая подбородок на чужом плече. — Как ты вырос… Раздался в плечах так, что теперь я точно буду попадать в тебя шишками, — в растерянности сказала я первое, что в голову пришло. Лучше бы смолчала. — А ты отрастила такие длинные волосы, что с тобой в прятках я буду выигрывать всегда, — сказал он такую же чушь, заставляя меня не эстетично хрюкнуть. — Как я по этому скучал, — мечтательно сказал он, всё ещё не разнимая объятий. — По чему? — Твой смех самый красивый…       Как назло, я посчитала это весёлым и хрюкнула снова, стукнула его по плечу, и всё повторилось с начала. Хаширама захохотал в ответ, и его погрубевший хриплый смех послал по телу стаю приятных мурашек.       Я молча улыбнулась, чувствуя, как уходит между нами напряжение и как разбивается выстроенный в голове образ неприступного и серьёзного наследника клана.