BatIM: Dreams Come to Life

Я не знаю, как добрался до него и сколько времени это заняло. Я не знаю, ехал ли я на метро или бежал всю дорогу. Я не запыхался, когда дошёл до него, но я был весь мокрый от пота, то ли от страха, то ли от жары, я не мог точно сказать. Я не знаю. Я просто знаю, что был дома. И я ворвался в тёмную квартиру. И я не слышал ни тишину, ни звука моих тяжёлых ног, топающих по деревянному полу, а слышал только своё сердце, прогоняющее кровь через моё тело, стучащее в ушах. Я ворвался в свою комнату. Мой призрачный дед лежал, как всегда, на спине, в свете уличного фонаря он казался очень бледным, одни кожа да кости. Я обошёл кровать и подошёл, чтобы посмотреть на рисунки. Они были такими, какими я их оставил, разбросанными по полу, когда я лихорадочно перебирал их, замечая изменения, чувствуя тревогу. Я опустился на колени, чтобы собрать их. Но как только я это сделал, во мне снова начал пульсировать страх. Они были пустыми. Все листы на полу были пустыми. Я перевернул их, осмотрел с обеих сторон. Просто чистая белая бумага. Я в ужасе поднял голову. Тогда я и увидел это. Дорожка из чернил тянулась по краю одеяла, по длинным рукавам ночной рубашки деда, вверх по шее, направляясь ко рту. Как вены, или как река крови, только поднимающаяся вверх. В его сторону. Пальцы. Тянущиеся к нему. — Нет! — закричал я. Я подскочил к деду и встряхнул его. Подтянул его в сидячее положение. Его глаза широко раскрылись, и он начал метаться, цепляясь за мои руки, держащие его. Он кричал от ужаса или от боли. Или и от того и от другого. — Всё хорошо, всё хорошо! — сказал я, но он не переставал двигаться, и это было нехорошо. Он всё ещё был покрыт чернилами. Я протянул руку, пытаясь стереть чернила с его шеи своей рукой, но он схватил меня за запястье и сильно оттолкнул, сильнее, чем мог бы толкнуть человек его возраста. Я упал на спину. — Какого чёрта! — каким-то образом мама оказалась в комнате, на кровати, и потянулась к своему отцу. — Papa! — Она крепко, но нежно обхватила его лицо руками. — Papa, wszystko w porządku! Я мог только наблюдать, слегка задыхаясь, как старик наконец успокоился и посмотрел в глаза моей мамы. Он медленно протянул руку и обхватил её лицо, так что они оба прижались друг к другу. — Irena, — мягко сказал он. — Tak, Papa, tak, — сказала она. — Irena. Затем он медленно улыбнулся. И кивнул. Он посмотрел на меня. — Бадди. Я улыбнулся в ответ, потирая запястье там, где он схватил его. — Да, — сказал я. Он снова кивнул. — Всё в порядке, — наконец перешла мама с польского. Она посмотрела на меня. — Что произошло? Тогда я увидел чернила на щеке деда. — Чернила, — сказал я, подходя. — Нам нужно смыть чернила. Она увидела их и посмотрела на свою руку. На ней тоже были чернила после того, как она схватила его, а затем положила её ему на лицо. — Какого чёрта… — тихо повторила она. Она снова посмотрела на деда, и тогда я понял, что она это увидела: чернила, бегущие по простыне, по его руке, по рукаву рубашки, по шее. — Что всё это значит, Бадди? — Я всё объясню, когда мы смоем их с него. Давай снимем эту ночную рубашку. — Я показал деду, чтобы он поднял руки. Она кивнула и объяснила ему, что мы делаем. Намного легче общаться с ним, когда умеешь общаться с ним. Мы сняли ночную рубашку, и, конечно же, чернила просочились под неё, оставив тонкую дорожку из чернил от его шеи до самых пальцев. Я взял его за предплечье и посмотрел на них, на блестящую, живую черноту. Я потёр большим пальцем и размазал их. Было хорошо. Я взял ночную рубашку, так как она была испорчена, и начал оттирать руку. — Бадди, не надо, — сказала мама. Но я не слушал, потому что это не имело смысла. У нас не было времени. Мы должны были смыть все чернила. Всё это. Нельзя было терять время. — Принеси влажную тряпку, мам, — сказал я, продолжая оттирать. — Бадди, стой! Она взяла меня за плечо. Я посмотрел на неё в замешательстве. Она посмотрела на меня, затем на руку. Я остановился. И я тоже посмотрел на его руку. Чернила отошли, но под ними обнаружилось ещё больше чернил. Числа. Татуировка. Когда мы узнали, что папа умер, мама сказала мне об этом только вечером. Я не знал, что она провела весь день, просто живя своей жизнью, выполняя свою работу, свои обязанности, заботясь обо мне, с этим тяжёлым грузом на сердце. Что к нашей двери подошёл человек в форме. Что он сразу перешёл к делу. Что он сказал ей правду. Она сказала мне это ночью в постели, чтобы я чувствовал себя лучше, когда она уложила меня, легла рядом и погладила меня по волосам. Потому что она хотела, чтобы я был готов к грусти. Но не всегда можно подготовиться к грусти. Тебе просто приходится жить с этим. Я вспомнил это сейчас, сидя с ней, часы тикали на стене, мои плечи были тяжёлыми, спина болела после того, как я стёр все чернила с деда. Под единственной лампочкой над кухонным столом тени на лице мамы делали её намного старше, чем на самом деле, и очень уставшей. Я подумал, что если бы было зеркало, то я бы увидел то же самое и у себя. Казалось, что лето длилось целую жизнь, а может быть, так оно и было. Я не знаю. Я не уверен, что время работает так, как я всегда думал. — Почему ты мне не сказала? — наконец сказал я. — Мне очень много нужно было рассказать, а у тебя была новая работа, и я никогда тебя не видела. И у меня тоже была работа. А потом вы двое, кажется, сблизились, да и какой в этом смысл? — сказала она. Я заметил, что её длинная, извилистая фраза отражает мои длинные, извилистые мысли. Я пришёл к этому честно, полагаю. — Начни с начала. Начни с начала. Как будто есть такая вещь. Нет никакого начала. Есть только момент, который придаёт последующим моментам значение. Мама покачала головой, потому что понимала это. — Знаешь, сколько раз я пыталась понять, с чего всё началось? — Она вздохнула. — О, Бадди. Это так грустно. Я наклонился и взял её за руку. — Всё в порядке, я могу справиться с грустью. — Твой папа хотел приехать сюда. Ему нужна была возможность. Этого хотели многие. Я поехала с ним и взяла тебя, этот маленький комочек в моих руках, потому что он был моим мужем. Потому что он заставил меня поверить в приключение. Я хотела, чтобы твой дедушка поехал с нами. Но у него была его работа, его ученики. — Он был учителем? — спросил я. — Ты ещё не понял? — улыбнулась она. — Искусство… Она кивнула. — Потом… потом, когда там стало становится страшно, я умоляла его приехать, я умоляла его. Он был моей единственной оставшейся семьёй, и я думала, что он нуждается во мне так же, как я нуждалась в нём. Но он отказался. Он не приехал. Он должен был остаться для своего общества, сказал он. Но он прислал нам свою коллекцию картин. Которую он хотел защитить, не себя. — Она выглядела злой, грустной и всё ещё очень уставшей. — Я не понимаю. Потому что они что-то стоят? Что такого важного в этих картинах? — Я посмотрел на ту, что висела прямо под часами, на позолоченную раму, на яркий абстрактный орнамент. — Для него искусство — это больше, чем просто красивая картина. Это история. Это… — Душа, — сказал я, вспоминая теперь. — Да. Немцы вторглись, и они забирали всё. Он никого не бросал, но не хотел, чтобы добрались до его работ. Я была так зла на него тогда, но теперь понимаю. Когда я услышала о том, что там произошло, когда я услышала обо всём, что было разрушено… Он был прав, что прислал своё искусство. Но я никогда не смогу простить его за то, что он не послал самого себя. — Её глаза были затуманены слезами. — Я понимаю. — Я взял её руку в свою. — Потом он исчез. И больше я о нём ничего не слышала. — Она посмотрела на стол, низко склонив голову. — Я оплакивала твоего отца, я заботилась о тебе, я работала, чтобы поддерживать нас, и эти картины преследовали меня. Я была зла и думала, что он мёртв, и мне было больно. Поэтому я и не пыталась узнавать больше. — Слеза упала на запятнанную деревянную столешницу. Прямо посередине кольца, сделанного из сырого стекла. — Всё это имеет смысл, мама, — сказал я. Я не привык успокаивать её. Быть тем, кто утешает. Я всегда хотел заботиться о ней, но это было зарабатывание денег, и чтобы ей не нужно было работать так много. Заботится о её печали, её страхах — это было то, к чему я не был так готов. Это было трудно. У меня защемило в горле. — Ты не должна чувствовать себя плохо. — Я говорю себе это. Но я делаю это. Потому что я должна. Она сжала мою руку и посмотрела на меня. — Когда война закончилась, брат твоего отца искал семью. Потому что именно так поступают хорошие дети. Он очень много узнал. Что они сделали, куда послали таких людей, как мы. Подобные ужасные вещи. Мне очень стыдно. Он нашёл дедушку. Семья в городке неподалёку от лагеря, где он был заключён, заботилась о нём. Семья, но не его семья. Не я. — Она резко вздохнула и быстро потёрла щёки. — Твой дядя помог мне привезти его сюда. А остальное ты знаешь. — Мама, ты должна рассказывать мне такое, — сказал я. — Как будто ты рассказываешь мне о своей работе? Как будто у вас с дедушкой нет своих секретных проектов? — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Это совсем другое, и ты это знаешь, — сказал я. Теперь я взял обе её руки в свои. — О, Бадди, мне так стыдно. Но ты должен учиться на моих ошибках. Ты должен бороться за людей, которых любишь. Хорошо? — Да. — Конечно я буду. Я всегда буду бороться за неё, за деда. В тот момент было очень легко дать это обещание ей, самому себе. Это казалось таким очевидным. Настолько понятным, что, конечно, это было необходимо. Я понятия не имел, что уже через двадцать четыре часа это обещание будет проверено. И снова я не знал, как попал туда, куда направлялся. Но теперь не из-за полного страха или паники, а из-за того, что никогда раньше не чувствовал себя настолько подавленным. Мне столько всего рассказали за такой короткий промежуток времени. Я столько всего пережил. Мои глаза были широко открыты для вещей, которые я даже не мог себе представить, и моя собственная вина и растерянность сильно давили на меня. Я добрался до Ист-Ривер, осознав две вещи: я так ужасно оценивал своего деда, и, в конце концов, оказалось, что я ничего не знаю ни о нём, ни о своей собственной семье. И что я также ничего не знаю о Мистере Дрю, так как же я мог понять его мотивы, что происходит на работе? Мне нужно было знать его историю. У всех есть своя история. Даже если она выдумана. Я бросил пакет с бумагами, ручкой, бутылкой с чернилами, тряпками и ночной рубашкой моего деда в чёрную воду передо мной. Он на мгновение качнулся, а затем медленно затонул. От этого мне стало не по себе. Стало только ещё более неспокойно. Вода была похожа на чернила.