BatIM: Dreams Come to Life

Я совсем не чувствовал, что мне хочется идти на вечеринку. Это было всё, чего я с нетерпением ждал последние несколько недель, а теперь это стало как тёмная туча в солнечный день. Я почти надеялся, что со всем этим хаосом в студии её отменят, но студия открылась спустя два дня, и все вернулись к работе, как будто ничего не произошло. Конечно, для большинства людей это не было таким уж большим событием, два выходных дня, небольшой отпуск. Но что испытали мы с Дот? Что мы увидели? Возвращаться в здание было страшно. Я был не в том положении, чтобы уйти — я должен был продолжать зарабатывать деньги для своей семьи. Но я также знал, что мне надоело расследовать вещи в тёмных углах. Я опустил голову и ушёл, пока не стемнело. Сосредотачиваясь на своей работе. И если Мистер Дрю посчитал, что для нас всех было достаточно безопасно вернуться внутрь, что ж, я доверял ему. Всё ещё. По большей части. В вестибюле Мистер Дрю произнёс небольшую ободряющую речь. — Я знаю, что это были трудные несколько дней, но мы снова открылись, и работа продолжается! Пусть это будет уроком для всех, кто думает, что может мешать нашей студии! — Он от души рассмеялся, и все зааплодировали, а я переглянулся с Дот. Она направилась ко мне, когда толпа стала расходиться. — Привет, — сказала она. — Как у тебя дела? Я не мог посмотреть ей в глаза. Я не хотел ни о чём говорить, я просто хотел сделать вид, будто ничего из этого не произошло. Нужно было сосредоточиться на реальной жизни. С меня хватит монстров. — Мне пора на работу, — сказал я и протиснулся мимо неё. Она не стала догонять меня. Дот на самом деле не гонялась за людьми. Забавно, что я сижу здесь и пишу это, надеясь найти её. Вечеринка была в пятницу, и с приближением этого дня у меня в голове собирались грозовые тучи. Музыкальный Отдел всё ещё был закрыт, и никто ничего не слышал о Сэмми. Мы с Дот даже не говорили о той ночи, потому что я избегал её. Не думаю, что она понимала почему. Я имею в виду, почему она должна была это понять? Ну, она, наверное, думала, что я всё ещё боюсь ужасного существа в темноте, того случая со скрипачкой. И я боялся. Но я не мог рассказать ей другую часть. Что я всё ещё обдумываю всё, что сказала мне мама. О том, что случилось с дедом во время войны. К слову, дед выглядел довольно хорошо. Совершенно не тронутый чернилами. Я думаю, после всего, что он пережил, странная ночь, подобная той, что была у нас, была на самом деле не такой уж большой проблемой. Он снова вернулся к прежнему себе и только расстроился, что я выбросил рисунки и чернила. Он хотел, чтобы я больше практиковался. Но я сказал ему, что не могу. Не сейчас. Может быть, никогда, говорила часть меня. Утром, в день вечеринки, я первым делом сел на кровать, держа в руках сумку с костюмом. Я никогда раньше не чувствовал такой тяжести. Настолько отяжелённым. От… чего, я не знал. Просто у меня было предчувствие, что эта ночь не пройдёт гладко. Мне хотелось верить в Мистера Дрю, но чем больше я узнавал, тем сложнее это было, и от этого я чувствовал себя глупо. Но потом я подумал о всех остальных в студии, кто, казалось, доверял ему, верил в него. Я не знал, что думать. — Грустишь? — спросил дед, сидя рядом со мной. Я даже не знал, что он был здесь. — Устал. Он кивнул. — Да, — сказал он. Я мог сказать, что он смотрел на меня, но я не хотел поворачивать голову. Он взял меня за руку и сказал: — Бадди. Твоё сердце хорошее. Твоя душа хорошая. Это хорошо. Я наконец посмотрел на него, в эти глаза, которые когда-то пугали меня, а теперь казались тёплыми и вдумчивыми. Мне хотелось поговорить с ним должным образом. Я понимал, что у меня не было времени учить язык. Но я слышал его. Я хотел сказать ему, что не был уверен. Я не был уверен больше ни в чём. Что мир сбивает меня с толку и пугает меня. Но я не знал, как ему это выразить. — Дед, прости меня, — сказал я вместо этого. Он посмотрел на меня немного озадаченно. — Прости? — Он покачал головой. — Нет, не стоит извиняться. — Нет, мне нужно. Я злился на то, что ты здесь, я злился на искусство, я не понимал. Дед повернулся и посмотрел на картину внизу у кровати. Я понятия не имел, есть ли для него в моих словах хоть какой-то смысл. — Злость — это нормально, — сказал он. Разве? Я не был в этом уверен. Не чувствовал это нормальным, это точно. — Злость может вдохновить человека. Может создать изменения. Может создать искусство. — Он протянул руку и коснулся картины только кончиками пальцев, но я был потрясён. Кто вообще прикасался к картинам? — Страсть. Я кивнул. Я не был уверен, к чему он клонит, но мне нужно было слушать. Мне нужно было то, что он говорил. — Слишком много злости… — он легонько толкнул холст, всё ещё только кончиками пальцев. Краска треснула, и холст отодвинулся, как потайная дверь. В картине была дыра. Я уставился. Как он узнал, что она была там? Погодите-ка. Если только… — Ты… это твоя картина? Ты её нарисовал? — спросил я. Дед кивнул. Он пристально посмотрел на дыру. Он сжал кулак и медленно пронёс его внутрь. Он идеально подошёл. — Ненависть, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Я не знаю, как мне удалось понять его после всего этого времени. Но я понял. Это была его картина, он её создал. Что-то очень разозлило его. Он пытался уничтожить её. Дед опять улыбнулся мне и снова повернулся к картине, осторожно вытаскивая руку. Он аккуратно взял край разорванного холста двумя пальцами и медленно вернул оторвавшуюся часть на место. — Злость вдохновляет. Ненависть разрушает. Любовь исправляет.- Тут он широко улыбнулся. — Хороший урок, — чуть ли не смеясь сказал он. Я тоже не мог удержаться от смеха, видя его таким, самосознательным. Интересно, на что были похожи его мысли; были ли похожи они на мои? Повсюду и запутанные? Комментирующие всё подряд? Может быть, они были такими, а теперь стали спокойными? Он взял мою руку и похлопал по ней. — С тобой всё хорошо. Что, я не думаю, было правдой. Но, может быть, так оно будет. Может быть, со мной всё будет хорошо. Дед ещё раз улыбнулся мне и похлопал по руке, прежде чем отпустить её. Он встал, бросил на меня последний взгляд и, удовлетворённо кивнув, вышел из комнаты. Прощаться тяжело. Особенно, когда не знаешь, когда увидишься снова. Если вообще когда-нибудь увидишься. Прощаться с папой было невозможно, как будто я выдавливал из себя слова. Держась за его руку, потому что отпускать её было слишком тяжело. Но теперь я знаю кое-что похуже. Не попрощаться совсем.