persephone

Сок гранта — кровь. Течет-течет-течет. Каплями тяжелыми, багровыми, липкими. Оставляет следы, словно неровные цепи, цепи истощенные, но до безумия звонкие. Гранат раскалывается на зерна рубина, его темные раны пестрят. Сок стекает медленно, печально и сладко. Плод умирает в чужих руках. Отдает жизнь, погребальными мазками выкрашивая пальцы, ладони, запястья. Сильные руки в густой крови, в гранате. Течет-течет-течет. По губам. Тонким, растянутым в улыбке, бледным, совершенным, такие приятно кусать. Остаются следы, словно птичьи лапки. Красный цвет совершенен на белом. Хочется дотронуться, размазать по лицу, по шее, по телу. Все превратить в поток алых рек. Течет-течет-течет. Стикс* была алой, топила в себе, утягивая на дно. Идия мечтает быть Стиксом. И топить в себе. Молчание томное и трепетное. Молью с прозрачными крыльями вьется между ними, ласково подлетая к плечу. Снова встреча в мире вне. Снова беседа. Все снова. Они общаются долго, искренне. Сильвер наслаждается фруктом, который был ему даром. Идия наслаждается Сильвером, который был ему проклятьем. — Вкусно, — голос серебряный, как и имя. Раздается кимвалой** в сумраке, в темноте без входа и выхода. — Я редко их ем. Не думал, что гранат — это настолько вкусно. Лаконично без лишнего шума. Каждое слово, каждый призрачный отзвук — уже повод умереть. Идия вслушивается с волнительной обреченностью, ощущая как близко к горлу подступает вязкий ком восхищения. Его тошнит от чужой красоты, что проникает под пленку кожи, живет в венах, течет по жилам. Заполняет собой все. Сильвер не знает о том, что у мальчишки Шрауда вместо сердца — сгнившие корни терновника, которые чертовски хотят пить. Жажда извечна и нескончаема. Пить без мыслей. Пить светлый взгляд сизых глаз. Мягкую улыбку, доброта которой колет серебряным лезвием меж ребер. Пить, зарываясь худыми костяшками пальцев в волосы, которые жемчуг. Пить, изнывая от вожделения. Как же хочется пить. — Я, я… как бы, рад… что тебе нравится. Жалкий и ничтожный Идия говорит ничтожные и жалкие вещи. Стоит ли вообще отвечать совершенству? Что даст такой глупый ответ? Очевидно же, что рад. Насколько может быть рад живой мертвец. Мертвецы не должны разговаривать с прекрасным. Идия должен молчать подле Сильвера. Не должен быть вообще рядом. Но случай свел их — глупая ошибка в полотне мироздания. Недопонимание, неловкость, мальчишечья глупость. И они заговорили. Зачем-зачем-зачем. Смысла в жизни нет. Смысла нет ни в чем. Весь смысл и все сути ушли в чужой взор — упоительно глубокий, высокий, как небо. Смысл кончился еще в тот миг, когда лишенный ума Шрауд забыл уйти. Показать худую спину, на которой смыкаются кривые ребра. Забыл уйти и забыл забыть. Сильвер не должен быть частью существования Идии. Идия не должен даже смотреть на него. Но они все равно вместе. Из двух они творят одно. — Спасибо, Идия-сенпай, — оглушающе мягко, непередаваемо близко. Грудь ломает, когда Сильвер улыбается. Дрожь по острым позвонкам до самого низа, когда они вместе. Даже если они вместе в мире теней и мире одной лжи. Ведь Шрауд хорошо лжет себе. Что может прекратить все это раньше, чем ему станет больно. Но ему уже больно. Идия стылый внутри и снаружи, он затухает рядом с чужим светом. Свет не жалеет темноты, пожирает ее. В Идии темноты больше большего. — Не стоит говорить такое мне, — в воздухе пылает стыд и смущение. Стыд за смущение, потому что у такого, как Идия, нет права испытывать юную радость за… За что? Не ясно. Лишь намеками понимаешь — за то, что подсел ближе. За то, что Сильвер усмехнулся снисходительно. Потом ладонь Сильвера накрыла собственную руку. То подобие человеческой плоти, которое зовут «рукой». Тепло по нервам. Сильверу не нужен голос, чтобы сказать. Он выше языка, он ближе к звездам бездны. Такому как он, не нужно словами рассказывать. Он поет сердцем. Идия впервые слушает подобную песню. Прислушивается, подаваясь вперед. Печальное дыхание Шрауда — струна. Рвется быстро и ровно, как крылья перламутровых бабочек. Боль от этого хороша. Боль быть рядом с Сильвером — лучшая из всей той, что испробовал Идия. Она походила на нектар. Под землей текут реки мертвых. Они отражаются мутными нитками в глазах Идии. Засыпаешь от нежности, что течет между тел. Заснуть — почти умереть. Они сидят безмолвные снова. Гранат течет. Сильвер не замечает. Сильвер в мыслях высоко — у самой полярной звезды. Мальчишка Шрауд замечает все. И капли плода на чужой щеке. И как бесится его слабое сердце, исходится на крик. Как трясутся пальцы. Как становится тихо в себе. Только стук о грудную клетку — и не единого шепота. Разум кончился. Но близость не причина истеричной аритмии. Не причина пустоты в голове. Причина хуже и проще — сам Идия. Его монохромная гнилая душа, в ней мало места здравому. В ней все искажено, вывернуто суставами вперед. Желания вьются там трупными мотыльками. Сильвер в ворохе желаний меняет имя. Не «друг», а большее, жадное, свое. Сильвер рядом сейчас, а в голове всегда. Постоянно, неумолимо. С их первой встречи. С первой доброты. Единственной доброты, которую узнал Идия. Которую он забрал себе. Не желая делить. Иллюзии заполняли сны, трупный мед скрашивал ночь. Белая полоска утра не разрушала воспаленное сновидение. Сильвер теперь всегда был в черепе. Он грел, он разрушал, он умертвлял. А потом воскрешал вновь. Встреча в реальности со своим постыдным обожанием — и круг замкнулся. Начался опять. Почему они были вместе? Почему-почему-почему. Луна падала с неба и на небо. А они проводили вместе время. С той самой неловкой встречи. Идия плакал счастьем и страданием каждый раз. Сильвер был слишком светлым, он палил. Не зная ничего, он убивал. Но как нежно. Как желанно. — Ты слышал о том, что Король страны Мертвых любил? — Идия не помнит своей храбрости, просто говорит. С губ срываются вместо безнадежного крика странные речи. Честные речи. — Король мертвых — большая семерка, да… — Сильвер прост в ответе. Говорит без попытки обмануть кого-либо. Он не часть лжи, ложь не часть его. В седом голосе нет незнания, он ожидает. Смотрит с надеждой. Дарит надежду. — Он любил девушку, которая была весной. Он… наверное, не встречал никого прекраснее. Она цвела белым. Идия судорожно дышит. Утопает в своих трупных страхах. Опускает позорно взгляд. Но вдруг ощущает ладонь, теперь уже на плече. Сильвер заботлив в своем порыве защищать ничтожное и слабое. И он защищает, обнимая слишком крепко. Прижимает к себе. Не думает — действует. Идия счастлив быть бессильным для Сильвера. Потому что наслаждение немирское — ощущать горячее дыхание в своих волосах. — Он забрал ее из мира под небом. Он подарил ей ценнейший дар — плоть и кровь свою. Красивейший фрукт. Сладчайший. Редчайший. Лучший. И она стала его… навсегда. Он отдал ей все, он стал ее. Она — его. Сильвер может позволить себе улыбнуться. Ему интересно. Шрауд ощущает иголки по всем хрупкими костям, когда его слушают. Ценят. Обнимают. Видят в нем что-то. Чего нет. Сильвер ломает черноту, рамки и вычерченный углем мир. Сильвер новый бог. Сильвер бесспорный диос***. Единственный. Только он. Объятия забвения долгие. Шрауд почти верит себе, что все так и должно быть. Что он достоин. — Что это был за фрукт? — вопрос связывает крепче, чем чужие руки. Идия срывается. Поднимает голову, смотрит в глаза бесстыдно. Горит пламенем преисподней, извивается в истоме. Вдыхает чужой аромат. Смотрит на Сильвера взглядом проснувшегося от смерти. Шепчет сухо: — Гранат. Губы Сильвера на вкус гранат. Совсем как кровь.