persephone

Сон. Длится, мутно течет. Пачкает пальцы пеплом, на губах вкусом тленного. Сон затянувшийся, надменный. Глумится с шероховатой улыбкой, кусается кривыми зубьями. Все руки в укусах, рваных и сладких. На коже выступает морфей — метки причастия затянувшимися грезами. Кошмар не отделим от мечты. Сон мешает в себе черноту и проблеск света. Сон теперь наяву, без ожидания конца. Смазанный и маслянистый. На ощупь походит на живую плоть. Только холоднее и пахнет пчелиным воском. Не прекращается даже после всего содеянного. От боли просыпаются. От глупости дрожат. Сновидения превращаются в морок. Так должно быть. Но не происходит. Почему-почему-почему. Идия Шрауд не знает ответа. Ничего никогда не знает. Глупость в нем — тернии. Тернии тянутся к звездам. К звезде, почти солнцу. Только менее безжалостной и надменной. Тернии дотянулись, застывая во сне. В извечном сне. Сильвер не оттолкнул. Не причинил страдания. Он принял. Великодушно раскрыл объятия. Подарил блаженство блаженств. Сильвер остался. Сильвер. Солнце капало янтарем от горизонта с востока на запад. Они оставались вместе. Смехотворно, так не бывает. Оставались вместе, даже когда смысла не было. Идия не хочет понимать, зачем он нужен кому-то. Жалкий тощий червяк, бледный опарыш, гнилая сороконожка. Какие есть трупные гады — все это он. Бесполезный, бесцельный. Кто пожелает прижать его к себе? Оберечь? Подарить себя? Никто. «Никто» — шутка ненавистного*. «Никто» — всегда кто-то. Пустота бывает только в смерти. В мире живых ее слишком мало. Быть с Идией, лелеять ничтожество, пожелал уже не никто, а некто. Имя — звенит мечом. Взор растекается высотой вечернего неба. Сильвер один такой. Только Сильвер. Любимый. Шрауд начал, Сильвер заканчивал бесконечное. Касание к своим губам, подобие поцелуя, он назвал «нужным». Все еще не оттолкнул. Притянул ближе. Привязал к себе. Как ласковое прокрустово ложе**. — Я, должно быть сплю, мы теперь же… — обречённый шепот в чужое лицо. Еле слышимый. Идия хрипит смертью, сипит, как изголодавшийся пес. Не понимает как. Как такой как он, может не задыхаться от великолепия такого, как Сильвер. Как вообще он может прикасаться к божеству. Не сгорать вспышкой смрадного огня, видя красивое. Самое красивое. Как-как-как. — Нет, — Сильвер улыбается. Снисходительно-благородно. Без издевки. Умильно. Его радует падальщик, заключённый в его же руках. Чужие губы клеймят белую кожу. Он целует в лоб с назиданием старшего, мудрого. Вечного. — Давно не спишь, Идия. Мы теперь встречаемся. Из раза в раз один ответ. Ничего нового. Конечно. Сновидения всегда говорят одно и тоже. Дурные кошмары нескончаемы. Наивные мечты предсказуемы. Все по кругу, от теснящийся в груди боли. К медовой патоке улыбки. Рядом с Сильвером тепло. Впервые так ясно, ярко, жарко. Они вместе — нелепо. Не может быть. Это все сон, сон, сон. Затянувшийся. Скоро Идии просыпаться. А не хочется. Умереть во сне — величайшее благо. Не будите его.