persephone

— Тебе тепло? Ответа быть не может. Любой ответ — разверзнутая пасть эреба*. Слова сожрут тишину, вместе с ней негу. Такую желанную и редкую. Разве можно нарушить священное пошлостью речи. Речи мерзкой, сдавленной, испачканной. Идия не хочет говорить. Он ластится к широкой груди. Носом утыкается в плечо. Чужой аромат крадется под пленку кожи. Застревает там. Плоть гниет от перезрелой приторности. Сильвер сладкий. Как цветок. — Да, очень тепло, — рокотом из горла. Впервые за жизнь с горстью уверенности. Слова и правда все красят черным. Несовершенный Шрауд тенью небрежного на полотне совершенного Сильвера. Чернильное пятно на пергаменте. Самое счастливое пятно. Наивное и растекшееся слезами пятно. — Я рад, — Сильвер прикрывает глаза в стылом облегчении. Это мнимая усталость — он всегда собран. Даже когда они вместе, просто сидят — вытянут серебряной струной. Просто в объятиях, но начеку. Светлый Сириус в его взгляде — неисчерпаемо заботливом взоре. Холодный свинец в его голосе — неизведанная строгость северных долин. Сильвер собран даже сейчас. Шрауд растекся лужей. Сильные руки скрепляют худощавую спину. Идия глухо стонет. От удовольствия быть, а не существовать. От удовольствия чувствовать, а не серо ощущать. Вера в реальность дала свой порочный плод. Вера в реальность их любви. Любви Идии. Потому что боги любить не умеют — они выше, они чище. Сильвер рядом из доброй прихоти. Этого достаточно. Цветок цветет ради себя. Причины для него пустое. Бутон раскрывает лепестки, когда вздумает. Лиловый сок бежит по листьям. Нектар пьянит. Пьянит-пьянит-пьянит. Цветок — сакра. Соблазн для людей и богов. Его лелеют, по нему страдают. Аполлон воспел боль утраты благоухания. Идия обхватывает чужую шею. Цепляется кривыми пальцами. Давно уже не задыхается — потому что совсем утонул. Растворился в Сильвере. Захлебнулся чувством. Как хорошо быть, а не существовать. Непередаваемо. Неописуемо. Лишь усмешка на бледных губах может намекнуть. В остальном — загадка столетий. Как хорошо быть. Подле идеала. Когда ты ничтожен. Тепло. — Идия, ты пахнешь конфетами. Сердце ропщет. Еле сдерживает себя. Как много и как мало у них времени, имен, жизней. А хочется бесконечности. Уединения в вечности. Темнота и свет. Два в едином. — А ты — миром. Сильвер молча принимает. Без назойливых мух уточнения. Не понимает. Целует — он любит так смыкать клятвы. Целует в волосы. Шрауд верит в смерть от прикосновений. Он умирает, возрождается. Дышит и видит. Теперь его глаза видят. Только то, что следует — Сильвера. Бога. Любовь. Цветок распускается. Фиолетовое зарево на востоке. Прекраснее, чем Аврора. Идия не боится больше смотреть на рассвет. Идия его теперь жаждет. Желает. Сорвать соцветие. Поглотить. На зубах ощутить горечь стебля. Растереть по небу сок лепестков. Кровью невинного испачкать пальцы. Как многого желает Идия Шрауд. Любовь в вечности — это сон. Это смерть. Обладать чужой жизнью — и этого мало. — Ты мне правда нравишься, — Сильвер замечает. Случайно и ненужно. Говорит мысли. Целует трепетно. Касание чужих губ — мотыльки на коже. Шрауд хватает ртом воздух. Подставляет себя под издевку. И заодно щеку под поцелуй. — В этом моя жизнь, — отзывается мертвец Шрауд. Саван** погребальный в его имени и в его взоре. Сильвер вновь не понимает. Принимает, даря нежность. Цветет для себя, ни для кого другого. Позволяя Идии смотреть. А Идия хочет сорвать.