А ведьмака мы звать не будем!

      Несколько дней просыпался Анатолий в твёрдой уверенности что, вот сейчас откроет глаза, и всё станет, как прежде. Вернётся диван, купленный бывшей женой по накопительной скидке, солидный, но жутко неудобный. Проклятый перезвон будильника. Кофе и бутерброд на завтрак, унылая работа, одинокий вечер. Потом попривык видеть над головой мутное оконце, с трудом пропускавшее на чердак серость утра. Серым, впрочем, было не только утро, но и день, не говоря уже про вечер. Дождь, который поминал недобрым словом Геральд, шастая по болотам, здесь почти не прекращался — угораздило же попасть в позднюю осень. Одно время Анатолий Петрович с ужасом думал, что застрял не только в измерении, но и во времени года. Но дни сменяли друг друга, ощутимо холодало, за ночь лужи покрывались тонкой, аки стекло, коркой льда, и пришло понимание — зима близко, но это не радует. Потому что в отсыревшем доме холодно, как в склепе. Стоило скрыться сизому солнцу — температура падала так, что мёрзли не только руки, ноги, нос, макушка, но, казалось, даже зубы, уставая стучать друг о друга. Не спасало ни куцее одеяло, ни толстая холщовая рубаха, ни кривое полено в очаге. Мёрзнуть в темноте и одиночестве оказалось и вовсе тоскливо. Как коротает местное население бесконечные вечера, Анатолий Петрович не имел понятия. Сам он отчаянно скучал по интернету, телевидению, да хоть по книге какой, завалящей! Позже он опытным путём, к слову, выяснил, что его предшественник малограмотный, это когда пытался писарем устроиться и ощутил всю глубину облома. Но это уже когда смирился и начал обустраиваться. А первые-то две недели всё надеялся вернуться. Вот-вот, не сегодня-завтра, скоро. Завтра наступало такое же беспросветно серое, принося неизбежность. Смекнув, что просто так ничего не случится, Анатолий Петрович судорожно искал выход. Или вход — к себе домой — это уж как посмотреть. Ощупывал стены и разобрал шкаф на первом этаже дома, под громкие проклятья старухи, в поисках хода в Нарнию. Вернулся к храмовой стене, обстучал каждый камень, стоял на том же месте в тот же час, как оказался в Вызиме (наверное) ожидая переноса. Даже таскался к магу, кричал под башней всякие непотребства, уж после просьб, мольб, угроз и уговоров. Маг, тот гад ещё, уговоры и предложения сотрудничества пропустил мимо уха, а на оскорбления обиделся и проклял немотой. Прям вот так из окна высунулся и рукой в сторону Анатолия Петровича махнул: «Да заткнись ты, надоел!» Вот, когда неделю жестами поизъяснялся, не в силах ни слова вымолвить, то и осознал окончательно что всё, он попал. И как, всякий себя уважающий славянин с проблемами, запил.       — Опять Меш набрался, — переступали через полубесчувственное тело посетители корчмы. Добрейшей души люди — почти ничего не оттоптали и даже не ругались. Тоже почти. Могли и угостить выпивкой, предварительно, правда, вдоволь напотешавшись.       — Так как, гришь, магик-то тебя послал? — дотошно расспрашивали, прекрасно зная, что говорить он не может. Меш изображал жестами, как колдун взмахнул рукой, вихрь магического посыла крутнулся вокруг него и выписал воздушного пинка.       — А ты чего? — старались не ржать громко, чтоб не портить развлечение сердобольные слушатели. Тут шло изображение удушья, высунутого языка и ребром ладони по шее — всё, мол, онемел. История, конечно, надоедала, но других потех вообще не имелось, потому и наливали Мечиславу несколько вечеров исправно. В последний он набрался так, что уж и не помнил, как отправился к месту, где ночевал — назвать старухин чердак домом язык не поворачивался. Да и в целом он не шевелился, надо заметить. В себя пришёл уже вполне привычно — от лютого холода. Для разнообразия в этот раз оказалось мокро и дико воняло. Впрочем, воняло тоже привычно, но сейчас вот эдак особенно ядрёно. Приоткрыв левый глаз — правый глядеть отказывался, Меш потом смекнул, что тиной его залепило, — долго не мог докумекать, где ж находится-то. Приподняться, не говоря про встать в полный рост, не выходило — руки и ноги дрожали, не слушались, да и скользили в мокром и вонючем. Осознание, что он на дне — во всех смыслах, в канаву свалился, — пришло, когда прям на лоб сверху шлёпнулась крыса. Тоже, видать, поскользнулась. Холодные, мокрые, мерзкие лапы с острыми когтями царапали кожу — тварь шустро пыталась выбраться, не удержалась, сползла шерстистым задом чуть ли не в рот человеку, заверещала, рванула и спрыгнула. Убежала, оглашая окрестности визгливым писком — ругалась, не иначе. Сдохнуть в канаве было как-то особенно позорно для бывшего бравого стражника, да и для менеджера среднего звена тоже не особо почётно. Под классическое заклинание «пить надо меньше, надо меньше пить», Анатолий Петрович, сопя, пыхтя и отплёвываясь от протухших объедков и огрызков, на карачках выполз из канавы. Чем до икоты напугал высунувшуюся выплеснуть за порог помои бабу.       — Тшш, — скомандовал ей, приложив палец к губам. Сплюнул грязь и широко улыбнулся — голос вернулся! Закончилось проклятье-то магиково! Смотрелось, видать, жутко, потому как баба, икая, тихо плеснула из ведра ему под ноги и быстро захлопнула дверь. Отмывался он над бочкой с дождевой водой, что стояли тут у каждого дома под водостоком. Трясло крупной дрожью так, что только диву даваться, как зубы не повыскакивали. Зато после омовения почувствовал Анатолий Петрович себя другим человеком и направился в новую жизнь. Аккуратно, не торопясь, по стеночке.