яблоки в меду

Данковский бреется, задумчиво смотря в зеркало. Хмурится, когда бритва спотыкается об оспенные рубцы. Не было их еще только месяц назад; месяц назад он, привитый, при попытке вернуть с того света какого-то крестьянина, все же заразился сам. Заразился и чуть не умер. Он проводит пальцами по щеке, ощупывает рубцы. Когда он лежал в тяжелейшей горячке, сквозь бред проступило осознание: он сам смертен не меньше других. Там, где раньше была невероятная уверенность в своей исключительности и оттого неуязвимости, вдруг осталось только отчаянное, едва сдерживаемое безмолвное рыдание. Перед лицом болезни он оказался бессилен. Есть ли хоть что-то, что он сможет противопоставить смерти — сволочи сильнее и злее болезни? Пока его тело будто пыталось уничтожить себя самое, лишь бы это закончилось, разум его — помутненный горячечным бредом и болью — метался в отчаянии. Столько не сделано. Столько начато. Столько идей, живущих в его голове, еще не успели увидеть свет. Он не собирался себя хоронить. Слишком хотелось жить — невыносимо, до боли в груди. Не для того он родился на свет, чтобы двадцати с лишним лет от роду умереть в постели от болезни, давным-давно побежденной в Европе. Не для того работал так упорно, чтобы не мочь связать двух слов хотя бы мысленно. Какая глупая была бы смерть — умереть от болезни, от которой сам себя прививал. Поэтому он выжил. Назло, из чистого желания отомстить. Из злости. Взял и выжил. Ушла смерть из темной комнаты, Данковский сам ее выгнал — усилием воли, тряпками, раскрытыми шторами. Он тогда понял — смерть приняла бой. Увидела соперника. Села на горло, перекрыла дыхание. Она ведь, дрянь такая, хитра и изобретательна. Чтобы сломить волю, ломала тело. Сказала, мол, держи, дорогой, доказательство: не победить тебе. Проигрышная война. Заведомо. Данковский держит пальцы на рубцах и качает головой. Оспа подпортила его чистое правильное лицо, поставила клеймо. Несмываемое напоминание о том, что он может и проиграть, и этим только усилила его стремление одержать победу несмотря ни на что. Ad astra per aspera. Отпечаток боли и страдания, легших в фундамент его воли. Когда горячка стала спадать, на второй неделе, он принял два решения. Первое — больше не практиковать. Если не станет его, если от него только и останется, что лопух на могиле, то дело его едва ли смогут продолжить как должно. Он не будет практиковать, а когда доведет дело до конца, это и не понадобится уже. Второе — он не сможет смотреть себе в глаза, если хоть на мгновение опустит руки, и потому всего себя должен теперь посвятить работе. Он видел смерть и говорил с ней лично, он ее знает теперь, знает в лицо, высмотрел все ее слабые места и неприкрытые сухожилия. Данковский опускает бритву в воду и вытирает лицо. Нужно добиваться, чтобы от оспы прививали всех и в обязательном порядке. Написать письма, куда можно. Может, замолвит слово Саша. Непременно надо — это будет уже началом его будущей победы.