Время ускользает от нас

– Я правда ходил в магазин. – В третьем часу ночи? – Да..? – С помадой на лице?! Антон морщится, трёт переносицу. Олежа смотрит на него с такой обидой в глазах, что всё раздражение мигом испаряется; колет неприятное чувство вины перед Душновым. Но такова цена за то, что делает Дипломатор. Он ведь мальчик большой, от парочки царапин не умрёт. В последнее время вообще всё чудесно, так какие проблемы? – Я по-человечески тебя просил без геройствований одну неделю! Всего семь дней! Неужели это так сложно? – Душнов взвивается фурией, меряет шагами комнату. Антон прослеживает его движения растерянным взглядом; видит, как растрепавшаяся чёлка падает на лоб, как сжимаются в кулаки узкие ладони, – Ладно, на себя тебе плевать, но обо мне ты мог бы подумать? Я не помню, когда спал нормально последний раз! Антону хочется бросить колкое «Ты бы мог просто сказать раньше, и я бы не приходил», но он давит гнев в тихом выдохе. Олежа злится редко. Крайне редко. Звёздочкин знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что он сейчас словно на минном поле — одно неосторожно брошенное слово может дорого обойтись. – Боже, ответь уже хоть что-нибудь, я же не со стеной разговариваю! То ли растерянность туманит разум, то ли у Антона мозги от бессонных ночей плывут окончательно, но он подаётся вперёд и прижимается к обветренным губам. На кой чёрт он не знает. Как исправлять ситуацию — тоже. Олежа замирает, вытягивается в струнку, и Звёздочкин буквально чувствует напряжение, исходящее от него. Он отстраняется, смотрит в прожигающие его острым взором глаза и обмирает: у Олежи во взгляде что-то до жути загнанное, больное. Он молчит, и вопросы виснут в спёртом от напряжения воздухе незримым грузом. – Ты никогда меня не слушаешь, так? Даже сейчас заткнуть пытаешься. – Олежа отзывается тихо, почти шёпотом, и взгляд не отводит. Наверное, впервые смотрит на Антона с вызовом, и Звёздочкина почти мутит от плещущейся в глазах боли. – Олеж, ну ты чего, я… – Нет. Всё. Довольно, – Душнов выглядит чертовски уязвимо; дрожащими руками убирает волосы со лба, заламывает пальцы, – Делай, что душе угодно. Без меня. Пока Звёздочкин приходит в себя, Олежа распахивает шкаф; рваными движениями бросает в рюкзак то немногое из своих вещей, что успел перетащить к Антону. Бежать. Бежать надо отсюда как можно дальше и не оглядываться. Малейшее промедление, и уйти он не сможет. Но сейчас эмоции, вперемешку с горькой обидой, бьют через край. Молния на рюкзаке заедает, и Олежа отчаянно дёргает собачку дрожащими руками. Закусывает губу и оставляет, как есть. В ладонь тычется мокрый собачий нос. Душнов замирает на мгновение, успокаивается; мягко треплет пса за уши. Антону от этой картины ещё хуже. – Ты куда? – В общежитие. Хорошо, что бумаги о выселении ещё не подписал. – Боже, Олег, ну что за детский сад?! – раздражение огненной змейкой обжигает виски. Мозг отказывается воспринимать происходящее, как реальность. Всё вокруг будто пеленой покрыто, Олежин надломленный голос доносится словно сквозь толщу воды. Антон перехватывает за худое запястье тянущегося за курткой Душнова, – Давай обсудим. – Антон, отпусти, – Звёздочкину хочется возразить, потому что то, что между ними происходит сейчас — до жути неправильно. Не должен Олежа собирать свои вещи в спешке, лишь бы сбежать от Антона как можно дальше, не должны сейчас у Звёздочкина руки трястись, словно в лихорадке, – Мне больно. Отпусти. Стоит Антону ослабить хватку, как Олежа хватает с крючка куртку и вылетает на лестничную площадку. Звёздочкин от бессилия бьёт кулаком по стене. – Блять. Заснуть в эту ночь, конечно, не получается. Антон ворочается полночи, вздрагивая каждый раз, как рука оказывается на другой половине кровати. Холодной и пустой. Олежа к нему перебрался совсем недавно, около месяца назад, но почему-то совместная жизнь стала чем-то слишком привычным и неотъемлемым. И завтраки по утрам, и ленивые выходные в кровати, и полночные разговоры — всё как-то быстро влилось в привычный образ жизни. Антон раздражённо вздыхает, переворачивается на другой бок. Олежа до чёртиков упрямый. Переубедить его в устоявшихся убеждениях почти невозможно. Как сейчас: напридумывал себе невесть что, устроил драму, а Антону разгребать. Убеждать этого упрямца, что всё в порядке. Всё это похоже на побег буйного подростка из родительского дома. Развёл трагедию на пустом месте, ощетинился на обыденный жест — сколько таких поцелуев вообще было? — и громко хлопнул входной дверью. Ну не ребёнок ли? Назойливые мысли как паразиты: забивают голову, сжирают эмоции под чистую, оставляя только скребущий черепную коробку страх. А что, если Олежа действительно уйдёт? Что, если точка невозврата достигнута, и то, что они так старательно и долго выстраивали, рухнет в один миг? Ведь, по сути, оно будет разрушено его руками. Антон теряется в лабиринте мыслей и страхов, тонет в собственном сознании. До чёртиков хочется, чтобы Олежа сейчас был рядом. Звёздочкин готов вымаливать прощение любыми способами, лишь бы леденящая обида в родных глазах испарилась. Но Олежи рядом нет. Есть звенящая тишина дома и пустующая половина кровати. Поэтому Антон опускает ноги на холодный пол и, еле дойдя до кухни, наливает себе стакан виски. До рассвета он так и не ложится.

***

Связаться с Олежей невозможно — телефон почти всегда выключен, сообщения он не читает. Антон раздражается, пытается выловить Душнова после пар, но и тут провал — Олежа умудряется сбежать за несколько минут до её окончания. Что же, Олежа решил показать зубки, и весьма оригинальным способом — оборвал все связи с Антоном. Задумываться о том, что возможно навсегда, не хочется. Антон отмахивается от скребущей сердце тревоги мыслью «нам просто нужно поговорить об этом». Отловить упрямца всё же удаётся. По счастливой случайности, правда: они сталкиваются в туалете посреди пары. Олежа, завидев Антона, тут же закрывает кран и пытается просочиться к выходу, но Звёздочкин плотно закрывает дверь. Антон чувствует, как что-то неприятно сдавливает сердце: Олежа выглядит в этих замызганных белых стенах непозволительно брошенным. Ощущение, что за те пару дней, что они не виделись, он похудел ещё сильнее. Олежа вообще что-нибудь ел? Душнов вскидывается, распрямляет плечи, упрямо смотрит Антону прямо в глаза. – Дай мне выйти. – Давай обсудим то, что между нами произошло. – Антон, у меня пара идёт, – Олежа смотрит в упор и взгляд не отводит; глядит упрямо, прожигающе, что так не похоже на него, и у Антона от этого стадо мурашек по спине пробегает, – Дай мне выйти. Нам не о чём разговаривать. – Послушай, я не понимаю, чего ты добиваешься. Поиграли и хватит, возвращайся домой. – А я, по твоему, всё в игрушки играю? – тут же заводится Олежа, сминая край рубашки. – Олеж, у нас ведь ссора на пустом месте. – Похоже, что пустое место для тебя я! – он на каждую его фразу так бросаться будет? Антону кажется, что происходящее больше походит на грошовый спектакль. Олежа действительно готов вот так цепляться за каждое слово, обрывать всё, к чему они долго шли? Или всё давно сломлено руками Антона, а он просто этого не замечал раньше? – Достаточно. – «Достаточно»?! «Достаточно» было отменять и переносить наши выходные каждый раз, а потом приходить в крови с пулей в боку! «Достаточно» было твоих обмороков от переутомления и усталости! «Достаточно» было отмахиваться от меня и моих просьб! – Олежа почти закипает. Он ведь искрится едкой обидой, и от этого Звёздочкин теряется – Давай так… Ты устал. Ты хочешь нормальной, спокойной жизни, здорового сна. Я это понимаю. Ты просто мог сказать раньше об этом. – От этого бы что-то изменилось? – выгибает бровь и смотрит на Антона, как на патологического лгуна. Хотя, почему как? – Мы бы всё это прекратили. В конце концов, твоей помощи я не просил. Ты предложил её сам. Олежа взвинчивается, но сказать ничего не может. Слова Антона — чистейшая правда. Звёздочкин действительно не просил помощи. И всё же, на сердце комком сворачивается тупая боль — ранить Олежу не хочется. Он улыбаться должен, лучиться радостью, а не стоять напротив Антона, прожигая ядовитой горечью. Но слова почему-то рвутся против воли. Быстрее, чем Антон успевает вклинить своё «я». И он, и Олежа прекрасно осознают: рупор перехватил Дипломатор. – Ни черта ты не понимаешь, Антон, – Душнов отводит взгляд, качает головой и выглядит чертовки уязвимо; будто одно нахождение рядом со Звёздочкиным даётся ему непросто, – Я устал, слышишь? Я устал жить в извечном страхе за близкого человека, я устал просыпаться по ночам от каждого сообщения, я устал глотать успокоительные, после того, как тебя с того света вытащу. Я же не прошу бросить дипломаторство, Антон, я просто прошу давать и себе и мне перерывы. Хоть иногда. Я себя рядом с тобой потерял! – Хорошо, я тебя услышал, – Антон пытается подойти ближе — обнять, прижать к себе, прекратить всё это безумие, — но Олежа вырывается и буквально вжимается в кафельную плитку. Смотрит загнанно и всё ещё твёрдо, – Я обещаю, перерывы будут. И выходные будут. Без Дипломатора. Всё будет так, как ты захочешь. Ну же, поехали домой. Усмешка у Душнова какая-то неправильно горькая и болезненная: – Антон, сколько этих обещаний было? Не ври ни себе, ни мне, ничего не изменится ведь. Пройдет пара дней, и заиграет прежний сценарий. Он всё же подходит к двери. На выходе ставит точку в их разговоре, бросая: – Прости, но я тебе больше не верю. Антона словно под дых бьют.

***

Поначалу всё не так плохо. Или, как минимум, Антон пытается себя в этом убедить. Он уходит с головой в работу: чаще заглядывает в университет, налаживает отношения с преподавателями и даже заново вливается в студенческую жизнь. У него вновь появляется парочка друзей, которые, откровенно говоря, и не особо-то интересны, но «что-то» лучше, чем «ничего». Круговорот рабочих будней затягивает с головой. К вечеру, возвращаясь домой, он вымотан настолько, что сил хватает только добрести до кровати. Перед сном нет-нет и проскочит назойливая мысль про Олежу, и ведь не отмахнёшься от неё. Поэтому Антон всё сильнее и сильнее забивает график, лишь бы не оставаться наедине с собой; весьма иронично, что голос «совести» точь-в-точь копирует Олежин. Он нашёптывает мольбы отправить хотя бы одно сообщение, но Антон тут же отмахивается: Олежа принял решение. И его выбор нужно уважать. Не за чем сыпать соль на рану им обоим. Антон закрывает глаза и думает, что нужно будет позвонить отцу и спросить, может ли он заехать к ним на выходных. И предложить знакомым прогуляться завтра. И выкинуть, наконец, плащ Дипломатора. Потому что стоит один короткий взгляд на него бросить, и горло сдавит стальными тисками. Антон готов все зеркала в доме занавесить плотными простынями, лишь бы не видеть хитрый прищур ухмыляющихся золотистых глаз. Не его. Дипломатора. Просыпаясь ночью от очередного липкого кошмара, Антон тут же хватает телефон; дрожащими пальцами набирает заученный наизусть номер, едва попадая по клавишам, и замирает перед нажатием кнопки вызова. Он прекрасно знает: если позвонит сейчас, Олежа ответит. Несмотря на то, что сейчас ночь. Несмотря на горькую обиду. Поэтому он откладывает телефон и не смыкает глаз до будильника. Хоть раз пора поставить Олежу и его желания на первое место. Порой, в университетских коридорах, смеясь — зачастую, из вежливости, — с крайне глупых шуток вертящихся рядом студентов, Антон ловит на себе пронзающий взгляд. Стоит посмотреть в ответ, и Олежа тут же отворачивается. Упрямо вздёргивает подбородок, ускоряет шаг, словно и нет никакого Антона Звёздочкина. И всё же, Антон замечает: как сутулятся узкие плечи, как тонкие пальцы сильнее сжимают лямку от рюкзака, как под глазами залегают тени. Олежа сильно поменялся с их расставания. Похудел, осунулся, походит на призрака. Хотя, сам Антон не лучше выглядит. Подойти хочется. До чёртиков хочется. Чувство вины подталкивает, призывает вылить всю правду. Олеже ведь тоже плохо без него, так зачем мучить их обоих? Антон вновь отмахивается от назойливого голоса: Олежа сделал выбор, и Звёздочкин, так или иначе, этот выбор уважает. Даже если загибается без Олежи.

***

Когда в лицо врезается чужой кулак, Антона словно из транса выбрасывает. Он оседает на пол, смотрит как-то потерянно на разъярённого Дмитрия перед собой и невольно вспоминает сведённые к переносице Олежины брови. Думает, что у Душнова взгляд намного красноречивее. Извечный недосып в последние несколько недель выбил из колеи. В иной ситуации Антон не ввязался бы в спор так опрометчиво. В иной ситуации, Антон бы не позволил себе пропустить такой очевидный удар. В иной ситуации, Антон бы сейчас что-нибудь сделал, а не рисовал мысленно вместо лица Побрацкого Олежино. Сквозь толпу просачивается вихрастая макушка. Антон видит тощую фигурку, ловит на себе обеспокоенный взгляд циановых глаз. Душнов что-то говорит Дмитрию — Антон не может расслышать его голоса из-за звона в ушах, — в бессильном жесте взмахивает руками и подбегает к Звёздочкину. – Божечки, Антон! – дрожащими руками касается его лица, невесомо обводит переносицу, и Антон видит, как Олежа бледнеет пуще прежнего, – Пойдём. Душнов почти на себе затаскивает его в туалет. Плотно закрывает дверь, чтобы никто не зашёл, прямо как Антон пару недель назад. Старательно пытается сохранить непроницательность на лице, но Антон видит и бегающий взгляд, и подрагивающие руки, и искусанные в кровь губы. Олежа зажимает ему ноздрю салфеткой, растерянно оглядывается по сторонам. Хватается за ещё один бумажный платок, смачивает прохладной водой лёгкими и касаниями проводит по лицу Антона. – Т-ты только не отключайся, слышишь? Сейчас всё пройдёт, кровь уже остановилась, – Олежа бормочет совсем тихо, себе под нос, и Антон чуть ли не млеет от родного прерывистого шёпота и мягких прикосновений, – Нос вроде не сломан, уже хорошо… Мозг дурманит сладкая сонливость, поэтому Антон пропускает момент, когда перехватывает исхудалое запястье. Торопливая речь обрывается на полуслове; Олежа осекается, замирает, и Антону по сведённым к переносице изломанным бровям кажется, что он почти напуган. – Антон..? – зовёт тихо, на грани слышимости. – Ты мне хоть скажешь, почему всё так быстро..? Почему нельзя было поговорить без криков, спокойно? Я понимаю, ты не веришь в мои слова, но мы бы могли хотя бы попытаться решить всё спокойно ещё раз, – Антон прерывисто выдыхает, поджимает губы. Слова даются с трудом, через ядовитый ком в горле. Иронично, учитывая, что именно он начинает свои выступления с призыва «давайте поговорим!» – Я очень боюсь тебя потерять. Олежа ловит его вторую ладонь, переплетает пальцы. Старательно избегает пристального взгляда и почти до крови закусывает губу. Антону хочется остановить, потому что смотреть больно, как Душнов потом морщится и шипит от вскрывающихся на губах ранок. Но он не двигается: Олежа просил личного пространства и времени. – Один раз, когда мы ссорились… Ты сказал, что я лезу не в своё дело. Что Дипломатор — это исключительно твоя забота. – Олежа сжимает Антоновы пальцы сильнее, опускает плечи. Антон тихо матерится. Сказал на эмоциях, швырнул колкую фразу и забыл. А Олежа всё это время ходил и обдумывал её, переваривал. И сколько таких едких слов ещё было, о коих он забыл? – Я… Ты бы знал, как я скучаю. Я не хотел всех этих конфликтов, выяснения отношений, Антон, у меня же до тебя даже никого не было! Просто ты порой забываешь, что это я зашиваю твои раны, это я вытаскиваю тебя с того света и это у меня волосы в двадцать лет седеть начали, – Олежа резко замолкает; делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться, потому что снова начал закипать. Антон терпеливо ждёт, поглаживает острые костяшки большим пальцем, – И я ведь делаю это не из чувства долга и не потому, что так правильно. Я просто люблю тебя. Я переживаю, и я же… Что я буду делать, если однажды не успею? Он всё же поднимает взгляд на Антона, и Звёздочкин вдруг понимает: у Олежи он такой же надтреснутый и поломанный, как и у него самого. Олеже тоже плохо без него. Олежа тоже себе места не находил, метался из угла в угол. И уже только за это нужно на коленях прощение вымаливать. Из Олежи всё же вырывается полузадушенный всхлип. Антон даже спросить ничего не успевает, как его порывисто обнимают. Олежа прижимается, утыкается холодным носом в пиджак на плече. Звёздочкин нерешительно обнимет в ответ; мягко поглаживает сотрясающиеся рыданиями острые плечи. – Прости меня… – целует в висок, – Прости пожалуйста, я никогда не задумывался, что тебе так тяжело. Мудак, эгоист, как хочешь называй, только не плачь, слышишь? – Звёздочкин, ты даже без своего плаща вляпаться умудрился, – Олежа прерывисто всхлипывает, улыбается сквозь слёзы, – Ты просто дурак. – Ну, на дураков ведь не обижаются? – Антон не видит, но буквально чувствует, как Олежа улыбается ещё шире. Они ещё очень долго сидят на холодном кафельном полу. Антон успокаивающе поглаживает узкую спину, слушая размеренное дыхание – Олежа всё же задремал. Он думает, что теперь Душнову не придётся глотать успокоительное горстями. Что по выходным они будут долго-долго валяться в кровати, а потом, при желании, выбираться в какой-нибудь небольшой парк. А ещё, что нужно обратно перетащить Олежины вещи. На этот раз все. Если он, конечно, будет не против.