Дай мне покричать

      Иногда на целых висках застревали воспоминания, которых никогда не было. Созданные просто потому, что с ними как-то легче живется.       Иногда я вспоминал теплую домашнюю кухню с маленьким столиком на четырех человек, кружевную скатерть с въевшимися пятнами (по-другому представить не мог) и царапины на ножках. Вместо школы для воспитанников приютов — нормальная. Какая она, «нормальная», неизвестно, просто чьи-то дети в отличие от ничейных ходят в такую. В квартире пусть пять комнат — досталась от деда, который служил в разведке и постоянно под вечер рассказывал о финиках, палящем солнце и неуловимом запахе апельсинов повсюду. У Весны своя спальня, у меня тоже, и у родителей, а еще кухня отдельно и гостиная. По праздникам удобно получается гостей собрать. Свободно.       Никто не задирает Весю, не нужно ломать никому ребра. Наверное, курить тоже не хочется. Хочется учиться и кем-то быть, а не слоняться ни с чем в голове. На кухне колыхаются расшитые колокольчиками хлопковые занавески, перевязанные внизу лентой с чуть растрепанными краями. Окна мытые накануне, запотевшие от клубящегося пара — на плите бурлит невкусный суп с лавровыми листьями. Из хлебницы тянет свежим батоном, а нельзя. Тончайшую корку влаги на стекле рассекает маленький белый пальчик, выводит кривую рожицу. У рта — клычок, все смеются. В унисон, с гармонией, не стихая, по-доброму. Нет никаких теть понарошку, нет мразей, нет плачущих детей, все настоящее, крепкое, мирное.       Весь, что бы ты сейчас делала?       — Не, не видели, — как сговорились.       В городе множество улиц: разных, похожих друг на друга. Я никогда не замечал, как на самом деле они повторяют друг друга, все до единой. Все равно что одна. Да, город все это время был одной улицей с одинаковыми людьми. Или стал им за минувшую ночь. Остались только те, кто может отвечать лишь: «Не видели». Или кто-то попросил так отзываться, предложив взамен что-то прехорошенькое. Что же надо предложить, чтобы разбудить в своем очередном неживом собеседнике интерес? Потому что никто не ахнул, не повел бровью, не всплеснул руками, когда говорилось «пропала». Я ловил себя на мысли, что хочу скорее увидеть реакцию, чем получить зацепки для поиска сестры.       Да, как легко тебя вычеркнуть.       Тотчас поежился от сквозящего мороза, хлынувшего после одной короткой фразы внутри. Значит, так стереть можно кого угодно. Значит, ничего не значит.       Одноэтажное длинное здание, облицованное серой плиткой. У массивных дверей из дерева, почти черного, висела когда-то золотая табличка — на деле позолоченная и только. Решетка сеткой на окнах, свежевыкрашенная в никакой оттенок. В напоминание о небе. Детская площадка напротив, старушки сидят молча и смотрят куда-то в безжизненную землю, вытопченную прохожими. Что-то под ней есть же такое, раз не надоело еще?       Внутри тихо. Скрипят ручки по сторонам, иногда шелестят страницы протоколов. Лампочку пока не сменили, вот и мигает премерзко — мешает писать, как это гражданина N угораздило перейти железную дорогу в неположенном месте.       — Оранский, — прохрипел милицейский на входе, корпящий над бумагами. — Тебе ж в понедельник сказано прийти, ну.       — Виктор Максимыч, у вас ночью никого с улиц не забирали?       — Чего?       — У меня сестру удочерили.       — Поздравляю. Или соболезную.       — Там все мутно как-то. Она сбежала. И зачем-то документы подделали.       — Эт с чего взял?       Я опустил свидетельство перед Виктором. Руки задрожали, ругаясь: «Не поможет, зря, зря», дернулись обратно к мятому листочку, насилу я их в карманы куртки спрятал. Милицейский отошел в соседний кабинет. Люди у голых стен косились в ожидании, когда их наконец вызовет сухопарая женщина за освещенной ярко-преярко конторкой. В каком порядке выдавали номера? Почему за пятьдесят третьим идет восьмидесятый, где остальные тридцать?       — Удочерили.       — А где живет?       — Оранский, мы такое не разглашаем.       — Мне че, сестру нельзя увидеть?       — Она тебе не сестра больше. Иди воздухом подыши, через неделю полегче станет, к выпуску из дома забудешь.       — Свидетельство дайте.       — Эт мы себе оставим. Незачем с ним разгуливать. До-ку-мент.       Виктор говорил без страсти, отрывисто, как учили. Но проступившие капли пота над губой некуда было прятать, они скатывались прямо в рот. Лысина блестела больше обычного. Под мокрыми пальцами расплылись чернила, секретарь вызвала номер девяносто.       — Спасибо скажи, с тебя не спрашивают, откуда оно.       — Спасибо, — огрызнулся я, посмотрел в сутулую спину вызванному человеку и вышел из отделения.       — Могла Клара проснуться. Тогда надо прятаться. А там еще кто мог выйти. Вот ей и пришлось сбежать.       Дворника Диму, кажется, никогда не называли Дмитрием, и уж тем более по имени-отчеству. На него вообще принято было не обращать внимание, и сам он его особо не привлекал — воспитательницы почем зря порой думали на него, когда находили пачки сигарет или талоны «на табачные изделия». На общем собрании Нина Назаровна предлагала и вовсе запретить выдачу карточек подопечным. Мол, и так кормят, этого хватит. Тогда и нечем выменивать папиросы, иначе достать невозможно.       Поблизости от вокзала стояла фабрика — детей с приюта там знали, постарше зазывали работать, младших даром угощали. От тринадцатого дома до железнодорожной платформы дорога долгая, отчеты сами себя не заполнят, следить нужно. Когда-нибудь Ниночка, Людочка и Кларочка выползут из своих кабинетов, отлепятся от стен коридора, сотрут каблуки по неровному асфальту, дойдут до начальника табачного производства и выскажут ему за все, а пока, пока кури — не хочу. Не нужно даже спрашивать: пачки фасовали ящиками, не досчитаются нескольких штук, да и черт с ними. Могли отсыпать в кисет и табака нерезанного, бумаги папиросной намотать.       Дети приюта номер тринадцать всегда пахли этой фабрикой, грязь не вымывалась из-под наших пожелтевших ногтей, а родимые пятна нередко путали с въедливыми разводами от угля или невесть чего.       — Дим.       Дворник не сразу отозвался. Редко к нему обращались, закурить вовсе никто не просил. Ближе к вечеру он всегда мел на углу здания: лужи размазывал, слякоть; от клубов пыли, мелкого мусора это не избавляло. Темно-серая нечищенная одежда служила ненарочной маскировкой, заставляя своего носителя слиться с землей, которую он усердно и бестолково скребет.       Да, посмотришь на город сверху — ничто не различишь. Монотонные дома, покрытые шапками головы, разбитые дороги, нечистые реки смешиваются в сплошную форму. Наверное, вся планета так выглядит с высоты, каждый город: раздавленные под колесами крысы, чью кровь размыло дождем, тельца утрамбовали тысячи ног и проезжающих машин, и стали когда-то живые лишь частью заплаты на трупной дороге.       — Ночью Весю не видел?       Дима поморщился, нахмурился. Смотрел на меня, будто в мыслях прикладывал мое лицо на исчезнувшую сестру, закрашивал белым, выходя за контуры, так и стер Весну без остатка. Покачал головой.       — Она бегала на кухню. Не слышал ниче?       Ничего Дима не видел — как и все другие жители города. Никто ничего не видел, никто ничего не знает, Весю удочерили, Нина не врет, милиция не врет, жить дальше не страшно, еще чуть-чуть и все забудется.       Я обошел влажные от мороси стены. Окна из комнаты беглянки выходили прямо на подъездную площадку, где ранним утром принимали свежий хлеб, иногда — молоко, реже привозили фрукты, дрянное мясо. С той же стороны прятались гнезда вредителей, поэтому воспитательницы настаивали на тщательной уборке в спальнях и запрещали детям таскать к себе еду. Долгое время удавалось держать грызунов и тараканов подальше от второго этажа, они вольготно чувствовали себя на первом.       Сейчас возле стекла маячили крошечные тени, за ними мелькали чьи-то макушки. Карниз продавлен. Форточка, ведущая в кухню, бьется от случайных порывов ветра. На раме болтается расшатанная защелка. Петли тихо скрипят. Когда-то я устраивал вылазки через это крыло — были времена, печенье и конфеты имели вкус. Зачем младшие теперь крали эти безвкусные бруски, да никак не могли насытиться?       Вопрос ненадолго закрыл собой море других. Вот, окно нараспашку, молочные колени зеленеют в гнилом свете луны, тусклых фонарей. Под чуть отклеенной подошвой плоских туфель гнется ржавый карниз, в кухню проникает воровка, или... она так и не спрыгивает туда, но прямо на землю и бежит, бежит. Куда? От чего? Кого?       — Не-е, Сонь. На месте все. Печенья досчиталися.       Ну, конечно.       Сухая ночь раздевала небо, дожимала последние тучи, баюкала город. Дождь забывался светлеющими кляксами на тротуарах, белесых ободках высохших капель на стеклах. Внутри щемило. Сколько времени упущено, как бесцельно угас целый день, развеял ветер испарившегося человека и всех, кто плевал на его существование.       Я начал вторую пачку на крыше. Туда легко взобраться по дальней лестнице, где наивно хранили ключ от дверцы наружу под пыльной половицей. Редко сюда совались — нельзя. Повертел в руках почти полную упаковку, неспеша потянул дым. Чуть сильнее, слабее, уголек разгорается, затихает. Не дождит. Воздух спертый, тяжелый, позже грянет майская гроза. Как бы черви не мешали.       Вместо легких расправились мешки с кольями искрящихся «не смог». Похожее укалывало, когда в милиции на учет ставили. Зачитали положения, против которых ничего нет, вынесли приговор, поганящий личное дело. Оставалось смириться. Тогда все касалось меня, теперь из-за моего бездействия страдает сестра. И не важно, знаешь, не знаешь, можно ли еще что-то сделать, ты уже сделал недостаточно, и молись (что это?), как бы не стало слишком поздно. И вообще, надо было... надо было...       Все «надо» стремились в небо, только облака к себе не пускали. Какое там небо, когда тебе доверили одного человека, но даже его ты не смог удержать? Такая там синь вечерами, нисколько не хмурится. Там, в вышине, карточки в карманах не считают, платформы не дрожат от верениц вагонов, чумазые шпалы под стуком колес не плачут. Никто там по талонам не живет, никуда не стремится — некуда выше. Там, там все на своих местах, а ждут непременно тебя, гражданина без надежды на счастье внизу.       Ветер не хочет видеть здесь тебя, сносит крышу. Солнце греть не умеет. Жалкое, ее неотвратимое подобие, среди девяти плевков. Говорят, раньше у всего этого были имена, эти огоньки светили кому-нибудь. С каждым годом они гаснут.       В кабинет Нины Назаровны можно пробраться через окно — дверь надежно запирали, ключ не выкрасть. У Ниночки сон жутко чуткий. Никому — даже тем, кто выслуживаются перед воспитательницами, даже Мотылям не доверяли самое важное: архивы. Дурацкие бумажки, конечно, иногда поручали заполнить, но все свидетельства, личные дела и прочее хранились под условным замком от детей. Никто не мешал забрать листочек-другой из неразобранной стопки на краю стола.       Рамы везде старые, отсыревшие, краска трескается, слезает. Открывается, правда, немного сложнее, чем кухонное, но все окна в доме номер тринадцать легко поддавались рукам воров и вечной метели. Внутри так и лежат, брошенные, пустые и заполненные желтушные бумаги. Вместо стен от пола до потолка бегут полки со сшитыми папками, пониже — ящики с бутафорскими защелками. Безымянный круг озаряет кабинет Нины Назаровны. Грязные пальцы не боятся пачкать до-ку-мен-ты, оставляют на них свои печати: да, если приглядеться, там точно выведено «Оранский С. Н.» аккурат меж параллельных дуг.       На Весну ничего нет. Ни по старой фамилии, ни по Свешниковой. Возле телефона размыто поблескивает кожаная обложка увесистого ежедневника, карандаш оставили на странице за четвертое мая. Сегодня. Цифры, черточка, цифры, цифры, не подписано, номеронабиратель повторяет, откатывается назад, гудки винят в ошибке. Знаю, я не ошибся. Номер перестал быть нужен утром, тогда же он исчез. Я все равно провернул колесо по второму, пятому, десятому разу в ожидании невозможного ответа. Наконец выучил короткую последовательность чисел, за которой скрывалось что-то страшное: от каждой отрывистой вдавленной линии в записях веяло спешкой.       Часы встали на двух часах и девятнадцати минутах. Сейчас не могло быть так поздно, смеркалось около десяти часов. Я подумал, как же странно, что Нина держит у себя на столе сломанные часы и что новые работающие сюда никак не впишутся.