После взрыва

Шёл обычный час для войны с собой, Проклятая роль, бесполезный бой, И укором нежно звучит в ушах: Ты не будешь прежним, забудь про страх. Сквозь туман и дым через плен веков, Я дарю тебе ключ от всех оков, Сколько лет пройдёт — вспомнишь или нет, Время не соврёт, но ты ждёшь ответ. Ясвена

Я касаюсь ладонью шеи. Смотрю на себя в зеркало. Прижимаю пальцами тёмно-бардовый след его губ. Если бы я мог, я бы впечатал его в свою кожу. Может, стоит попросить Кибу набить сюда тату в каком-нибудь кричаще красном цвете? Я усмехаюсь. Вряд ли это нормально, так много и остро чувствовать с ним. Хотя, что может быть нормальнее? Сегодня утром, когда я держал его руку на своём подбородке и требовал: «Почувствуй!», я сам, кажется, впервые в жизни чувствовал по-настоящему. Во всяком случае ничего подобного раньше я не переживал. Никогда. Ни разу. Ни разу с Ирукой. Ни разу с теми, кто был у меня до него. Ирука… я ведь любил его. Точно любил. Если вспомнить наш первый год вместе… стоит ли сейчас вспоминать? Он уехал сегодня из посёлка. Завёл байк, пока я варил кофе, и рванул с места. Я даже не успел спросить, куда и надолго ли. Впрочем, суд он не пропустит. Суд не пропустит никто. Вот и посмотрим. Посмотрим, чего я здесь стою. Ирука всегда говорил, что у меня нет лидерских качеств. Что я стал главой посёлка не потому что, а вопреки. Ну ок, ок. Это собрание всё покажет. И качества, и их отсутствие. Я выхожу из ванной, не включая свет, вваливаюсь в спальню и падаю на кровать. Всматриваюсь в гуляющие по потолку тени от уличного фонаря. Сколько там до утра? Закрываю глаза и представляю его лицо. Огненно-рыжие волосы, глаза — как осеннее небо, готовое пролиться дождём, как дремлющий под этим небом океан, серый, молчаливый, солёный… ямочку на щеке, когда он усмехается. Откуда она, эта открытая, осязаемая, бьющая по глазам красота? Как она возможна? И как её сохранить? Я поднимаю руку, подношу к лицу и в полумраке рассматриваю свои пальцы. Он сказал, когда плакал (я всё-таки заставил его заплакать, всё-таки нашёл способ как), «никогда больше не прикасайся ко мне, даже не думай коснуться». К чему мы там собираемся его приговорить? Он сам приговорил меня сегодня. Наверное, в конце концов я сойду с ума, оставаясь рядом с ним и не имея права чувствовать его руками. Впрочем, какое-то время я продержусь на своих воспоминаниях, накопленных за последние три недели, какое-то время точно продержусь. Я роняю руку на кровать и закрываю глаза. *** Меня будит Ирука. Бесцеремонно треплет за волосы, хлопает ладонью по щеке. — Какаши, Какаши! Вставай! Я открываю глаза. Он сидит на краю кровати в той же куртке, что уехал вчера. Пахнет бензином и ветром. Я щурюсь от бьющего в окно света. — Где ты был? — спрашиваю, хотя и понимаю, что в целом мне всё равно. Он улыбается. — Ездил за подарком. Для тебя. Чего? Он наклоняется, подхватывает что-то на полу и выпрямляется, сажая мне на грудь маленького рыжего мопса. Месячного, наверное, щенка. Я широко распахиваю глаза и замираю от неожиданности. Ирука хохочет. — Нравится? — спрашивает. — По-моему, очень милый зверёк. То, что надо. Я всё ещё ничего не понимаю, всё ещё хлопаю глазами. Ирука смотрит на меня насмешливо и жестоко. — Можешь затянуть на нем ошейник покрепче. И прицепить поводок. И будет у тебя настоящая собака, ручная и верная. Покруче той, что сидит в камере. Я вскакиваю. Сажусь резко, разгибаюсь как пружина. Щенок падает мне на колени, скулит и тычется коричневой мордочкой в живот, возит по нему мокрым носом. — Что ты сказал? — спрашиваю. — Что. Ты. Сейчас. Сказал? Он пожимает плечами. — Сказал, что эта собака будет круче той, что сидит в камере шерифа. Как назовёшь, кстати? Я подхватываю щенка, подношу к лицу. Розовыми подушечками передних лапок он упирается мне в щёки. У меня вдруг темнеет в глазах, острая боль пронзает правый висок, словно в него одним ударом молотка вгоняют ржавый гвоздь. Я сжимаю зубы. Что-то горячее тонкой струйкой течёт из носа. Кровь. Я слизываю её с губы. Смотрю Ируке в глаза. — Паккун. Я назову его Паккун. А ты… Вещи собери и вали из моего дома. Он встаёт. — В моём доме, если помнишь, уже давно живёт Наруто. Куда его? В отель? Или к тебе? — Ко мне, — стираю кровь с лица тыльной стороной ладони, прижимаю щенка к груди. Ирука качает головой. — Слушай, сэмпай… Между нами чего только не было. Ну вспомни, давай. Всякая фигня, ну всякая же… И мы справлялись. С этим справимся тоже. Разворачивается и выходит из спальни. *** Спустя пару часов я, вместе с Паккуном, сижу на полу в камере Пейна и наблюдаю за тем, как он отжимается. Наблюдаю и считаю. — 21, 22, 23, 24, 25… Он выдыхает и падает на грудь. Прижимается щекой к полу. Из-за упавших на лицо волос я не вижу его глаз. — Ты делаешь успехи, — говорю. — Если бы я этого не видел, не поверил бы. Приподнимает голову, улыбается мне. — Подожди, — говорит. — Ещё и не такое увидишь. — Надеюсь, — отзываюсь я. — Надеюсь. Он садится. Рассматривает щенка. — Откуда, кстати, собака? Ты не сказал. — Мой парень привёз сегодня утром. Типа подарок. Он прищуривается, улыбается уголком губ, смотрит на меня в упор. Я цепляюсь взглядом за ямку на его щеке, от затылка по позвоночнику бегут мурашки, бегут и булыжниками падают в низ живота. — Любишь его? — спрашивает. — Своего парня? Смотрю ему в глаза. — Нет, — говорю. — Не люблю. — Хорошо, — отзывается он. — Это, блять, хорошо. Ложится на спину, закидывает руки за голову. — Что хорошего? — интересуюсь. Он улыбается. — Если не любишь, но живёшь с ним, значит, тебе хуёво. А раз тебе хуёво, мне — заебись. Засранец, думаю, чёртов засранец. — Не верю, — говорю. — Хоть убей, не верю в твоё «заебись». Он поворачивает голову. — Нихуя, блять! Кажется, я почти научил тебя нормальным словам. Красивый. Какой же он красивый всё-таки… Смотрю, обнимаю глазами. Вижу, что хмурится, задумывается о чём-то. — Что за мысли сейчас? — Иди нахуй, — бросает сквозь зубы. — Не хочу отвечать. — А чего хочешь? — не отстаю. — Может, поплакать? Иди сюда, тогда. Садится резко. Сжимает кулаки. — Врезать тебе хочу. Вот чего. — Давай, — говорю. Поворачиваюсь в профиль. — Если хочешь. Опускает глаза. Смотрит в пол. — Послезавтра, — говорит, — послезавтра мы с тобой будем так разговаривать? Или вот это всё? — Завтра утром ещё будем, — отвечаю задумчиво. — А потом… потом, если захочешь. Если не захочешь — не будем. Выдыхает шумно. Обхватывает себя за плечи. — Какого хуя ты ведёшь себя со мной так? — Как? — приподнимаю бровь. Жду. — Как будто я для тебя что-то значу. Как будто я тебе нужен. Всё это время, с самого начала. — Ты и значишь, — совсем тихо. Почти шёпотом. — Значишь и нужен, Пейн. Больше, чем думаешь. — Да? — вскидывается весь. — Не похоже, блять. Захочешь — будем говорить, не захочешь — не будем. Хочешь — ударь, хочешь — поплачь. Ты заебал, сэмпай. Ты сам-то чего хочешь? Чего, блять? — Хочу, чтобы ты понимал — у тебя есть выбор. Что бы с тобой ни происходило, у тебя есть выбор. Даже если ты здесь полностью в моей власти. Даже если думаешь, что выбора нет. — Чушь, — говорит. — Если бы у меня выбор, я бы сегодня же вернулся в Ньютаун. Говорить с тобой или не говорить, это не выбор. Это его иллюзия, подделка. Я понимаю, к чему ты ведёшь. Хочешь убедить меня, что я ещё что-то решаю про свою жизнь. Типа решаю. Типа сам. Но нихуя. Нихуя я не решаю. Если ты прямо сейчас, прямо тут захочешь меня трахнуть, я что, смогу что-то сделать? Как-то тебе помешать? Да нихуя я не смогу. — Серьёзно? — я приподнимаю бровь. — Серьёзно не сможешь? А ну, давай попробуем. И посмотрим. Распрямляю плечи. Он бросает на меня колкий, острый, как бритва, взгляд. — Да пошёл ты, — снова ложится на пол. Отворачивается. Я встаю на ноги. Одной рукой подхватываю Паккуна. Смотрю на него сверху вниз. Прохожусь глазами по обнажённым плечам, груди, животу. Открыто. Не скрывая. — До завтра тогда. Ещё одно утро у нас с тобой точно есть. — До завтра, — отзывается. Потягивается лениво. Переворачивается на бок. Подсовывает ладонь под щеку. Я выхожу и поворачиваю ключ в замке. Заглядываю к Асуме, перед тем как уйти. Он сидит на подоконнике. Камера выключена. Он всегда выключает её, когда я прихожу, с того дня, когда я впервые выключил сам. — Проследи, чтобы он хорошо ел. Сегодня и особенно завтра. И за пару часов до собрания обязательно. И подготовь спираль. Асума внимательно всматривается в моё лицо. — Что у тебя с ним, сэмпай? — Ничего, — сквозь зубы, мол, не о чём говорить. Но он не отводит глаз. — А если честно? Молчу. — У тебя ведь хватит ума, не показывать это завтра на собрании? Ума, выдержки, самообладания, силы воли? Хватит? Он настойчив, мой грёбаный шериф. Приходится кивнуть. — Хватит. Не переживай за меня. Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но он окликает. — Постой. Ты узнал про его друзей? Выяснил про Организацию? Что они делают? — В Организации точно ничего не знают. Кто-то из его команды убедил всех, что он уехал из города якобы по делам. Там тихо. — А команда? Что они? Я вздыхаю. — С этим сложнее. Они теперь постоянно в убежище. А туда не попадёт ни один информатор. Так что, нет. Я не знаю. — Ты понимаешь, что ставишь под удар не только себя, но и весь посёлок? — хмурится Асума. — Всех нас? — Так уже поставил, — усмехаюсь. — Когда решил его убить. А потом вместе с тобой притащил сюда. Выдерживаю паузу и добавляю: — Мы достаточно сильны, чтобы отбить нападение. Если они попробуют. Асума отворачивается. Я ещё стою на пороге несколько секунд, соображая, всё ли он мне сказал, и наконец закрываю за собой дверь. *** Я обещал зайти к нему утром в день собрания. Обещал, зная, что не зайду. Не смогу зайти. С утра сидел в своём кабинете, в центре. Не разговаривал ни с кем, кроме своих мальчишек. Думал. Днём позвонил Асума. — Он не ест, — сообщил без предисловий. — Швыряется в меня тарелками. Я сжимаю лоб ладонью. Плохо. Совсем херово. — Его иммунитет. Он ещё не восстановился до конца. И препараты НАНО всё ещё в его крови. Я вскакиваю. Пинаю ногой стену. — Можешь не говорить мне то, что я и так знаю? Асума, можешь не говорить? Он скрипит зубами. — Кому, интересно, если не тебе? Кто тут больше всех хочет его спасти? Или ты всё-таки грохнуть его хочешь прямо на собрании? — Цунаде позвони, — я наконец нахожу выход. — Пусть вколет ему что-нибудь. Что-нибудь, что поможет выдержать. Скажи, я велел. — А сам? — вкрадчиво спрашивает он. — Я не могу. Я пытаюсь собраться. Выдержка, сила воли, самообладание, что ты там вчера перечислял? Вот это всё. Он вздыхает. — Ладно. Понял. Держись там. Я держусь, блять. Держусь. Слова вот учу. Нормальные. *** Я прихожу за ним за полчаса до начала. Асума встречает меня на крыльце. Вручает наручники. — Здесь вас подожду, — говорит. Я киваю. Открываю дверь. Он сидит на полу. Вскакивает мне навстречу. Бросается с кулаками. — Это, блять, по-твоему утро? — орёт. — Утро, сука? Да? Я застываю на месте, браслеты болтаются в руке. Он опускает глаза, пару секунд рассматривает их, потом поднимает голову. Вскидывает подбородок. Улыбается. — Ты должен мне этот разговор, Какаши. Понял? Завтра утром ты должен мне этот разговор. И не час. Два. Сегодняшний пропущенный тоже считается. Меня отпускает. Отпускает до слабости в коленях. Отпускает и накрывает этим его «завтра», как одеялом. Завернуться и лечь на пол. Никуда не ходить. Лежать и верить. Верить в два обещанных мне часа. Он поворачивается складывает руки на спине. Я делаю шаг, не касаясь кожи, один за другим защёлкиваю браслеты. Всё. Он поворачивается. Слепит всё той же улыбкой. — Мне кажется или тебе страшно? А, сэмпай? Я выдерживаю его взгляд. — Давай вот без этого сейчас. Без шуток и колкостей. — Ну уж нет. У меня же, блять, есть выбор, как себя вести. Даже в наручниках. Не это ли ты мне втирал семь дней подряд? Идёт к двери и пинает её ногой. Распахивает настежь. — Пошли, — бросает через плечо. Мы выходим в коридор. Он оглядывается по сторонам. — Нихуя не помню про эти стены. Не помню, как вы меня здесь протащили. Зато я помню. Помню намотанную на кулак цепь, ошейник на его шее, его на полу. Рывок. Ещё один. Глухой стон. Ещё рывок и ещё стон. Помню свои ноги в грязных ботинках. Торможу перед дверью камеры, поворачиваю ключ, пинками закидываю его внутрь. Подошвой — на лицо, сминаю щеку, ту самую, с ямочкой, сминаю, пока прикручиваю цепь к кольцу в стене. Рвотный позыв в горле. Останавливаюсь резко. Ловлю воздух ртом. Он тоже останавливается. Оборачивается. — Ты как? — спрашивает. Выдыхаю. — Нормально. У выхода он снова оборачивается. — А твой парень? Подарил тебе что-нибудь сегодня? — Нет, — говорю. — Выходи уже. Там небо. — Плевать мне на ваше небо, — бросает насмешливо. — Покажешь мне его? Парня этого? — Зачем ещё? — Чтобы знать, кого отхуярить первым. Когда всё закончится. Всё-таки улыбаюсь. Впервые за весь сегодняшний день. — За что его? — За все неподаренные подарки, блять. Хохочет и опять с ноги распахивает дверь. Асума отстраняется от перил нам навстречу. — А, шериф! — широко улыбается ему. Встряхивает головой. — Прости за разбитую посуду. — Что это с ним? — Асума обращается ко мне поверх его плеча. — Настроение хорошее, — отвечаю с улыбкой. — Это Цунаде постаралась. Своими уколами. Чего она мне, кстати, вколола? Не расскажете? Асума кладёт руку ему на плечо, сжимает и толкает на ступеньки крыльца. Меня пронзает жгучей завистью. И ревностью. И тревогой. Всем вместе. — Осторожней! — окрикиваю его. Пейн оборачивается. — Волнуешься? Думаешь, споткнусь по пути к вашему ебучему костру? Убьюсь по дороге? Нихуя. Не дождётесь. И вдруг разом становится серьёзным. Замолкает. И молчит, пока мы идём к побережью по узким улицам Посёлка — Асума впереди, он за ним, я последним. Над тротуарами висит густой полумрак. В домах почти нет света. Разве что в детских горят настольные лампы. Я знаю, почему. Мы все знаем. Наконец последние дома остаются позади и перед нами расстилается чёрный, как сама ночь, берег. Слева я вижу яркие всполохи костра, слышу приглушенный шелест голосов, гулкий шум океана. Пейн останавливается. Смотрит вдаль, туда, где с грохотом перекатываются невидимые в темноте волны. — Это океан? — спрашивает тихо. Я киваю. — Знаешь, — говорит, не глядя на меня, — я сто раз летал на острова. На разные острова. Их ведь дохуя вокруг материка. Целые, блять, архипелаги. Но никогда, ни разу в жизни не был на побережье ни одного из них. Да даже здесь, на материке… когда у тебя есть байк и ты в глубине души мечтаешь увидеть волны, что тебе, блять, мешает завести мотор и проехать пару тысяч километров? Что, блять? Знаешь, что такое настоящая тюрьма, сэмпай? Не камера, в которой вы меня держали четыре недели. Нет, блять. Настоящая тюрьма, это то, что мы создаём себе сами. И у каждого из нас это что-то своё. Хочешь узнать про твою? Могу рассказать. Асума легонько толкает его в спину. В ту сторону, где горит костёр. — Иди уже. Потом расскажешь. Я кусаю губы. Вслушиваюсь в щемящую боль в груди. Что мы тут делаем? Зачем? *** Все наши собрания проходят на берегу. Костёр — их непременный атрибут, рокот волн — звуковое сопровождение. Обычно участники собрания сидят вокруг огня на песке. Тот, кто берёт слово, выходит в круг, обходит собравшихся и говорит. Голосуя, мы встаём. Кто-то один считает. Обычно Асума. Сегодня всё будет также. Также. Мы приближаемся к костру, проходим между плотными рядами сидящих на земле людей. Пока идём, они затихают. В первом ряду в позе лотоса с натянутой как струна спиной сидит Цунаде. Слева от неё — Сакура, Ина, Хината, Тентен. Справа — Наруто, Неджи, Киба, Шикамару, Чоджи и Рок Ли. По другою сторону костра я замечаю Гая, но с ходу не могу понять, кто окружает его. Между Цунаде и Наруто свободное пространство. Для нас. Я вхожу в него первым и делаю ещё один шаг внутрь круга. Останавливаюсь. За моей спиной Асума тихо говорит Пейну: «Ты стоишь здесь. Просто стоишь. Когда придёт время говорить — сделаешь шаг вперёд. Понял?». «Да», — так же тихо отвечает Пейн. Я бросаю на него короткий взгляд через плечо, замечаю, что Асума держит его за локоть, отворачиваюсь и начинаю обходить костёр. — Мы собрались здесь, — говорю громко, — ради так называемого суда. Так называемого, потому что судить нам некого. Человек, который стоит здесь, невиновен. Я знаю это, как знаю то, что я здесь — Главный Закон. Вы можете принять мои слова на веру, и мы закончим прямо сейчас. Можете не принять. И тогда мы разыграем дурацкий местечковый спектакль, примерим маски Истины и Правосудия. И изменимся. Мы все изменимся, после того как закончим. Потому что у любого действия и любого слова, есть последствия. Готовы ли вы к ним? Чего вы хотите? Шёпот за моей спиной, шёпот справа и слева. Громкий голос Гая поверх него: — Мы здесь ради суда. Посёлок собрался для этого. Я останавливаюсь. Прямо напротив Пейна. Смотрю ему в глаза. Он улыбается мне. — Ясно, — говорю. — Что ж, начнём. — И сажусь на песок рядом с Наруто. В застывшей, как густой мёд, тишине в центр круга выходит Асума. Выходит и делает первый шаг. — Я здесь шериф, — произносит твёрдо. — Я был тем, кто уже помешал вам убить невиновного, и я собираюсь сделать это снова. Вы называете это собрание судом, но сэмпай прав, судить нам некого. Леви сбежал, и у нас нет ни главного обвиняемого, ни главного свидетеля. У нас вообще нет свидетелей. Вы знаете, что я ездил в Ньютаун. Искал тех, кто мог хоть что-то знать и видеть. Но безуспешно. Мы чересчур засекретили миссию Ямато. Никто из наших людей в городе не знал о его прибытии. Никто, кроме Леви. Я вижу, как на фразе про "наших людей" в городе Пейн настораживается и пристально смотрит на Асуму. Но тот не обращает на него внимания. Не обращает внимания и продолжает двигаться вокруг костра. Он идёт и говорит о Леви. О том, что Леви ненавидел Пейна, о том, как однажды сам признался мне в этом. Рассказывает о его залитой кровью квартире, о том, что в Ньютауне его считают погибшим, и о том, что из Посёлка он сбежал сразу после того, как узнал, что шериф намерен остановить нас в карьере. Он говорит чёткими короткими фразами, так, словно рубит с плеча. Каждое слово — как золотой слиток. В каждом — сила и уверенность в своей правоте. — Вы хотите мести, — говорит он. — Вы хотите, чтобы убийца Ямато был наказан. Я тоже этого хочу. И я клянусь, клянусь, что однажды сам, своими руками, притащу его к этому костру. Притащу и отдам его вам. Но сейчас его здесь нет. Сейчас его нет. Останавливается напротив Пейна и обводит собравшихся тяжёлым взглядом. — Я надеюсь, у вас хватит мужества это признать. Выходит из круга и садится на песок. Громкий смешок раздаётся с противоположной стороны костра. Я вижу, как там поднимается Гай. Поднимается и делает шаг вперёд. — Всё, что ты сказал, шериф, не больше, чем версия, — начинает он. — Ты подозреваешь Леви, но твои подозрения так же беспочвенны, как и твои заверения, что Пейн невиновен. Леви работал на нас годами и не подводил ни разу. Напомнить вам, что мы знаем благодаря ему? Чем владеем? Что умеем? Напомнить? Он сверкает зубами и поводит плечами. Мне хочется схватить горсть песка и швырнуть в его довольное лицо. Что он там несёт? Всё тот же бред про преданного нам несчастного парня, который безумно испугался, когда шериф решил спасти Пейна, и сбежал, чтобы не стать жертвой его гнева. Правильно, правильно, Гай. Именно поэтому он и сбежал, этот грёбанный сукин сын. Именно поэтому. Знал, что если Пейн выживет, ему, Леви, крышка. Та ещё тварь, та ещё крыса. Я сжимаю кулаки и чувствую, как ногти рассекают ладони. А Гай продолжает заливаться соловьём, навешивая на Пейна обвинение за обвинением. И про голову в пакете вспоминает, и про угрозы в наш адрес. Давит на то, что он наш враг, что они, там, в Ньютауне, все нам враги. Останавливается в двух шагах от Пейна и требует, не требует даже, приказывает: — Встань в круг. Встань и поговори со мной, мразь. Я вскидываюсь на слове «мразь». Если бы не Наруто, вцепившийся мне в локоть, я бы уже стоял на ногах и метил кулаком ему в лицо. В лицо Гаю. Что там Асума говорил про выдержку и самообладание? Что я там ему обещал? Асума тоже смотрит на меня, сверлит взглядом: «Сиди!» — читаю я по его губам. Пейн делает шаг вперёд и встаёт напротив Гая. Улыбается. — Что ты можешь сказать о Ямато, ублюдок? — спрашивает Гай, и я опять вздрагиваю на последнем слове. Ты мне ответишь, думаю. Ты ответишь за каждое брошенное в его лицо оскорбление. — Только то, что я никогда его не видел, — усмехается Пейн. — Пока не попал сюда и сэмпай не показал мне его фотографию на экране смартфона. — Не видел — значит, не убивал, щенок? — уточняет Гай. — Ну конечно, блять, — смешок. — Что смешного? — Гай хмурит брови. — Вы смешные. Все. Что он несёт? — Устроили тут цирк. Идиоты. Хотя… Я знаю почему. Вы тут, в своём посёлке, от скуки, блять, дохнете. Вам бы в город, в клуб какой-нибудь, чтобы бухнуть как следует. Девчонок снять, парней. Оторваться, блять. Может, крыша бы и встала на место. По фактам, я даже рад, что развлёк вас. Что вам целых четыре недели было зачем жить. Ну и сегодня тоже. Хороший такой, полный жизни вечер. Энергии дохуя. Мне нравится. Я закрываю глаза. Наруто утыкается лбом мне в плечо. «Он что совсем чокнутый?» — шепчет. «Как видишь», — также шёпотом отзываюсь я. Гай хлопает глазами. Пытается вспомнить, видимо, на какую тему собирался его допросить. Дебил. Ну и дебил ты, Гай. — В начале лета, — Гай вроде собирается с мыслями, — ты прислал нам в пакете голову одного из наших информаторов. — Ну. — Ты его убил? — Блять! Естественно, убил. Раз голову прислал. Не живая же она была, та голова. Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать в голос. — Только, — продолжает Пейн, — та голова при жизни принадлежала человеку из Ньютауна. Человеку, которого я считал членом своей организации. Но он оказался предателем. Отбросом. А с отбросами я не разговариваю. Попадись он мне ещё раз, убил бы снова. — Ты тогда сказал, что так будет с каждым из нас, кто сунется в Ньютаун, — отмечает Гай. — Да, сказал. Я сжимаю зубы, но стон больше сдержать не могу. Скулю как Паккун. — То есть если бы кто-то из нас приехал в Ньютаун… — Если бы кто-то из вас приехал в Ньютаун, — перебивает Пейн, — и сунулся на восток, ко мне, в Организацию, к моим людям, и попался бы мне, сюда, на Побережье, он бы вернулся точно в таком же пакете. И одной головой. — Кто угодно? — зачем-то уточняет Гай. — Сэмпай, например. Он поворачивается ко мне, улыбается широко, смотрит сверху вниз, прищуривается. — Сэмпай, блять, в первую очередь. Но его бы я вам всего прислал. Постепенно. Кусками. Наруто хватается зубами за рукав моей футболки. «Ему конец, — шепчет. — Ему конец!» Над берегом раздаётся гул голосов. Громче и громче, почти заглушая рокот волн. И вдруг в него, как нож в масло, врезается пронзительный крик Цунаде. Она вскакивает на ноги и врывается в круг. Встаёт рядом с Гаем, напротив Пейна. Упирается тонким пальцем ему в грудь. — Ты, кажется, забыл, мальчишка! Мы не просто сунулись в Ньютаун! Мы были там! Были в твоём офисе! Разнесли его в щепки! Не оставили ни одной целой панели! Ни одного стола! Ни одного стула! Зато оставили тебе записку. Там, в той записке, мы предупредили, что следом за столами и стульями полетят головы твоих людей. И что? Ты же дружишь с Дэйчи! Ты можешь достать через него всё — от газового баллончика до огнемёта. Какого хера ты тогда не вооружился перед встречей с нами? Какого хера не грохнул тех, кто встретил тебя на дороге? Не разнес в прах тех, кто ждал тебя в карьере? Какого хера ты даже не попытался? Она переводит дыхание, набирает в грудь воздуха. — Мальчишка! — кричит ему в лицо. — Пиздабол! Все твои слова, все твои угрозы — не больше чем пустой трёп. Хочешь, чтобы я поверила, что ты убил нашего информатора? Держу пари — ты и этого не делал! Кто-то из твоих шестёрок — да. Но не ты! Не ты! Ты лишь завернул его голову в пакет. Потому что тебе слабо! Слабо! Слова — вот всё, на что ты способен, — она снова переводит дыхание. — Ну и, может, парню своему можешь ещё морду разбить. Итачи. Да и то. В последний раз он сам тебя отхерачил. Я слышу треск костра в повисшей над берегом тишине. Треск костра и его тихий голос: — Отлично, Цунаде. Молодец. Думаю, теперь вы можете голосовать. Я вижу, как оглушенный Гай отступает и садится на песок. Вслед за ним то же самое делает Цунаде. В круг выходит Асума и встаёт рядом с Пейном. — Я, как шериф Скрытых в листве, считаю, что Пейн не убивал Ямато. Мы не казним невиновных. Я прошу встать тех, кто считает также и голосует за жизнь. Мы встаём. Я, все мои ребята, Цунаде. По ту сторону костра, рядом с Гаем встаёт Ирука. Встаёт и улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Оборачиваюсь. Вокруг, там и там, поднимаются люди. Люди поднимаются, но их мало. Безнадёжно мало, в отличие от тех, кто остаётся сидеть на песке. Асума считает. — 23. 23 голоса за жизнь. Пусть теперь встанут те, кто голосует за смерть. Мы садимся, и он считает снова. — 78. 78 голосов за смерть, — он выдерживает паузу. Расправляет грудь. — Посёлок принял решение. И тогда поднимаюсь я. Делаю шаг и встаю справа от Пейна. Встаю рядом с ним и с силой сжимаю его руку чуть выше локтя. Он вздрагивает. Я обвожу людей глазами. — Посёлок принял решение, — говорю. — Но Главный Закон здесь — я, и я беру Последнее Слово. Я беру Последнее Слово и отменяю решение Посёлка. Мы не казним за несовершенные убийства. Не казним за фантазии и угрозы. Мы не казним за это. Он не убивал Ямато. Не убиваил никого из наших. Он невиновен, и он будет жить. Разжимаю пальцы, скольжу ими по его горячей, натянутой от напряжения коже. Нежно. Ещё нежнее. Расслабься. Расслабься, Пейн. Ты должен расслабиться. Люди молчат. Оглушённые. Растерянные. Удивлённые. Не молчит только Гай. — И? — спрашивает он. — Что ты предлагаешь взамен? Отпустить его? Но мы не можем его отпустить. Он знает, где нас искать. Он видел наши лица. Он был на нашем собрании. — Никто не собирается его отпускать, — отвечаю тихо. — Он останется здесь. Протягиваю свободную руку. — Асума. Дай мне спираль. Продолжаю водить пальцами по его предплечью. Всё хорошо, Пейн. Просто расслабься. Шериф достаёт из кармана и кладёт мне на ладонь круглую плоскую пластинку с ровными сглаженными краями. В центре — небольшой белый круг, как кнопка, с чёрной эмблемой Посёлка. Лист, закрученный в несколько витков. — Вы знаете что это, — говорю. Оборачиваюсь к Пейну. Смотрю в его широко открытые глаза. — Это портативное взрывное устройство. Маленькая бомба, способная встраиваться в тело человека, врастать в мышцы, становиться их частью. Её контролирую я. Только я. Я привожу её в действие. И лишь я могу остановить. Пока ты находишься в установленных мной границах, она не взорвётся. Если попытаешься их пересечь — разорвёт твоё тело на куски. Северная граница проходит вдоль крайней улицы Посёлка. За ней — взрыв. Западная и восточная по кромке леса. Дальше — взрыв. Южная — по центру этого пляжа. Там, — я машу рукой в сторону океана, — взрыв. Выстави вперёд правую ногу. Подними штанину. Он молча делает то, что я говорю. Я опускаюсь на колено. Поднимаю голову. Встречаюсь с его распахнутым взглядом. И вдруг понимаю, что ему страшно. Прямо сейчас ему страшно. — Будет больно, — я смотрю ему в глаза. — Очень больно, Пейн. Он сглатывает накопившуюся во рту слюну. — Я и не ждал от тебя ничего хорошего, — цедит сквозь зубы. — Подожди, сэмпай! — окликает меня Гай. — Стой! Я отпускаю взгляд Пейна. Но обхватываю лодыжку рукой. Чувствую, как сильно она напряжено. Плохо. Ты должен расслабиться. Пользуюсь заминкой. Растираю её. — Допустим, он останется здесь. И что? Что мы с ним будем делать? Кормить его за просто так? Если ты хочешь, чтобы он был тут, он должен что-то делать! Работать на нас! Смешок. Щелчок пальцами. Я точно отхерачу тебя, Гай. Раскрашу красным и синим твою наглую морду. Дай только закончить с этим грёбаным шоу. — Я, кстати, уже придумал, — не унимается мой бесценный друг. — У нас тут с септиками вечная беда. Беда же, да, сэмпай? Просто срань господня. Так что, если он займётся нашими сортирами, я даже не против. Пусть живёт. И чистит. Я скриплю зубами. Снова поднимаю глаза на Пейна. — Попробуй расслабиться, — прошу. — Просто попробуй. Его губы вздрагивают. — Я не могу, — шепчет едва слышно. — Давай так. Я беру пластинку за края и точным движением прижимаю к его ноге, прижимаю и прикладываю указательный палец к выбитой в центре спирали. Она вспыхивает зелёным огнём. Пейн вскрикивает. Прямо сейчас сотни тонких и острых металлических усиков, не толще человеческого волоса, врываются в его тело, разрастаются там, скользят по кровеносным сосудам, обхватывают и сжимают мышцы. Он пошатывается, теряет равновесие и падает на песок. Я едва успеваю его подхватить. С одной стороны ко мне подскакивает Наруто, с другой — Цунаде. Она ищет пульс на его руке, прикладывает два пальца к запястью, считает, сдвинув брови. Наруто поддерживает его голову, стирает выступившую в уголках губ слюну. Помогает удерживать бьющееся в судорогах тело. Краем глаза я замечаю Гая. Он подходит к нам, наклоняется, упираясь ладонями в колени. — А он красивый, — говорит. — Конченый, но красивый. Я бросаю на него злой взгляд. — Твоё грёбаное собрание завершено, Гай. Уводи людей. Финаль это сраное шоу. Он кивает. — Как скажешь, сэмпай. Выпрямляется и отходит от нас. Я пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву. Любому из богов, ни в одного из которых не верю. Пытаюсь вспомнить молитву, запускаю пальцы в рыжие волосы, сжимаю затылок. Очнись. Ну давай же. Очнись. Очнись, Пейн! Он наконец затихает, с последней судорогой, которая волной отзывается внутри меня, повисает на моих руках. — Всё хорошо, — шепчет Цунаде. — С ним всё хорошо. Я не верю. Я смотрю в его бледное лицо и боюсь, что он уже никогда не откроет глаз. Но он открывает. Он открывает, и я приподнимаю его голову. Поддерживаю за спину. Помогаю сесть. Он опирается на моё плечо. — Всё теперь? — спрашивает хрипло. Голос срывается на последнем звуке, уходит в глухой кашель. Я вожу ладонью по его спине. По острым крыльям лопаток, по натянутому пружиной позвоночнику. — Я. Просил. Меня. Не трогать, — шепчет. Каждое слово раздельно. Каждое слово с трудом. Я всхлипываю. Отстраняюсь от него. Он выпрямляется. Смотрит в лицо Цунаде, которая всё ещё держит пальцы на его пульсе. — И всё-таки, всё-таки, Цунаде, вашего информатора убил я. Она шмыгает носом. Вытирает ладонью лоб. — Неважно. Неважно уже, — встаёт на ноги и отступает куда-то в темноту. Мы по-прежнему сидим на песке. Люди проходят мимо нас, останавливаются, проходят снова. Кто-то смотрит, кто-то прячет взгляд. Мы по-прежнему сидим на песке. — И что дальше, сэмпай? — наконец спрашивает он. — Отведу тебя в участок. Переночуешь сегодня там. На диване в кабинете Асумы. А завтра… Завтра я открою отель. Там целых пять свободных комнат. Он усмехается. — Заебись, чо. Я думал, ты запрёшь меня в своём подвале. Я пропускаю это мимо ушей. — Сможешь идти? — Наверное. С твоей помощью смогу. Киваю. Помогаю ему подняться. Он обхватывает меня за шею. Виснет на плече. Мне вдруг кажется, что специально. Специально виснет. Что на самом деле может идти сам. Или не может? Мы проходим мимо тех, кто всё ещё остаётся на пляже, топчется вокруг Гая. Никто из них не говорит нам ни слова. Никто не смотрит в нашу сторону. Ладно, думаю я, они отойдут от этого безумия. Мы от всего отходим со временем. От всего. В Посёлке он отпускает меня. Идёт сам. Молчит. Я тоже молчу. Он обрывает тишину первым, уже на подходе к участку. — Значит, чистить ваши сортиры? Это я теперь должен делать? — Не надо, — предупреждаю я. — Не начинай вот это всё. Он хмыкает. — А если я хочу? Если я хочу знать, что ещё вы, блять, придумаете! Клоуны, сука! Уроды! Поднимается по ступенькам крыльца. Поворачивается ко мне. — А что? Хорошая идея. Твой Гай, сука, тот ещё гений. Хочет, чтобы я потрудился на благо вашего сраного Посёлка? В дерьме вашем покопался? Самое то для меня, ещё бы. И для вас польза, блять, со всех сторон. Неделя-другая — и я уже не заменимый человек тут. И всем, блять, хорошо… Хотя… подожди. Можно ведь и ещё круче придумать, ещё больше пользы извлечь. Щурится. Усмехается. — Пейн, хватит! — я пытаюсь его остановить, но понимаю, что бесполезно. Его уже несёт. Несёт во весь дух, без тормозов. — Больше пользы, сэмпай! Днём я могу, например, чистить ваши сортиры, драить полы, поливать огороды, а по ночам обслуживать тех, кто не брезгует. Доставлять истинное, блять, удовольствие. Гаю, например. Я ему, кажется, понравился. Он меня даже красивым назвал. — Ты не мог этого слышать! — взвиваюсь я. — Не мог, но слышал! Я всё слышу, когда теряю сознание. И вижу. Со стороны. Так что да, я видел, как он на меня пялился. Другие тоже будут не против, думаю. Можешь прибить на дверях своего сраного отеля красный фонарь. Я буду приходить с работы, мыть руки, пропахшие вашим дерьмом, и зажигать свет. Покрути эту идею со всех сторон. Зацени. Если твои люди смогут каждую ночь трахать меня, удовлетворяя свои извращённые желания, они тебя простят. Быстро простят. Ты и глазом моргнуть не успеешь. Они ещё и благодарить тебя будут за твоё Последнее Слово. Я приваливаюсь к перилам крыльца. Сил больше нет. Никаких. Ни на что. — Прекрати, — говорю. — Пожалуйста. Он кривит рот. — Что-то не так? Не хочешь делиться с ними? Сам хочешь? Хочешь, чтобы фонарь только для тебя горел? Для тебя одного? Хочешь, чтобы я был твоей личной шлюхой? Личной твоей подстилкой? Думаешь, они не заметят? Заметят! Ещё как заметят! И вот этого уж точно тебе не простят. Так что придётся. Придётся делиться, сэмпай. Херачит словами по лицу, как пощёчинами. Я обхватываю голову руками и медленно сползаю по перилам на ступеньки крыльца. — Если хоть кто-то, — говорю, — просто подумает о чём-то таком, я узнаю. В камерах шерифа достаточно места. Если они дойдут до камер. Если я не убью их сразу. Он замолкает. Стоит надо мной, засунув кулаки в карманы. — Ты должен мне разговор, — говорит наконец. — Два часа. Завтра утром. И с ноги распахивает дверь в участок.