Нападая на Шотландию

—И нормально тебе голой жопой на подоконнике сидится? Звонок с урока прозвенел уже давно, в коридорах шумели младшеклассники, некоторые даже умудрялись парочку раз задеть дверь плечом и подергать за ручку в надежде, что над ними сжалятся и все-таки пустят справить свою нужду, но, увы и ах, дверь конечно же оказывается закрытой, изнутри подпертой шваброй и двумя портфелями на всякий случай. Рома передает Никите уже практически скуренный окурок, наблюдая за тем, как мамаши с детьми проходят мимо их школы и прыскает в руку, когда мальцы начинают тыкать вверх, в их окно. Различить болтающийся член Ершова для опытных и прошаренных дело трех секунд, после чего у ребенка травма, а мать написывает очередной гневный отзыв о том, что в школе творится хаос и беспорядок—невесть что в общем и целом—полный срам и содомия. А они всего лишь увидели член старшеклассника. Надо же, какие впечатлительные. Никита забирает окурок из подрагивающих пальцев Белова, затягиваясь и усмехаясь, выпуская дым кольцами. —А ты хорош. Рома ничего на это не отвечает, следит за тем, как Ершов выстреливает окурком куда-то в сторону и тянется за тем, чтобы потрепать Белова по угольным волосам и притянуть к себе для очередного прерванного поцелуя. Роман пихает Никиту в грудки, не давая поцеловать себя. Правда Ершова это действие только сильнее раззадоривает. —Белов, че ты себя как девственник ведешь? —Рома игнорирует попытку выбесить его, лишь цыкает, да глаза закатывает. Никита, не увидев ожидаемой реакции, замолкает на секунду, после чего игриво так проводит ладонью по бедру, просовывая пальцы в дырки на коленках. Они встречаются глазами, ухмыляются, вот только Никита ожидал, что его хотя бы одарят поощрительным минетом, но в итоге не удостоился даже искреннего смешка. Белов как всегда в своем репертуаре. Рому достает сидеть на подоконнике, на котором он только что драл Ершова, и курить какую-то дешевую муть, потому что Никите лень тратить деньги на сиги, но не покупать их он не может—после секса, который в последнее время приобрел приставку «регулярный», Ершову просто необходимо закурить, иначе он разноется и будет ворчать, а Рому это заебывает даже больше, чем математические формулы. Сам Белов вообще курит L&M Red и не жалуется, но вот то, что покупает его дружбан, оставляет желать лучшего. Курил бы того же самого Петра, вопросов бы не было, а эти какие-то бабские, для школьниц, что понтуются перед своими подружками, что курят уже в четырнадцать. Тяжело вздохнув, Рома спрыгивает с подоконника, пропуская мимо ушей «подай трусы» от Ершова, подбирает свой рюкзак и только уже дотрагивается одной рукой до дверной ручки, а другой до рукояти швабры, дабы убрать ее, как до ушей доносится трель звонка на урок. Большая перемена кончилась. —Погоди, дай штаны натяну и пойдем, —останавливает его Никита. Рома честно ждет целую минуту, но за эту минуту Ершов успевает только одну ногу в штанину вдеть, попутно переписываясь с кем-то в телефоне. Трусы он так и не надел. С секунду Рома пялится на его, раскачивающийся в разные стороны, как маятник, член, поле чего выходит в погруженный в мертвую тишину этаж и делает всего один шаг, кода вместо того, чтобы развернуться, облокотиться о противоположную стену и ждать Ершова, врезается во что-то. Точнее в кого-то. Парень, явно нерусский, рыжая копна хаотично рассыпана, серо-зеленые глаза округляются, в испуге таращась на Рому, губы поджаты в узкую полоску, на плечах висит какая-то черная, явно большего размера, чем сам парень, толстовка, джинсы с висящей на них цепью, из-под подворотов выглядывают носки с котовокадо, на ногах белые кроссовки, за спиной черный, полупустой рюкзак. А еще Рома замечает скопления веснушек под глазами и неожиданно для самого себя сравнивает их со звездами. Никита бы сказал, что он обкурился, если бы услышал, о чем он подумал. Рома вздрагивает, когда понимает, что парень перед ним уже третий раз что-то произносит. —А? —получается немного тупо, словно он только проснулся. —Извини, говорю, —на ломаном русском, не проговаривая букву «р» и как-то странно произнося слова, извиняется рыжий, —не ушибся? —и зачем-то прикасается к Роминому предплечью. Кажется, так интуитивно делают иностранцы, когда спрашивают что-то наподобие «are you okay?». Место прикосновения, словно наэлектризовавшийся металлический стеллаж, пускает импульсы по всему телу, и они сходятся в одной точке—в той, где пальцы этого пацана соприкоснулись с мягкой тканью, а через нее и с самой кожей. Рома одергивает руку, слишком резко, пугая парня напротив так, что тот аж отшатывается. —Извини. —Ничего, —рыжий нервно дергает краешком губ, а Рома сам себя спрашивает: «твою мать, Белов, ты че?», потому что почему-то он внезапно сделался тем самым пацаном из пятого вэ, который постоянно ловил тупняки на девчонок и не мог с ними заговорить нормально, —я опаздываю, извини, —и, обогнув так и замеревшего на месте старшеклассника, убегает прочь, оставляя после себя лишь какой-то до ужаса тупорылый запах мягкого древесного одеколона. Рома провожает его взглядом, ушами пытаясь уловить звук, когда шаги прекратятся, но они зачем-то смешиваются с тахикардичным ритмом сердца и Рома не слышит. —Эй, Романыч, —Рома дергается, в ужасе оглядываясь на Никиту в дверном проеме: все еще взъерошенный, футболка кое-как заправлена одной стороной в джинсы, на шее, в месте, где та соприкасается с ключицей, расцветает багровый засос, но это не главное. Главное то, видел ли и слышал ли Никита. —Как давно ты вышел? —хоть вопрос и получился уверенным и даже чуть угрожающим, у Ромы все естество чуть не рухнуло, стоило Ершову гаденько ухмыльнуться. —А что? —тянет он, подходя ближе. Зататуированная рука змеей кружит в воздухе, останавливаясь буквально в миллиметре от паха Белова, —так и хочется схватить, —ржет Ершов, когда его отпихивают от себя. Кажется, просто придуривается, вот и отлично, —да че с лицом? —Никита резко тянет Рому на себя, осматривая лицо друга, как обычно их математичка высматривает ошибку в формуле отличников—бесполезно, но рожу корчит, постареть можно от страха, —ты, кста, на что залип, я не увидел, —Рома щелкает Никиту по лбу, выдыхая. Теперь точно все чисто, его не спалили. —Уж точно не на твою жопу, —в ответ возмущенное «эй!» и тут же за ним «тебе нравится моя жопа, не придирайся к ней», —да-да, —поддакивает Рома, пока они поднимаются на пятый этаж, кажется у них сейчас должна была быть литература. Или нет. Никто из них так расписание и не выучил, было как-то не до этого. Друзья проходят весь этаж, попутно разговаривая о какой-то фигне и не боясь, что сейчас из кабинета выскочит какая-нибудь закаленная жизнью женщина и надает им по тем самым жопам, про которые так разговорился Никита, потому что их уже начали игнорировать, поняв, что кроме исключения ничего сделать не могут, да и то будет крайней мерой, а они оба, хоть и ведут себя, мягко говоря, «неприлично», учатся вполне себе сносно. В общем, Белов с Ершовом живут в шоколаде. Или они так думали. По крайней мере Белову начинает казаться, что это не шоколад, а самое настоящее говно, когда они, зайдя в класс посреди урока, сначала ловят тишину, а потом на них вылупляются все те же серо-зеленые глаза. Пацан нервно поглядывает на застывшую у окна тучную учительницу литературы—видимо она была подменой, ибо у всего класса на столах были учебники химии— (Никита однажды сказал, что она сожрала Пушкина и теперь это у них своеобразный классовый мем), которая жестом пропускает обоих парней в класс. «Сядьте и заткнитесь» —означает этот жест, его использует повсеместно каждый уважающий и не уважающий себя учитель по отношению к этим двоим. Никита пихает Рому локтем в бок, но Белову почему-то становится стыдно, и он опускает глаза, потянув Ершова на свободное место за задней партой—их привычное расположение в любых классах. Как только парни усаживаются, съевшая Пушкина вновь открывает рот: —Так как, говоришь, тебя зовут? —Глен. —Глен…—тянет она. —Да, Глен, —парень повторяет свое имя по буквам. Звучит тупо, но почему-то довольно забавно. —Романыч, ты че? —Никита пихает Рому в бок. В ответ мычание, —куда поплыл, останься на месте, —Рома не видит, но, кажется, у него охуенно придурошное лицо, иначе Ершов бы не стал нести всякую хрень. Рома походу реально того этого. Хоть стоп. Никаких «того» и «этого», что вообще за странные мысли? Их школа совершенно отстойная, лишенная всяких моральных устоев и ценностей, самая типичная российская школа для неблагополучных, что считают себя нормальными, детей. Так какого хера какой-то пацан из Шотландии (он сам(!)это рассказал о себе) перешел именно в их школу, как только переехал в Россию из своей страны? Почему его вообще слушали? Потому что он иностранец, а у них в школе из иностранцев только друзья с близлежащих на карте стран, да и тех не густо? Или потому что этот самый Глен Макларен (среди их-то Королевых, типичных Ивановых и Белова с Ершовым) выглядит до усрачки дружелюбным и не менее напуганным новой местностью, новым языком и новым менталитетом. Да уж, знал бы этот самый Глен с кем столкнулся, наверное, от ужаса бы обратно в свою Шотландию манатки собрал. —Ну что ж, добро пожаловать, Глен, надеюсь тебе у нас понравится, и ты вольешься в коллектив, заведешь новых друзей, —Глен кивает, пока его держат жирной, с короткими пухлыми пальцами с красным маникюром, ладонью за плечо, пытаясь изобразить американское радушие, которого у русского народа нет ни грамма. Глен кажется каким-то странным. Неправильным, не их кусочком пазла. Серая, прогнившая, с пятиклассниками с битами и восьмиклассницами, носящими снюс под губой, Глен выглядит, как невинная овечка, что забрела в логово к волкам. Такой чистый и открытый. Настоящая добыча для полшколы так точно. Рома не удивится, если уже на четвертый день он найдет его под лестницей со жгутом в зубах и шприцом в руке. Рома не удивится, но почему-то от представленной картины по хребту ползут мурашки. —Успел уже с кем-нибудь познакомиться? Можешь сесть на любое свободное место, —и как по щелчку пальцев освобождается три места рядом с заядлой наркоманшей, шлюшкой за домашку и девочкой-отличницей, что балуется солями, когда стрессует. У Ромы ком застревает в горле. —Можешь сесть сюда, —Рома сначала не понимает откуда доносится звук, потому что голос отдаленно напоминает Никиту, но, когда до Белова доходит, что это и есть Никита, его передергивает. «Слышь», —резко тянет его на себя Рома, — «ты че несешь?», —тс, у меня созрел кое-какой план, —на ухо шепчет ему Ершов. Сука. Ты ебанат? Хочется спросить у него, но он не успевает. Глен выдает «правда? Спасибо!» и бодрым шагом щеголяет к месту Никиты, которое тот освободил и пересел за такую же одинокую парту вперед, —Я Никита, —протянув руку, представляется Ершов. «Ни…как?» —не понимает Глен, —Никита, можешь звать меня Ник, —Глен с радостью пожимает его руку: «Здорово, спасибо, Ник звучит проще», —а это Рома, —кивает Никита на Белова, что прожигает своего друга испепеляющим взглядом. «Рома» —упомянутый сжимает кулаки на коленях, отворачиваясь от них двоих, —мой лучший друг, между прочим, —и тут же, притянув Глена к парте, тихонько, —еще иногда мы с ним трахаемся, — «тра…»—пытается повторить изумленный Глен, но не успевает, его прерывают. —Да завали ты, —рыкает Рома, не в силах терпеть это унижение и дальше. Он просто выставляет его идиотом перед Гленом. Ершов настоящее уебище, —мы ничего не делаем, не слушай его, —Глен неловко угукает, самостоятельно расцепляет рукопожатие, и спрашивает, как называется их предмет на русском. —Вообще химия, но мы тут только пламя в разные цвета гоняем, —Никита откидывается на спинку стула, прося Глена придвинуться к нему чуть ближе. Рома наблюдает за этими двумя и не понимает почему чувствует раздражение внутри, —видишь вон ту девку? —указав пальцем на русоволосую чуть лопоухую одноклассницу с двумя косичками, дождавшись ответного «угу, продолжает, —она все пытается сварить мет, —усмешка, —пока не получается, но мы верим. — «Мет»? —Метамфитамин. —Так, стоп, —Рома тянет Глен обратно, зачем-то оставляя свою руку лежать на плече Макларена, —это уже не смешно, он подумает, что у нас целый класс наркоманов. —Но так и есть, —жмет плечами Ершов. —Но мы то не нарики. —Мы зависимы от секса, чел, —Рома бледнеет, —это одно и тоже поверь мне, —и тут же, обращаясь к Глену, —лучше туси с нами, мы хотя бы не ширяемся, это правда, —ухмылка, —кроме травы и членов ничего в рот не берем, —Рома с силой бьет Никиту в бок, а Глен прячет усмешку за кулаком. —А вы смешные, —оба тут же перестают дебильничать, оборачиваясь на Макларена. Урок уже идет как минут двадцать, а они все бла-бла, — с вами, наверное, прикольно дружить, —Никита перекидывает свою ладонь с наколками, через всю парту, чуть ли не наваливаясь на разложенные учебники Глена. —С нами не только дружить прикольно, —и, подмигнув Роме, отмахивается, —все, оставляю вас, а то Романыч меня сейчас сожрет и не подавится, —Глен непонимающе смотрит на то, как Рома закрывает лицо руками и шепчет, раз двадцать «ебанат, ебанат, ебанат». Рома тут главный ебанат, потому что с какого-то хера все естество разволновалось, как море сраное, как только Глен открыл рот и начал так дружелюбно с ними болтать посреди урока. Рома тут главный ебанат, потому что походу он и того и этого. Приплыли блять.