Нападая на Шотландию

—Романыч, ты можешь хотя бы вид сделать, что тебе не похуй, а то у меня такое чувство, будто я бревно ебу, —упомянутый, рвано выдохнув, направляет безучастный взгляд на своего друга, что делает очередной бесполезный толчок и останавливается, наваливаясь на Белова всем телом. —Отвали, Ершов. —Ну хоть постони для вида, —ноет Никита, —ну что-нибудь, че ты загруженный такой? —Ершов не спроста остановился именно в такой позе. В ней он отлично достает до всех чувствительных точек Белова. Как сейчас. На лицо он хоть и остался говном безучастным, но ручищами то своими все-равно за предплечье хватается и держится, сжимая те. Придурок упертый, —слушай, —зовет он обыденным голосом, вновь возобновляя привычный ритм. Рома упирается ладонью ему в грудь, чуть отворачивая в голову, —да не веди ты себя как жертва изнасилования, ебаный в рот, —ржет парень, перехватывая ладонь друга и опрокидывая те на кровать, —че думаешь насчет рыжика? —и тут же, —ебать, Романыч, не сжимайся, у меня чуть хуй не отвалился! —Рома приподнимается на локтях, с силой пихая Никиту к противоположной стенке. Тот выскальзывает, с непониманием выгибая бровь. —Мне надоело смотреть на твою пыхтящую рожу, —вздыхает Белов, натягивая валяющиеся на диванчике рядом трусы с джинсами. Рома встает посреди комнаты, выискивая глазами брошенный куда-то рюкзак с пачкой во внутреннем кармане. Он уже не может курить то вишневое дерьмо, что покупает Ершов, от них только блевать тянет, и отнюдь не вишней. Очередной бесполезный день близился к вечеру и в этих предвечерних сумерках, что разрезали огненно-рыжие всполохи на горизонте, за который вот-вот свалится такое редкое солнце, лицо Ершова выглядело куда тупее, чем оно есть на самом деле. Рома вытаскивает из кармана джинсов старую батину зажигалку, которую, как он думал, спиздил кто-то из его дружков после очередного застолья, с полуголой теткой на ней, прикуривает, засовывая срамоту в карман, и устремляет взгляд в окно, туда, где солнечные блики играются с подранными, старше, чем оба парня в комнате, занавесками, которую уже даже моль сожрать боится, вдруг та просрочена. Из огромных колонок, что стояли на письменном столе, которые Ершов успешно спиздил у соседа по лестничной площадке, когда тот повесился недавним летом, где-то в августе, под начало учебного года, тихо играла «Безобразная Эльза», которую Никита заслушал уже до дыр и прекращать, кажется, не собирался. Белов усмехается, пепел сыплется на бабушкин, снятый со стены, ковер, прожигая тот. На душе паршиво. —Эй, Романыч, —очередная тяжка, быстрый взгляд, ничего в себе не несущий, —Ром, —уже чуть громче. Никита начинает злиться, но без штанов его даже всерьез воспринимать не хочется, что уж говорить о том, чтобы внимания обращать. Рома задерживает едкий дым у себя во рту, через белесую призму выпущенного через секунду различает один, довольно забавный момент. У Никиты до сих пор стоит, —Рома блять, —все, Ершова понесло, —ты меня нахуй выбешиваешь, когда начинаешь игнорировать, —Никита выпрямляет спину, корча тупорылое лицо, —я курю и думаю, ебать я пиздатый, а ты, Ершов, сосни хуйца и не доебывай, так что ли? —огрызается парень, видя, как недобро прищурились глаза Белова. Те пронизывающие глаза, которых Никита уже так давно не видел, по совершенно тупой причине—он никогда не смотрит ему в лицо, когда они трахаются, —слышь, ты, —соизволив подняться с кровати, Ершов упирает руки в бока, —я те блять не собака, чтоб затыкаться, когда ты меня игноришь, хуепутало. —Ну конечно, —Рома делает последнюю тяжку, наконец чувствуя то облегчение, что еще недавно испытывал после секса, —даже собака затыкается, если ее игнорировать, —Никита, несмотря на то, что он человек-цирк и сам кого хочешь подъебет на раз два, тем не менее на Роме он свои шутки прибаутки не испытывает. Бесится, за долю секунды оказываясь возле Белова и хватая его за ворот футболки, с каким-то блевотным, ядерно-зеленым принтом: —Ты че, охуел, Белов? —досасывать бычки обычно не входит в Ромину привычку, но тут ему приходится вытянуть весь оставшийся никотин, что уже через секунду выдыхается Ершову в лицо. Отпихивая от себя закашлявшегося от неожиданности Никиту, Рома тушит бычок об импровизированную, заполненную практически доверху, пепельницу из банки Балтики девятки, краем глаза замечая, как Ершов хватает с кровати свою одежду. Никита обиженно натягивает трусы со штанами, вновь падает на кровать, забирается на нее с ногами и с секунду палит на выпрямившегося друга. —Слышь, Белов, —в ответ неопределенное мычание, —че с тобой последнее время за хуйня происходит? —развалившись на кровати, опершись на отставленные руки, вопрошает Ершов. В ответ лишь тяжелый вздох. Роме бы и самому очень хотелось знать, что с ним происходит, он был бы охуенно счастлив, если бы ему кто объяснил, потому что сам он принимать этот бред ну никак не хочет. А все из-за Глена. Из-за этого «рыжика» (его так зовет Никита), который теперь постоянно ждет их на первом этаже перед уроками, который так смешно разговаривает на русском и не выкупает приколы про наркоту, который зовет Ершова «Ник» и спрашивает не мог бы он помочь ему с какой-то географической задачей. «Без проблем, рыжик, любую щель тебе найду, базару ноль» —хохочет дружбан во всю глотку, а Рома загибает уголки учебника и цыкает, потому что он, сука, сидит рядом и тоже, вообще-то, географию знает. Получше даже, чем некоторые. Но Глен, конечно, всегда спросит сначала у Никиты. Потому что этот уебан любезничает даже со своими яйцами (Рома слышал, когда оставался у него на ночь), для него это как два пальца в жопу, ему вообще похеру с кем шушукаться и над кем подтрунивать. Ершов из того типа разгильдяев, которых, несмотря на все поступки, любят, блять, и называют душой компании. Просто охуеть. К тому же Ершов отлично умеет крутиться. Не только на хуе, тот вылезет из любого болота сухеньким и чистеньким, все пройдет мимо него и не заденет. Тот самый пидорас, которого и пидорасом то назвать нельзя, а то звучит как оскорбление для этих самый «пидорасов». Глен всего один единственный раз попросил Рому помочь. То была тема про пытки в Средневековье. Ершов на истории почему-то всегда сидел позади них (Глен теперь постоянно сидит с Ромой), но в нужные, и не очень, моменты просовывал свою голову меж их плечами и по тупому широко улыбался. Тогда он тоже так сделал. «Ну че, Романыч, как тебе такие BDSM-элементы?» —спрашивает он пытающимся в томность голосом на ухо, но Рома отмахивается от него как от назойливой мухи, а Глен с немым вопросом в глазах пялится на этих двоих, — «а ты, рыжик?» —переводит стрелки на Макларена, наваливаясь Белову на спину, — «ты вообще знаешь, что это такое, или нам научить тебя?». —Да завали ты блять ебало! —во всем классе наступает мертвая тишина, в которой обыденным голосом устало произносится: «Белов, к директору». Очень тупая встреча, потому что директор—мужик, дрочащий на физручку младших классов, пока думает, что на него никто не смотрит—покачал головой, побухтел насчет того, что в школе надо вести себя прилично, отпустил его домой и очень невзначай так зацепил свой взгляд на заднице Ромы, пока тот вставал. Как же все заебало, думает Белов, с размаху открывая дверь в коридор и, вашу ж блять мать, замечает Макларена, облокотившегося спиной на противоположную стенку. Уже и привычки перенимает, подмечает Рома, прикрывая дверь в учительскую. «Ты чего тут?» —непривычно спокойным для себя тоном, поправив спадающий рюкзак с плеча, интересуется Белов, чувствуя, как желудок внутри заныл. Отторжение собственных чувств стоило ему несколько миллиардов нервных клеток, а запивание все это двухлитровой колой только усугубило ситуацию—теперь у Ромы не только с головой проблемы и мыслями в ней, у Ромы еще и гастрит на нервной почве. Никита часа два угорал с него, пока ему в ебло не прилетел домашний мобильник. У Ромы гастрит, а у Ершова желтеющий синяк на скуле. Лучшие друзья, епта. «Тебя жду» —Рома горько сглатывает, — «Ник просил передать, что пойдет вперед, чтобы мы его догоняли» —Глен убирает взлохмаченную прядь за ухо, а Рома замечает три прокола на ракушке и чувствует, как внизу живота все тянет, а собственный прокол на языке, который уже стал неотъемлемой частью и про него Рома порой вообще забывает, цепляется за щеку. Ебать копать, у него щас встанет прямо в коридоре. Да Рома ничем не лучше того же извращенца-директора. Такой же отвратительный спермотоксикозник. Глен с нескрываемым изучением рассматривает сменяющиеся эмоции на лице Белова, легко улыбается ему: «пойдем?» —ему не хватало только руки протянуть ему, чтобы Рома совсем откинулся прямо в коридоре. Он. Роман Белов. Из-за какого-то шотландского паренька. Да быть того не может. Как бы это не было странно (а это было не странно, было обыденно) вниз спускались и собирались молча. Рома все-таки не сдержал себя, самостоятельно нацепил на Глена его ебанутую зеленую шапку с бабской, салатового цвета полосой и помпоном сраным на макушке, хмыкнул и чуть было не закинул на Макларена свою ручищу, но вовремя сдержался. Потому что даже у того же самого Ершова на это повод найдется, у Ромы—нет. На Белове кожанка и в зубах сигарета с тлеющим концом, взлохмаченные волосы и небольшой шрам на лбу как у додика этого из фильмов про магичащих подростков(«Гарри Поттер»—все пытался исправить его Глен, но Рома не запомнил), изгвазданные в засохшей грязи, потрепанные жизнью кеды и рваные джинсы, из-за которых у Ершова крыша уезжает каждый раз, хотя и не возвращалась, а у Глена аккуратно подстриженные волосы, теплая бежевая куртка и ботинки не промокающие, Рома просто хуеет с того, насколько они контрастны между собой. Макларен все что-то пытается рассказать про Шотландию, что их осень примерно такая же, но у Ромы в ушах гудит, а шум от машин и булькающий всплеск, когда те заезжают в глубокую лужу, напрочь отбивают желание сосредотачиваться хоть на чем-то. «Можно я тоже?» —внезапно на полпути спрашивает Макларен. Рома даже сначала не понимает о чем он, только когда Глен кивает на сыплющийся пепел, что по хорошему надо бы стряхнуть, до него доходит. «Нет» —и тут же «почему?», даже не дослушав, — «не надо тебе это» —кажется, это прозвучало столь депрессивно, что у Глена открылся третий глаз и он невольно рассмотрел всю ту суть, что Рома скрывает за маской безразличия. У Белова руки в карманах, но только потому, что он боится, как пятилетка, что их ладони случайно соприкоснутся и все, пизда, Армагеддон, у Ромы в голове все прояснится и он поймет, что Глен ему нра… —Алло, блять, —орет Ершов с другой стороны улицы, —вы че так долго, я уже даже поссать успел сходить! —если он сделал это не в ближайший цветник на первом этаже и не распугал этим всех сидящих на окнах кошек, то это не Никита, но судя по его довольной роже, именно это он и сделал. Между ними пролетает какой-то уебан с пердежом вместо мотора, а на светофоре, до которого еще идти и идти загорается зеленый. «Пойдем» —Рома кивает на дорогу, делая шаг, с поребрика на побитую асфальтированную муть, кое-где «починенную» на отъебись насыпным гравием и песком. Не строители, а строят из себя хуй пойми что. «Разве лучше не подождать светофор?» —тем не менее, Глен все-таки следует за Ромой, хоть и с некоторой опаской, оглядываясь по сторонам, — «если нас собьют…»—но его прерывают отчаянным рыком: «я, блять, буду только рад,» —Глен замолкает, а у Ромы сохнет горло, когда он понимает, что под свою брошенную фразу подогнал и Макларена, — «не волнуйся,» —вздыхает Белов, когда до Ершова остается всего пара шагов, — «меня все равно собьют первым,» —и тут же, — «иди вперед», —Никита, чтоб в цветы его мамки нассал такой же уебан, хлопает Глена по плечу, радостно зовет его «рыжик» и притворски ноет, что устал их ждать и что они ме-е-едленные. Пошел ты в жопу, думает Рома, туша сигарету о недавно закрашенное от граффити с хуями дом. «Да похуй» —и закуривает еще одну, когда Глен, блять, смеется с какой-то тупорылой шутки его не менее тупорылого дружка. Они оба бесят его просто пиздецки, но больше них Рому бесит только он сам. Он и его голубой вагон. Если бы Белов мог, он бы развернулся и пошел к себе домой, там хоть его и отпиздили бы за то, что от него сигаретами несло, но он хотя бы не чувствовал себя третьим лишним в их компании. И неважно, что рот не закрывается в основном у Никиты, Глен же ему тоже отвечает. Нахуй он вообще ему отвечает? А, доходит до Белова, наверное потому, что Никита хотя бы разговаривает, а не огрызается и молчит постоянно. Рома бы сам, наверное, выбрал общаться с Никитой. Рома сам, блять, до некоторого времени общался только с Никитой. Закурить третью Рома не успевает, хотя и не особо хочется-то. На душе будто насрали и подожгли, а он стоит и нюхает, не зная что и делать, как ебаклан какой-то. Они доходят до дома Ершова, разъебанного, с бабками возле подъезда, которые всякий раз косятся на них, как на сатану, только потому, что один раз Ершову после секса приспичило выйти покурить на балкон, а не открыть окно, как они обычно это делали. После балкон никто не закрыл, а вторые и третьи заходы никто не отменял. Короче, весь Ершовский двор в курсе кто куда и что пихает. Лучше и не придумаешь. «Подождете тут, я с маман перетру?» —из подъезда выходит женщина с какими-то пакетами, уставшая и явно обделенная в еде в собственном доме. Рома кивает, дергает Глена за куртку назад, а Никитка, довольный и счастливый, окликает свою мать и, подбежав к ней, начинает что-то бурно рассказывать. Тем временем Рома и Глен просто стоят. Ну блеск. Охуенно, ничего не скажешь. Щелкает зажигалка, тлеет кончик сигареты, Рома выпускает клубы дыма и, если честно, Глен в них выглядит ну просто дрочибельно до невозможности. —Слышь, —почему-то иногда Белову становится неловко называть Глена по имени. Тем не менее, Макларен мычит в ответ, показывая, что слушает, —придумай мне тоже что-нибудь, —Глен хмурится, не понимая, что он сейчас только что сказал, а Рома долго затягивается и смеется с собственной глупости, —ну Никита у тебя «Ник», —пауза, —я тоже хочу. —Типа…прозвище? —уточняет Глен, получая в ответ кивок. Некоторое время стоят молча, после чего, боги, держите Белова, Глен начинает нервно посмеиваться. «Что смешного?» —ворчит Роман, пока пальцы дрогают и пепел, вместо земли, падает на кроссовки, которые итак нужно выкинуть, но они у Ромы одни, поэтому пока живут, —ты поэтому такой загруженный? Потому что я называю его Ником, а тебя по имени? —Глен делает то-самое-ебать-лицо и Рома все. Рома залипает. Потому что Глен обычно игривый только с Никитой, а не с ним. Это просто благословение какое-то, видеть эту ехидную ухмылочку и эти глазки, стреляющие чем-то непонятным, но явно попадающие в цель. Рома щас в бога поверит. Или откинется раньше. Что-то одно из двух, —Рома, —зовет Макларен, а у Белова в ушах звенеть начинает, —мне нравится твое имя, оно похоже на то, как на испанском произносится «Рим», —Рома хлопает глазами и не понимает с хуя ли это ему сейчас хмыкнуть самодовольно захотелось, —Это была очень великая империя, я думаю тебе подходит твое имя, —Глен виновато улыбается, —а у Ника просто оно сложное, я не хочу учить его целиком, —Рома думает «твою мать, я сейчас, что, как идиот улыбаюсь?», именно этим и занимаясь, тем, о чем подумал, —тебе легче? Мы мало общаемся, я не думал, что тебя это волнует. —Да не особо, —его пиздец как это задевало, если честно, —но, если ты так говоришь, —Глен слегка трясет его за плечо «взбодрись!», вот только Роме теперь хочется большего. Чтобы он не только на словах был великой Римской империей, он хочет, чтобы эти слова принадлежали только ему и никому больше. Никита, тем не менее, прерывает их первый нормальный в кои то веки диалог, окликая Рому. Кажется, он не собирается подходить, поэтому Рома попробует, —меня зовут, — «угу» —в ответ, —может…—Белов запинается, но все-таки заставляет себя сказать это, —может тебя проводить там…или…м? —Да не, —неловко отказывается Глен, —не надо, я знаю, как дойти, Ник мне показывал дорогу, — «Никита провожал тебя?» —почему-то вырывается раньше, чем он успевает подумать, —а? Ну да, пару раз было дело, — «пару раз?», —Ром, все в порядке? —Макларен вновь хочет докоснуться до него, но Рома делает шаг назад. —Ага, нормально, —сухое, грубое, —удачной дороги. —Спасибо. И, развернувшись на пятках, щеголяет к Никите, который тут же идиотничает и сначала заключает своего неизменного дружка в объятие, а после шепчет на ухо: —Как насчет перепихнуться разок-другой, м? Мать как раз из дома свалила. —Ага. —Серьезно?! —удивленно охает Ершов, —только чур я сверху! —Ага. Да пошло оно все нахуй и куда подальше думает Рома. Щас бы просто покурить и чтоб не доебывали. Какая он нахуй Римская империя. Хуерия. —Романыч, ну не смешно уже, куда ты все улетаешь? —Никита хлопает в ладоши перед глазами, а Рома думает, что еще раз он так сделает и ему хлопнут по ебалу. Белов отшатывается назад, хмурясь. —Ебнулся? —Ершов прыскает куда-то в потолок. —Ты завис, друг, я просто помог, —неубедительно оправдывается Никита, вновь давя свою чеширскую любу на пол ебала, но уже через секунду от той не остается и следа, то наигранное лицо сельского дурочка вмиг серьезнеет, —совсем хуйня в башке? —без намека на издевку спрашивает Ершов на этот раз нормальным тоном. Даже как-то непривычно видеть его таким. Обычно он шутит двадцать четыре часа в сутки и не парится, а вот сейчас наконец в человека превратился, заговорил по-людски. «Знал бы ты какая,» —думает про себя Белов, —«не спрашивал бы даже» —но вслух отвечает: —Еще какая, —и со вздохом облокотившись на стену, вместо нормальных обоев на которой висели толстые, в несколько слоев, газеты столетней давности, с пионерами и рукой Сталина где-то в обрезках, сползает вниз, больно прикладываясь макушкой о какой-то твердый выступ. Хуево. —Да, Ромка, —подперев щеку ладонью, тянет Никита, —таким я тебя еще не видел, —Белов усмехается, понимая, что есть некая доля правды в его словах. Он всегда был отстраненным, нелюдимым, редко с кем заговаривал просто так, в основном ходил курить на больших переменах и сидел на уроках, опустив глаза в книгу, слова в которой расплывались и становились бесполезной массой, а чтобы Белова по-настоящему задеть надо было очень постараться (ну или быть Никитой), да и то не факт, что он сорвется, скорее потом кому-то сломают шею в подворотне по дороге домой. И нет, какой Белов, Рома в это время был дома/в школе/у Никиты, нужное подчеркнуть. Рома не мог такое сотворить, потому что Роме похуй: назовут его мать шлюхой или его самого. Рома будет «да-да» говорить, головой кивать, а пока никто не видит, перематывать костяшки и болезненно шипеть, потому что драться Белов не любит по одной причине: он блять не умеет это делать чисто и беспалева. С недавних пор Рома, противореча самому себе, часто выходит из себя, его очень легко разозлить, особенно Никите, хотя Ершову и до этого не составляло огромного труда тыкнуть на болевую точку с дебильным «упс». Да даже если он делает это лишь для того, чтобы Рома из него потом всю душу вытрахал—это не оправдание тому, что Белову иногда приходится жрать злоебучие успокоительные, потому что он не может спать по ночам. Некогда лучший друг с привилегиями стал для Ромы чуть ли не соперником, хотя сам Ершов вряд ли об этом догадывается. Рома чувствует себя ебанутым влюбленным фриком на которого не обращают внимание, и он бесится с этого сильнее, чем если бы предмет его воздыхания в лицо прошипел отказ. Правда, есть и положительные стороны во всей этой хуете. Глен сказал, что ему нравится его имя. И пусть Никита, который «Ник», идет пососет хуйца со своим ебаным именем. Эту маленькую медальку Рома будет хранить у себя до скончания своего жалкого века, как и периодически передергивать на светлый образ Макларена с его проколотой ушной раковиной. Как же ему охуенно идет, просто чертовски. —Бля, Ром, —из мыслей вытягивает резкий вскрик, а из колонок уже давно играет, по кругу одна и та же песня ЛСП. Кто вообще подбирал плейлист? Под это же трахаться невозможно, ебанушка Ершов, —я понял, что тебе нужно, —не часто услышишь от Никиты такое словосочетание. «Я «понял». Белов поднимает понурившую голову, с нескрываемым интересом направляя уставший взгляд на друга, —тебе нужно встряхнуться, —Никита выбрасывает окурок (когда он успел закурить?) в пепельницу и быстро что-то печатает в телефоне, через секунду подрываясь со своего места, —собирайся, погнали. —Че? —не понимает Рома, но его уже поднимают с пола, подлетают к шкафу и уже через мгновение в Рому летит его оставленная когда-то давно белая толстовка, —отсос! —орет Никита, когда Рома надевает ту. «Че за хуйня, чел?» —так и кричит лицо Белова, —я бы отсосал тебе прямо сейчас, чувак! —Рома с секунду тупит. Это было что-то типа «тебе идет», только в мужицком духе Ершова. Ясно. «А» —вырывается с какой-то запинкой, — «окей, спасибо?» —Никита подмигивает ему, напяливает на себя первую попавшуюся черную футболку, переодевает штаны на черные джинсы. Невольно Рома засматривает на шрамированное, укрытое разной величины и значением наколками тело своего друга, но отводит взгляд, стоит Ершову поймать его за этим. —Что? —Ничего. Отрицать то, что, несмотря на его действия, Рому все еще влечет к Никите бесполезно. Да, Ершов уебан. Зато в постели неприхотлив и всегда наготове. Рома усмехается. Вот и все плюсы от их лежачих отношений, начавшихся с убийственного косяка и «ебать, у тебя пирса на члене? Покаж!». —Лан, погнали, —Никита подхватывает с кровати свой телефон, пасует Роме его пачку и ржет, когда тот практически лошится и ловит ее в последний момент. —Да куда мы? Рома дергает Никиту за локоть и тот валится на спину с глухим «епт», так и не успев завязать шнурки на одном из кед. Про себя Рома этот факт замечает. Если Ершов напяливает кеды, значит он ни с кем спать не собирается, разве что ему захочется поприставать к своему единственному и неповторимому самому лучшему другу. Роме похуй: ебать его в кедах или без, штаны стянул и готово, прелюдии пошли в жопу, а Рома в жопу входит. —Ну не тупи, Романыч, —пихается Ершов в ногу, привстает и продолжает завязывать шнурки, обматывая их вокруг голени и засовывая вовнутрь, —вписон намечается, мы идем. —А меня спросить? —А у тебя вот тут, —Никита выпрямляется, разминает шею и несильно стукает пальцем Белову в лоб, —хуйня какая-то засела, ты точно идешь. На секунду в холле повисает молчание, а Рома не может понять: он сейчас снова шутит, или всерьез беспокоится. —Ну ладно, —Никита в ответ лишь хмыкает, кидает в Рому его кожанку, сам напяливая на себя свою прожженную куртку-дождевик желтого цвета, —куда мы идем-то хоть? —К Кристине на хату. —Та, у которой мы траву стреляли? —уточняет Белов, потому что на ум ему приходит как минимум три Кристины. —Она самая, —Рома, под утвердительный кивок головой, просовывает ноги в убитые кроссовки и накидывает на себя кожанку. —Я сразу говорю, я завязал с этой хуйней, —Никита молча жмет плечами. —Да похуй, главное не нажирайся без меня и не уходи с незнакомыми дядями, —Рома бьет Ершова по затылку, они выходят в подъезд, где тишину нарушает щелчок зажигалки и едкое: —Иди нахуй.