Нападая на Шотландию

Да, он реально согласился. Правда игра эта затянулась на несколько недель. Сыграли два важных фактора. Первый, Глен был довольно подозрителен, второй, Роме пришлось отлеживаться дома несколько дней, когда его отец в очередной раз словил белку и гонялся за ним, думая, что он фашист. Спойлер, догнать получилось. Рома пробыл дома дня два, после чего заявился в школу с синяками на всем теле, подтеком под левым глазом и зашитой губой. До этого они обменялись с Гленом номерами (Рома сам попросил, чуть, правда, не откинув копыта при этом), поэтому переписывались эти два дня практически безостановочно. Макларен с таким ужасом рассматривал лицо Белова, что последнему становилось даже как-то неловко. «Кошмар, ты ходил ко врачу?» —Глен осторожно поворачивает голову Ромы сначала вправо, потом влево, а Рома думает, что у Макларена очень мягкие руки. Пиздец. Никита все это время партизански молчит. Сам он таскает Глена по всяким разным тусовкам, конечно же без Ромы, потому что Рома в это время где-то пропадает. Где именно история умалчивает, потому что сам главный герой не ебет где он был и какого хуя его друзья (хотя это странное определение для недолюбовника и недопредмета симпатии) тусовались без него. Рома отфыркивается, что это не страшно, на что Глен насупливается и требует(!), чтобы они пошли в медпункт и его раны обработали. «Ты что, его мамаша?» —язвит Никита. «Заткнись, Ник» —в ответ огрызается Глен, — «это серьезно, домашние насилие — это не смешно». Глен хороший, думает Рома, а они просто два уебка. Переписываться с Гленом оказалось забавно. Он сам признался, что хотел быть ближе, но боялся, потому что Рома был постоянно в себе и с вечно недовольным лицом ходил. Глен писал, что не думал, что с Ромой ему может быть настолько комфортно, а еще кидал свои фотки «смотри, мы наконец распаковали вещи, я повесил все свои плакаты!», а Рома ему в ответ присылает скобочку. «Слушаешь какую-нибудь музыку?», «читаешь книги?», «а фильмы?», «как насчет мороженого?». «Глен, мне не семь, че за хуету ты спрашиваешь?». Ответ убивает: «хочу узнать тебя получше, придурок!». Да, Рома просто уебок. О том, что Глен с Ромой стали зависать в сети практически постоянно не знал никто. Даже Никита. А все потому, что в школе они вели себя как обычно, то есть Глен тусовался по большей части с Ершовым, а Белов курил один на переменах и просматривал вложения в их диалоге. И когда он только успел так завязнуть на этом шотландце? Никита, хоть и не знает значения слова «обходительный», знает, что такое «подкаты» и как ими пользоваться тоже. Ершов подогнал Глену скейтборд, который потом, как выяснилось, спиздил из какого-то дорогущего магазина. Макларен подарок принял, хоть и очень сомневался стоит ли. А этим же вечером, даже под ночь, они с Ромой катались во дворе. Белов, с сигаретой в зубах, в подранной куртке цвета хаки, орет, чтобы Глен был осторожнее и ловит его, когда Макларен, проезжая мимо на трясущихся ногах, обо что-то спотыкается и летит спиной назад. От Ромы несет перегаром, а расшибленная недавно зажитая губа вновь кровоточит. Они катаются на какой-то баскетбольной площадке, на Глене его дорогущая бежевая куртка и белая футболка, волосы, постриженные совсем недавно, придурошно прыгают, а на ушах красуются кольца. Белов затягивается в очередной раз, хлопает по спине «давай еще раз», а потом снимает на видео, как Глен, на своих чуть кривоватых ногах, делает первый удачный проезд и смеется, практически неслышно и совершенно искренне. Макларен после извиняется, что ему приходится возиться с ним и мямлит благодарность за то, что Рома научил его кататься. «Я просто рядом стоял и курил, ты сам научился» —Белов ерошит его по волосам. Глен ворчит, что Рома как-то осмелел со временем, на что парень ничего не отвечает. Они так и стоят под тусклым светом фонаря и молчат. По дороге обратно Рома провожает Глена, закутывая его в свою дешманскую куртку, потому что его чисто для понтов. Куртка тяжелая в плечах, «родители подумают, что я курю» —хмыкает Глен, потому что та просто пропитана едким запахом сигарет, что курит Рома. «Можешь вернуть, как дойдем» —нехотя предлагает Белов, но в ответ тихое «все нормально». Глен живет в новостройках, там, где обычно селятся мамаши с детьми на деньги государства, а потом жалуются на соседей. У Макларена чистый подъезд, в котором не воняет немытыми бомжами и мочой, новый, без надписей «Белов педик» и снизу «Ершов, иди нахуй» перманентным маркером, лифт с металлическим голосом «двери закрываются», «движение вверх», «четвертый этаж», «двери открываются», длинные коридоры с детскими велосипедами возле квартир, коврик «добро пожаловать», прямо под ногами, выход на балкон, на котором к ручке прикреплена пепельница, все культурно и цивильно, а вид открывается на внутренний двор, устеленный бетоном и редкими цветами, а еще на соседние дома. Рома закуривает, в очередной раз. «Почему мы не говорим Никите?» —в ответ короткое пожимание плечами. «Мне не хочется, кажется, что Ник расстроится, если узнает, что мы так близко общаемся» —Рома прикрывает подрагивающие веки, стряхивает пепел вниз, специально, краем глаза видя, как Глен нервничает. «А мы близко общаемся?» —судорожный вздох. «Ну да, с Ником я хожу только на какие-то тусовки», —пауза, — «но мне нравится просто гулять, как сегодня», —Рома в ответ неопределенно мычит. Горло начинает саднить и это точно не от сигарет. Докурив первую и единственную сигарету, Рома тушит ее о край пепельницы и скидывает окурок вниз. «Тебе разве не надо домой?» —Глен разворачивается к нему лицом и делает шаг назад, опираясь спиной о холодную стену. «Мне не хочется», —Рома делает шаг вперед. «Тогда чего тебе хочется?» —Глен сглатывает, опуская глаза в пол, когда Белов нависает над ним, опираясь на свою ладонь, упертую в стену прямо над головой Макларена. «Погулять?» —вопрошает парень, когда Рома ведет ладонью по его щеке, заставляя посмотреть на себя. «Только это?» —Глен вздрагивает, но даже не пытается отстраниться. «От тебя пахнет сигаретами» —Глен кончиками пальцев дотрагивается до Роминого плеча, видя в ответ короткую усмешку. «Потому что я курю» —Глен знает. Знает и, может быть, именно это в Роме его и привлекло. Потому что, несмотря на то, что Никита тоже иногда курит, по нему видно, что он лишь балуется. Рома курит, потому что Рома живет этим. Этой едкой, убивающей его изнутри, жизнью. Несмотря на то, что Рома резкий и груб на слова, целует он очень мягко, нежно и осторожно, перебирая губами, словно боясь спугнуть. «Ром», —тихонько зовет Глен, не отрываясь от потрескавшихся губ напротив, отвечая на такие неловкие поцелуи, — «можешь зайти дальше» —Белов тянет на себя за свою же куртку, закидывает ослабевшие руки на плечи и впускает язык в чужой рот. Макларен зарывается в короткие волосы на затылке подрагивающими пальцами, одной рукой ведя выше. Их языки сплетаются, а у Глена пропадает функция разговаривать, когда он чувствует металлический шарик, что приятно холодит и будоражит. Низ живота начинает тянуть, когда Глен нехотя отстраняется от Белова, тяжело дыша. «Ты не говорил, что у тебя язык проколот» —Рома усмехается. «Тогда твоя реакция была бы не такой интересной» —Рома чувствует, как пальцы Макларена играючи спускаются ему на плечи, ведут по шеи и вниз. «Об этом мы тоже Никите не скажем?» —в ответ моток головой. «Об этом будем знать только мы», —Рома вторит его последним словам, берет за подбородок и самодовольно кривит губы в ухмылке. «И пара тройка твоих соседей?» —Глен неловко смеется. «Надеюсь они хотя бы не дрочат» —Рома вновь целует его, напоследок обрывочно произнося: «оставь это мне». Рома возвращается домой, как в тумане, игнорирует избитую до крови мать, что предлагает ему только что приготовленного борща, валится к себе в комнату и долго-долго прокручивает у себя в голове произошедшее. Что за ебаная сопливая мелодрама на троих, про неравный статус и социальное различие. Куртку Рома так и не забрал. Глен потом в два часа ночи и двадцать три минуты скинул ему фотку той, повешенной на вешалку и висящей на краю шкафа. «не могу уснуть» «почему?» «она напрягает меня, кажется, будто ты стоишь и смотришь на меня.» «как тот объебанный чел из сумерек?» «ты запомнил название фильма, но не запомнил, что Эдвард был вампиром?» «похуй, он стремный» Глен читает сообщение, но оставляет его без ответа. Проходит минут двадцать, прежде чем сверху вновь появляется надпись «печатает». Все это время Рома валялся на незаправленной кровати и ждал, как собака. «можешь позвонить мне?» «сейчас?» «да» Они разговаривали до самого утра. Обо всем и ни о чем одновременно, но всячески обходили то, что случилось между ними на балконе. —Как вы познакомились с Никитой? —глухой вопрос разбивается о щелк зажигалки, —ты опять куришь? —Мне на что отвечать? —усмехается Рома, открывая форточку, впуская в душную квартиру немного свежего воздуха. На площадке, возле его дома, два пьяных мужика меряются письками. —Ром, —недовольный, практически обиженный тон на том конце. —Я курю, потому что мне скучно. —Ах тебе скучно? —Ну да, —хмык, —мне рот нечем занять, —Белов практически уверен, что услышал, как Глен сдавленно пискнул, —с Никитосом мы в этом году только познакомились, —в ответ удивленное «правда? Я думал, вы лучшие друзья», —да не особо, —Рома делает паузу, делает тяжку, прикрывает глаза, —тупая история, меня тогда Кристина на свою первую вписку пригласила, — «Кристина?» —ну та баба, что приставала к тебе на тусовке, — в ответ короткое мычание, —я перебрал с алкоголем, да меня бесило все пиздец просто, хотелось в говно ужраться и спать завалиться под какой-нибудь стол, —снова тяжка, —Никитос тогда был ебать душой компании, все вокруг него вились, Никит а расскажи это, а расскажи то, ой, Никита, ты такой смешной, а хочешь я покажу тебе свою татушку, угадай где она у меня, —передразнивает Белов, ощущая, как по рукам проходится рой мурашек, —он тогда подсел ко мне, пьяному вдрызг, стал че-то спрашивать, интересоваться кто я по понятиям и все такое, сказал, ебать, удиви меня, —усмешка—я тогда понял, что его тоже вся эта игра в доброго и веселого подзаебала, —пауза, —ну и выпалил, что у меня член проколот, —на том конце сдавленно экнули, —он такой «ебать, серьезно, покаж!», —вздох, —ну и все как-то закрутилось, —пауза, —ничего серьезного, просто прокол под головкой, чисто ради веселья, —на том конце наступила мертвая тишина, —Глен? —Ты серьезно проколол себе член? —То-есть, тебя удивило это, а не то, что мы с Ершовым спим? —Вы спите? —Он называет это «трахаться», —в ответ тишина, —Глен? —А я? —если бы Рома мог, он бы сейчас выплюнул свои больные легкие. —Что «ты»? —Зачем ты поцеловал меня? Заданный вопрос не был неожиданностью. Рома выкидывает бычок в окно. —Потому что то, что с Ершовым—это несерьезно, это его личные капризы, а мне все равно, —пауза, —было все равно. —А я? —С тобой все сложнее. —Сложнее? —Ты мне нравишься, —на том конце глухой звук, словно что-то падает, —типа, я знаю, что я долбоеб и сейчас высрал все это на тебя, а ты, наверное, сидишь и думаешь, что у меня поехала крыша. Нет, не поехала, я пью свои таблетки, со мной все нормально, просто…—Рома делает паузу, переводя дыхание, —ты такой…не знаю…особенный? Я, уебан курящий с десяти лет, которому нихуя в жизни не надо, только отъебитесь и не трогайте, да я в тюрьму сяду раньше, чем школу закончу, у меня нихуя нет, кроме пьющего отца, который избивает меня и мать, который, блять, задушил мою собаку, я могу только думать о какой-то хуйне, загоняться постоянно и пить таблетки, чтобы не сойти с ума окончательно, —вздох, —я так блять и жил, пока не появился ты, жил себе, плыл по течению и велся на всякие провокации, потому что знал, что они, если и изменят меня, то уж точно хуже я не паду, а потом появился ты, —Рома закуривает еще одну, держа сигарету меж подрагивающих пальцев, —весь такой из себя хуй пойми что представляешь, улыбаешься постоянно и теряешься, когда мы начинаем разговаривать слишком быстро, с какими-то целями и мечтами, с хорошим будущим, со счастливой семьей, не притрагивающийся к той отравляющей скверне, ты словно экспонат в музее, на который смотреть уже счастье, видеть тебя каждый день, слышать, ты, блять, сотворил со мной какую-то хуйню, Макларен, я теперь думать ни о чем не могу, кроме тебя и твоих проколов на ушах. Пиздец, я уверен, что Никита до сих пор не знает о них, а я замечаю каждую деталь. Я по твоим синякам под глазами могу сказать сколько ты спал. А ты спишь мало. Потому что мы с тобой вот так вот пиздим без умолку. Хотя сейчас пизжу именно я, ты там не уснул? — «нет, я слушаю», —в общем, ты словно ебаная лавина, а я бобр сраный, который нахуя-то строил свою платину, которую ты сорвал и такой «привет, меня зовут Глен, надеюсь мы поладим», —Рома переводит дыхание. Легкие горят, в глазах словно песок, —я дикий собственник, Макларен, я бесился и бешусь, когда ты улыбаешься этому уебану, когда ты смеешься, я зверею, когда он забрасывает на тебя свои руки и шутит неуместно. Ты не представляешь сколько раз я хотел вспороть ему живот только потому, что он небрежно ерошит твои волосы. Я становлюсь маниакальным, зависимым, мне мало просто видеть, просто разговаривать, я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, смотрел только на меня, я превращаюсь в больного, —Рома усмехается, горько и отчаянно, —поверь, больше всего на свете сейчас я боюсь именно навредить тебе, но порой в моих мыслях возникает идея похитить тебя и запереть в своей комнате, чтобы ты был только моим, понимаешь, о чем я? —Рома —Что? —Я так сильно тебе нравлюсь? —Пиздец, да? Наверное, это отвратительно. —Это…нет, немного пугает, разве что. После они желают друг другу спокойной ночи и ложатся спать, а на утро встречаются в школе. Глен зевает, а когда Никита спрашивает че тот делал ночью, отмахивается, говоря, что просто не мог уснуть. Рома докуривает вторую пачку и практически вздрагивает, когда на большой перемене к нему в туалет заходит Никита, садясь на подоконник. «Наша игра немного затянулась» —разочарованно вздыхает он, — «тебя это не подзаебало?». «Заебало, еще как» —отвечает Рома, жестом предлагая Никите закурить. Тот с удовольствием соглашается, затягиваясь. —Из-за рыжика мы давно не трахались, у тебя яйца там не лопнули? —Рома делает тяжку, пожимая плечами. —Тебя выебать, Ершов, че ты хочешь? —Никита забирает из рук Белова практически докуренный бычок, затягивается и притягивает к себе, выдыхая дым Роме в лицо. —Уравнять наши шансы, — «че?» —в ответ, —когда ты только успел, сука? — «ты о чем?» —не прикидывайся белым и пушистым, рыжик только и делает, что томно смотрит тебе в спину, стоит тебе посреди урока свалить в курилку, —Рома в ответ лишь хмурит брови, следя за тем, как в глазах напротив проскакивает раздражение от того, что теперь не он номер один. —И? —Ты трахал его? —Ты ревнуешь, что ли? —Белова припечатывают к стене, больно прикладывая затылком о кафель. —Я спрашиваю «ты трахал его»? —Нет. —Вот как, —Ершов отходит на шаг, хмыкает. Кажется, его эта информация успокоила, даже обрадовала, —то есть, ты решил по старинке? —Ну я же не уебан, —ухмылка. —На меня намекаешь? —Имен я не называл. Между друзьями повисает тяжелая тишина. —Вот что я тебе скажу, Белов, —Никита разминает шею, —еще один неверный шаг, и я устрою тебе рандеву с любой поверхностью, —на угрозы Рома никак не реагирует. Ему стало скучно еще до того, как Ершов открыл рот. —Так у нас, вроде, соревнование. Ты сам предложил, — «отъебись» —излишне грозное в ответ. —Мне похуй, то, что происходит, ваши секретики ебаные, меня это бесит, — «вот как» —тянет Белов. Некоторое время они молчат, —так ты будешь ебать меня или нет? —А ты у нас в пассива заделался, я погляжу? —Белов блять, —Никита подходит и тянет на себя, но Рома лишь отстраняется, —давай сюда свой сраный член и не беси меня! —Да как хочешь. Они прогуливают математику и опаздывают на физкультуру. Никита злится и бесится, пихает Рому в живот и называет долбоебищем, а он всего лишь пару раз заломал его и кончил без предупреждения. Глен встречает их с немым вопросом в глазах, но по хромающему Ершову все понимает и просит у учителя отойти. Проходит мимо Ромы и вытягивает его в коридор. Там Белов получает заслуженный молчаливый выстрел в голову и шипящее «где вы были?». —Он все знает. —Что? —Все знает. Ты и я. Он все знает, —Глен в ужасе отшатывается. —Откуда? —Догадался, —пауза, — по тебе видно, —Макларен неловко краснеет, садится на подоконник, спиной упираясь в окно. —И что нам делать? —Ничего, —Рома пожимает плечами, —то, что мы делали до этого— игнорировать. —Ник разозлился. —Ты не представляешь, как сильно, —Рома подходит чуть ближе, устраиваясь между ног Макларена, —мне пришлось вытрахать из него все, что можно, а ведь обычно, когда он злился, жопу приходилось подставлять мне. —Вы ужасны, —Глен вбирает в легкие побольше воздуха, —зачем ты рассказываешь мне все это? —и тут же, тише, —мне неприятно. Рома чувствует, что должен извиниться, но не совсем понимает за что именно. За то, что он выебал своего друга, когда уже признался в чувствах другому парню, или за то, что сказал ему об этом? В любом случае, он не произносит ни слова, устраивает свои ладони по обе стороны от Макларена и смотрит тому в лицо, пытаясь донести, что ему правда жаль. «Пойдем обратно» —Глен толкает Рому, отстраняя от себя, спрыгивает с подоконника, — «Ник, наверное, в бешенстве» —Рома ничего не отвечает, останавливает Макларена за локоть и тянет на себя, но Глен лишь упирается ему ладонью в грудь и отворачивается. —Я не могу, не сейчас, —тяжелый вздох, —подожди пока я прекращу вырисовывать у себя в голове картины, как вы развлекаетесь где-то там, пока я вздыхаю по тебе и пытаюсь нормально подружиться с Ником. Глен уходит, а Рома с силой захлопывает дверь в мужскую раздевалку, поднимается на первый этаж, заходит в открытую раздевалку, забирает свою куртку и съебывает нахуй из школы, перепрыгивая через турникеты. По дороге залетает в привычную табачку, где разтатуированная девица, подмигнув, продает ему L&M всего за сотку, говоря, что выглядит пацан куда хуевее, чем когда заходил к ней до этого. Рома ничего не отвечает, забирает пачку, вскрывая ту, и выкуривает две сигареты, не отходя далеко от магазина. Глен пишет ему после урока, что у них заклинило дверь раздевалки и они опоздали на литературу. «Ник ржал как угандошеный, пока физрук пытался открыть ее». Рома отвечает сухим «понятно», а на вопрос, когда он вернется, не отвечает вовсе. Рома знает, что Глен понял, что вывел его из себя, но ничего с этим делать не собирается. Потому что Глен имеет полное право на то, чтобы не отвечать ему взаимностью. Потому что Рома тоже гандон, как и Никита, потому что пока они трахались, тот так и язвил своим гадким ртом «небось рыжка на моем месте представляешь, а, Романыч, как тебе?» или, что еще хуже «как думаешь, он будет таким же податливым или его придется заставить?». Рома проезжается еблом Никиты по стеклу: «завались, уебище, пока я своим членом тебе очко не порвал». Рома ненавидит все то дерьмо, что происходит между ними. В школу Рома так и не возвращается, а его рюкзак ему приносит Никита. Рома лежал в наушниках и пялил в потолок, когда к нему в дверь начали ломиться. Музыку Белов не слушал, а наушники были для того, чтобы, если что, свалить все на то, что он ничего не слышал. Тем не менее, матери с отцом не было дома и Роме пришлось открыть дверь. Ершов кидает в него рюкзак. «Ты расстроил его, пидорас», —и, пихнув друга в плечо, заходит внутрь без приглашения. Уже через двадцать минут они сидят на разъебанной кухне без ремонта и проржавевшими предметами мебели и пьют ебаный чай с лимоном. «Че съебался? Стыдно стало?» —Никита отпивает из кружки со сколом, выгибая бровь. Рома ничего не отвечает, смотрит на свое отражение в оранжевой жидкости и ненавидит каждую свою черточку, что может углядеть. «Ты че такой ебнутый, таблетки пить перестал?» —в ответ короткий кивок. У Ромы проблемы с головой и самоконтролем. Когда собственный отец насилует твою мать у тебя на глазах не только крыша поедет, поедет куда-то вся нервная система. Рома как жил, так и живет в страхе и постоянном ужасе, боясь однажды не проснуться, потому что его ебаный папаша задушит его во сне. Врач, мамина бывшая лучшая подруга, все еще зачем-то приглашает Рому на бесплатные осмотры и сеансы. Даже перестав общаться с его мамой, она все еще пытается спасти итак тонущего во всем этом дерьме Рому. За все года, что он пьет таблетки, у него пропало лишь одно—кошмары. Они больше не снятся ему. Роме больше ничего не снится. Порой Рома апатичный, а мамина бывшая подруга настаивает на том, чтобы Рома показался психологу и психиатру. Делать мне больше нехуй, думает Белов, пряча все свои проблемы за белесой пеленой, чтоб меня в дурку упекли, охуенный расклад событий, покер ебать. Рома как-то попросил ее выписать ему транквилизаторы. После этого он жил у нее три недели, а когда вернулся домой, отец сломал ему ребро. Больше Рома не вякает, когда ему кажется, что сдохнуть—единственный выход из ситуации. —Они закончились. —Вся пачка? —удивляется друг, —ты сколько в день пьешь, ебик? —Штук шесть, —вздох, —иногда больше. —А прописано тебе? —Максимум две. —Пиздец. Никита интересуется что Рома собирается делать дальше, но получает лишь «если я сойду с ума, просто пырни меня чем-нибудь» и короткий вздох: «если я и сдохну, то в мучениях, пожалуйста». Никита называет его ебнутым, варит ему сосиски и, выкурив одну сигарету из пачки, сваливает, говоря, что маман просила его помочь с какой-то хуйней дома. Рома угукает, пережевывая дешевую сосиску у себя во рту, закрывает дверь за другом и пишет Глену. «Я ебанат, извини меня» «Ты должен был сказать это тогда возле зала» «Ром, у тебя все в порядке?» «У меня едет крыша» «Возможно» «Я не уверен» «Ром…» «Хочешь встретимся?» «Я возьму скейт, покатаемся?» «Не надо» «Если я щас увижу тебя, у меня башню снесет» «Ром…» «Сиди дома, Глен» «Пожалуйста» «Просто будь в безопасности» Но Рома даже не догадывался о том, что в это время Глен уже ждал Никиту, который в очередной раз решил потащить его на какую-то очередную вечеринку. «Ты ебнешься, на этот раз будет круче!» —Глен сомневается в его словах, но все равно идет, потому что посредством этих вечеринок он узнает довольно многое о своих названных друзьях. Например, о том, что Рома с Никитой однажды, напившись, танцевали стриптиз возле бассейна в загородном доме какого-то богатенького лоха. У Глена тогда было много вопросов. Особенно к Роме, которого раскрепощенным никак не назовешь, но Ник после этого хохотнул, что-то о том, что это было на спор и только поэтому Глен не стал спрашивать. Всю дорогу, пока шли к очередной многоэтажке Никита пытался выпытать у Глена причину его поникшего, как хуй в холодной воде, настроения, но Макларен, как самая настоящая девственница, смахивал все на плохое самочувствие. Ершов хмыкает, закидывает руку Глену на плечо. «Жаль Романыча нет, да?» —Глен мычит неопределенно, пытаясь как-то уйти от прикосновения, но вспоминает о словах Ромы совершенно внезапно и глаза начинают слезиться от поселившегося внутри чувства несправедливости. «Ник» —в ответ быстрое «че?», — «у Ромы какие-то проблемы?». «У Ромы нет проблем», —хохочет Ершов, — «только то, что он скучный пиздец, даже на тусах вечно сидит один и пьет с хмурым видом. Так и хочется раздвинуть ему ноги и отсосать, лишь бы хоть мускул дрогнул на этом каменном лице» — Глен отпихивает Никиту от себя, просит перестать так говорить и, разозлившись, спрашивает, когда они уже придут. «Воу, рыжик, не кипятись, минут десять и мы в шоколаде, иди сюда,» —вновь притягивает к себе, ерошит по волосам. Глену обидно. До слез обидно, потому что те чувства, что испытывает Глен из-за Ромы никак не вяжутся с тем, что о нем говорят. «Белов-то?» —какая-то девчонка на очередной тусовке подсела к нему, закинув на него ноги, когда Глен спросил знают ли они Рому, — «да он ебнутый, вечно огрызается, еще и грубый». Глен думает, что никто даже не пытался нормально с ним поговорить. Потому что Рома не такой, как его все описывают. Да, Рома немного себе на уме, но он очень добрый. Рома пишет ему постоянно, смотрит с ним по телефону какие-то сопливые фильмы по типу тех же Сумерек и комментирует смешно. Рома много курит, очень много, у него за день иногда уходит целая пачка, но он все еще в хорошей форме. А еще Рома как-то купил, именно купил, не как Ник, ему диск с Мулан, потому что Глену не хватало его в коллекцию. «Зачем?» —вопрошает Макларен, когда ему всучают тот в руки. «Ну ты хотел, я купил» —отвечают ему совершенно обыденным тоном, снова закуривая. Рома очень обходительный и внимательный, временами пугающий (тот разговор все еще вертится в голове, слова о том, что у Ромы едет крыша, что он может думать только о Глене и как его вымораживает, когда к нему прикасается кто-то другой), но все равно, если бы Глену пришлось выбирать между Ником и Ромой, он, скорее всего, выбрал бы Рому. Потому что Рома с ним нежный, а это для Глена самое главное, Рома волнуется за него, он и правда нравится ему. Когда приходят на квартиру, Глена накрывает. Он никогда особо не плакал, но тут прорвало. Ник, опешив, пытается успокоить, спрашивает в чем дело, параллельно подсовывая стакан с чем-то спиртным. Глену больно. Больно, потому что Глен не хотел слышать те слова, что сказал ему Рома. Он не хотел знать о том, что у них с Ником отношения гораздо глубже, чем просто дружеские. Сам факт того, что Рома был близок с кем-то, пока Глен ходил и тупо залипал, вспоминая их переписки, делает больно. Глен ревет Никите в плечо, пока Ершов о чем-то треплется с какой-то девкой и просит ее принести обычной водки. —Глен, ебать, харе ныть, че случилось? —Макларен утирает слезы, в это время к ним как раз подходит та самая девушка с выпивкой. —Это водка? — «ну да» —в ответ, —дай сюда, —кто-то из особей противоположного пола хмыкнула, что Глен, вроде, говорил, что не пьет, а Никита лишь похлопал по спинке и ухмыльнулся, прося принести ему целую бутылку. Глену жжет горло, а из глаз брызгают слезы. В мозг тут же ударяет и мир вокруг начинает кружиться, в висках пульсирует, —Ник, —Глен хватается за Никиту, выдавая, тихое, —мне страшно. —Че ты ссышь, ты же со мной, —Никита сдергивает с Глена Ромину куртку, которую Макларен так и не отдал ему, кидает ту на какой-то пуфик и тянет Глена на себя, укладывая себе на плечо, —давай, расскажи дяде Никите что тебя тревожит, —Ершов зарывает пятерню в тяжелые огненные волосы и ведет пальцем по ободку стакана. Девушки вокруг как-то подозрительно начинают рассасываться, но у Глена неприятно бьет в висках, и он не замечает этого. Лишь то, что ног становится все больше, народ прибавляется, —это из-за Романыча, да? —Глен в его руках вздрагивает и хочет было подняться, глянуть в лицо отрицательно помотать головой, как Никита давит на плечо: «да лежи ты», и Макларену ничего не остается, как послушаться. Все тело тяжелеет, —из-за того, что мы с ним трахаемся, да? —в голове всплывает Рома. Тот самый, что так редко смеется и улыбается, с синяками под глазами и «смари», закатывает рукав толстовки и показывает шрам, свежий, только начинающий заживать, от толстой и грубой веревки. Белов закуривает, совершенно обыденным тоном рассказывая, что отец вчера вновь напился и отпиздил его каким-то шнурком, найденным в шкафу. Глен тогда чуть не разревелся. Было страшно, страшно за Рому, который говорил о таких вещах, словно они самой собой разумеющиеся. А потом Глен обрабатывал ему ссадины и Ромины руки, что с такой осторожностью, но таким явным желанием притянуть к себе, держались за его колени. Несмотря на то, что Рома живет на самом дне, Рома умеет чувствовать и понимать. Ник безостановочно что-то говорит. Говорит и говорит, но Глен не слушает. Не слушает, потому что из головы не выходит Рома. Их тогдашний вечер, его губы, обхватывающие фильтр, как тлеет кончик сигареты и ветер гуляет сквозь пряди цвета вороньего крыла, как скулы становятся все отчетливее, а Глен стоит в его куртке и буквально тонет во всем этом. Глен никогда не отличался каким-то интересом к плохим парням. В его прошлой школе в Шотландии они тоже были, но вызывали лишь сочувствие и неприязнь. Рома был другим. Рома был настоящим, не фальшивым, это не «переходный возраст», это его жизнь. —Ты меня вообще слушаешь? —Ник трясет Глена за плечо, размыливая Рому в сознании, как если бы он был отражением на воде, —эй, рыжик! —Мне плохо, —Глен с трудом выпутывается из загребущих рук, пытаясь уйти, но его тут же останавливают, —Ник, у меня кружится голова, я хочу домой, —Макларен тянет свою руку, но тело настолько ослабло, что его дергают на себя и он падает прямиком сверху на Ершова, который лишь хмыкает, отпивая из горлышка. Глена воротит от того спиртового запаха, что въелся во все вокруг. —Мы только пришли, —Никита укладывает Глена обратно, несмотря на сопротивление, —будет хуево, если уйдем прямо сейчас, —Глен шумно дышит Никите в ключицу. Его реально сейчас стошнит. —Ты оставайся, я хочу уйти. —Ну и куда ты пойдешь? —Никита приподнимает Глена за плечи, всматриваясь в порозовевшее от алкоголя лицо и успевает понять, когда начинает по-настоящему злиться, —домой? Чтобы твои мамочка с папочкой узнали, что ты возишься с вот такими вот как мы? — «Ник, не кричи» —просит Глен, но Ершов лишь сильнее сдавливает его плечи и толкает, заставляя сесть на диване, —как думаешь, что они скажут, когда узнают, что ты общаешься с отбросами общества, с теми, кому твоя мамаша даже деньги не кидает, когда проходит мимо табличек «на еду». Знаешь что, Макларен? —Никита хватает его за запястье и дергает на себя. Глен пищит, что ему больно, но ровно до того момента, пока Никита не отвешивает ему оплеуху и не тянет наверх, —порой меня бесит то, каким невинным ты кажешься? Ты хоть раз курил в этой жизни? —в ответ моток головой, —а наркотики? Алкоголь? Беспорядочные половые связи? —Никита утягивает Глена на второй этаж, где воздух гуще и не работает одна лампочка, где тесный коридорчик и две двери: в туалет и в спальню. Глен все еще мотает головой, пытаясь вырваться из захвата, но Никита лишь сплевывает куда-то на ковер и присобачивает Глена к стене, одной рукой хватаясь за шею, —ответь мне честно, вы трахались? —Ник, мне больно. Никиту раздражает то, каким бедным и несчастным выглядит Глен. Словно его любовь всей жизни оказалась не тем, кем он себе представлял. Почему вообще все сложилось именно так? Должно было быть как всегда: он, весь такой из себя душевный заеба, хуе-мое, туси-муси, и вот они уже в постели, ничего не значащий перепих, после которого Ершов со счастливым видом рассказывает все произошедшее Романычу, тот, как обычно, докуривает свою сигарету, закатывает рукава толстовки, зажимает ее конец меж зубами и поворачивается к нему лицом. «И че?» —совершенно безэмоциональное, бледное, с синяками и шрамами лицо, которое Никите никак не удается поцеловать. А ведь он знает о том, что у Белова проколот язык, он видел, как Рома вертит шарик у себя во рту, когда на литературе пытается делать вид, что о чем-то усиленно думает. Никита так заебался совмещать их сеансы быстрого перепихона и пацанских посиделок. Почему они не могут, как два старых педика, просто сидеть дома и пить пиво, подрачивая друг другу на диване? Почему Роме обязательно нужно все усложнять? —Трахал тебя Романыч своим чудо-членом или нет, отвечай мне! —Глен мотает головой, хрипит, а после летит вниз и откашливается, стоит Ершову расцепить пальцы и цыкнуть, —почему? —Глен непонимающе поднимает глаза на Никиту, смахивая слезы с уголков и разлепляя слипшиеся ресницы. Тело такое ватное, что он и может только и делать, что бояться и дрожать, ждать своей участи, —почему он согласился на эту хуйню, я не понимаю?! Потому что ему скучно?! Ему блять всегда скучно! —Глен не понимает, что происходит, он просто хочет домой. Почему он вообще согласился пойти с Ником. Ему нужно было пойти к Роме, забрать его из дома, вытащить на улицу, свежий воздух, рябящие фонари и они только вдвоем. Рома в футболке и Глен в его куртке, что больше него раза в два. Несмотря на то, что Рома сказал ему, Глен не может долго злиться, потому что верит ему, верит в то, что все, что между ним и Никитой—несерьезно и если он попросит, то Рома прекратит, правда прекратит, —сука, опять ты в своих мечтах, —Глен мычит что-то невнятное, но тело парализует от ужаса, когда он слышит, как вжикает молния где-то над ухом и в следующий момент ему по лбу ударяет налитая кровью головка. Глен отпихивает Никиту от себя, пытаясь уйти от столь отвратительных действий, но его хватают за волосы и приказным тоном требуют, —соси давай, —Глен жмурится, мотает головой, дрожащими пальцами хватаясь за Ершовские джинсы, отстраняясь. —Ник, не надо, —умоляет Глен. С глаз уже позорно льют горячие слезы, но Никите насрать. Никита ждет, пока Глену надоест изображать из себя неприступного, когда ему водка в голову ударит, когда в глазах потемнеет и силы иссякнут. Никита за подбородок его лицо поднимает и с силой нажимает на тот, заставляя открыть рот. —Можешь представить, что сосешь Романычу, —Глен всхлипывает жалобно и громко, —и не смей кусаться, сука, —Глен дрожащими губами обхватывает головку, начиная осторожно посасывать ту, но Ершов на это лишь хмыкает, хватается за растрепанные волосы и сам толкается Макларену в жаркий податливый рот, утыкаясь в горло. Глену больно. Больно и тошнота, что скопилась где-то в животе, разливается по всему телу. Ему приходится подстраиваться под резкие и рваные толчки бедрами, чтобы не задохнуться от чужого члена в горле. У Глена до этого даже отношений не было, его поцелуй с Ромой был всего третьим в его жизни, что уж говорить о чем-то большем. И вот он сейчас, вопреки всему здравому смыслу, старается даже не думать о Белове, на душе итак паршиво только от одной мысли, что до ушей доносятся хрипловатые стоны Никиты и его «заебись, охуенно сосешь, рыжик». Глену мокро, естественная смазка, чуть солоноватая, смешиваясь с собственными слюнями, образуя тошнотворную смесь, что стекает с уголков губ, падает на любимые джинсы и пол, пачкая те. Глен помогает себе рукой, что немеет, кончиками пальцев очерчивая вздувшиеся вены на мокром стволе. Глен давит губами на головку, играется с уздечкой, выпускает член изо рта и старательно дрочит, проводя языком по стволу, нервно ухмыляется и вздрагивает всем телом, когда решает попробовать сосать яйца и понимает, что это доставляет Ершову удовольствие примерно столько же, сколько и от минета. Глен делает все, что приходит на ум, лишь бы этот урод быстрее кончил и отпустил его. Но Никита не кончает. У него слишком крепкая выдержка и поэтому, измазав все лицо Макларена в собственной естественной жидкости, он хлопает членом ему по губам и вновь заставляет взять в рот, зарывает в волосы пятерню и трахает так, как хочет, игнорируя то, что у Глена краснеют глаза от слез, а горло не собирается расслабляться. Никита называет его шлюшкой и кончает прямо в рот и на лицо, заставляя вытащить язык, а после Глен слышит щелчок камеры и внутри все холодеет. —Чт… Никита поднимает Глена на ноги, смотря на то, как на обконченном лице выступает истерика. Глен не может поверить в то, что сейчас произошло. Ему тошно от самого себя, от того, что он этими губами целовался с Ромой, а теперь…теперь… —Романыч будет в восторге, —смеется Никита, а после поворачивает телефон экраном к Глену и усмехается, когда Макларена накрывает и он сползает по стене вниз, рыдая навзрыд. —Рома… На снимке Глен выглядит так, словно ему нравится все происходящее. Член Ершова, отсвечивающий из-за слюны на нем, капельки спермы на стене сзади, в основном та стекает с подбородка. У Глена красные, прикрытые глаза и истерическая усмешка на покрасневших губах. Рома читает сообщение, но не отвечает на него, выходит из сети и черт знает, что делает. Никита наклоняется к рыдающему Глену и поднимает его лицо за подбородок. —Я выиграл, рыжик, —усмехается Ершов, размазывая остатки собственной спермы по губам Макларена, —молись, чтобы твой дорогой Ромочка не наложил на себя руки. —Рома…—Глен пихает Никиту от себя, но получается слабо и неуверенно, словно он девчонка пятилетняя, спускается вниз, стирает сперму с лица первым попавшимся полотенцем, забирает Ромину куртку из-под жопы какого-то уебка и уходит, хлопнув дверью. На улице холодно. Холодно, словно наступила зима. Глена трясет, потому что он не уверен где вообще находится, но ноги сами, подкашиваясь, несутся куда-то, куда глаза глядят. У Глена рвется сердце, легкие жжет и их вот-вот придется выплюнуть вместе с кровью, чтобы не мешали, в висках пульсирует, а в глаз темнеет. В голове только гулким эхом отскакивают от стен слова Никиты. Он это специально. Он специально заставил его отсосать ему. С дрожащих губ срывается всхлип, а ноги не держат и Глен с грохотом валится на асфальт, царапая себе ладони и надрывая штаны на коленках. Он привстает с земли, но снова падает от безысходности, сворачиваясь в клубок. Он просто ужасен. Он отвратителен. Его, блять, практически изнасиловали. Рома кидает телефон в стену, свой единственный телефон за несколько лет, который мама подарила ему на прошлый день рождения, разбивая экран вдрызг. Кружка с горячим чаем, как и все стоящее на столе, вместе с ним, летит куда-то вправо. У Ромы едет крыша. Он оглядывается по сторонам, натыкаясь на приоткрытый ящик с ножами. Какой было бы удобнее всадить Ершову в спину? Какой бы заставил его мучатся, испытывать адские агонии, пока он захлебывается собственной кровью и смотрит в дружеские, полные ненависти, глаза. Он обещал. Он обещал, что не будет насиловать его. Почему Рома такой доверчивый уебан? Почему он поверил ему? Не помня себе Белов открывает самый верхний шкаф, вытаскивая оттуда коробку с лекарствами. Скоро должен вернутся отец после очередной пьянки. Он снова отпиздит его, снова назовет ничтожеством. Как же все бесит. Как же заебало. Рома закидывается дозой ксанакса, уходит к себе в комнату и сбивает костяшки до крови о собственную голую стену. Он убьет его. Убьет. Задушит, как маленького котенка, будет смотреть ему в глаза, пока те не закатятся, пока язык не вывалится, а лицо не приобретет синюшный оттенок, он отрежет ему его сраный член и запихнет в горло. «Отсоси сам себе, уебок» —вот что он ему скажет. Рома прислоняется горячей щекой к стене и смеется, безумно, на грани потери самого себя, скатываясь на пол вниз. Комната кажется темнее, чем она есть на самом деле. Потолок насмехается над ним, все в этой ебаной комнате словно хочет, чтобы Рома умер. Умер и перестал чувствовать эту душераздирающую боль, что поселилась внутри, как крыса, и грызет, грызет, грызет. Стук в дверь. Слабый, потом чуть громче. У Ромы есть звонок, но им никто не пользуется. Белов встает с пола, стирает с щек непонятно откуда взявшуюся влагу и выходит в коридор. Проходя мимо разбитого наполовину зеркала, он замечает, как побледнел и позеленел, а зрачки сузились так сильно, что стали напоминать черную точку, которую хочется стереть, чтобы не было видно. Рома открывает дверь в надежде, что это пьяный отец, что он встретит его с ножом/пистолетом/чем-нибудь другим и закончит все страдания, но он открывает дверь и на него бросаются, обнимая так сильно, что сдавливает легкие. «Рома» —Глен отчаянно хватается за его домашнюю подранную футболку, воет ему куда-то в подмышку и шепчет, на грани отчаяния, «прости меня». Роме хочется повесится прямо тут, чтобы не чувствовать ничего. Но он подхватывает Глена под бедра, заставляя обвить свое тело руками и ногами, и относит к себе в комнату, забивая хуй на то, что так и не закрыл входную дверь. Все равно у них нечего красть, тот же телефон и то разъебанный валяется где-то в углу, где под слоем пыли скрываются трупы мух и тараканов. Рома садится на свой поскрипывающий диванчик, поглаживая всего дрожащего Глена по спине, пытаясь хоть как-то успокоить его. «Я не хотел» —Рома кивает, — «он заставил меня», —вновь кивок, — «я не могу перестать думать об этом, мне так противно от самого себя». Рома, тот самый Рома, осторожно отстраняет Глена от себя, гладит по поврежденным коленкам и вздыхает. Так болезненно, что Глен понимает, Никита задел его за все самое живое, что в нем осталось. «Рома» —упомянутый ничего не отвечает, проводит тыльной стороной ладони по поцарапанной щеке, смеется, тихо и слабо. «Все хорошо, слышишь меня? Никто тебя не тронет» —Глен сдавливает Рому в своих некрепких объятиях, рыдает, понимая, что их маленький мир на двоих рушится. Точнее его рушат, безжалостно, совершенно не думая о том, какую боль причиняют им двоим. Рома гладит по голове, шепчет какие-то странности и притягивает ближе, проводя кончиком носа по жаркой шее. «Что ты пил?» —вопрос на грани слышимости. «Водку» —такой же тихий ответ. «Не пей больше» —Глен мотает головой «никогда в жизни», чем слегка забавляет. Они сидят так несколько минут, а может и часов. Глен перестает дрожать лишь когда убеждается, что они действительно вдвоем. Рома смещает его на свою кровать, помогает снять кеды и проводит рукой по волосам. «Тебе не стоило приходить сюда» —произносит он, когда Глен поворачивается на бок и тянет Белова на себя, заставляя приобнять одной рукой. «Почему?» —практически сонный вопрос. «Тебя может напугать то, что ты увидишь» —Глен проводит кончиками пальцев по сбитым костяшкам с запекшейся кровью. «Рома» —он проводит ладонью по щеке, глаза вновь слезятся, — «что с тобой?» —конечно Глен замечает то, какой Белов заторможенный и какие пустые, непривычно пустые у него глаза. «Ничего незаконного» —пытается пошутить парень, но тут в коридоре слышится бурлящее ворчание и грохот, означающий приход отца. Глен напрягается, хватается за Рому, который садится на кровати и устремляет взгляд на дверь. «Сиди тихо» —просит он, — «умоляю, сделай вид, что тебя тут нет, я скоро вернусь». «Рома, не надо» —всего на секунду они встречаются глазами и Глен видит, видит то смирение, что Рома так ненавидит в себе, — «пусть он подумает, что ты спишь» —Белов усмехается, горько и отчаянно, тянет Глена на себя и целует в макушку: —Позвонишь в скорую, если что. —Рома… Роме стоит огромных усилий открыть практически незакрывающуюся дверь своей комнаты так, чтобы восставший из пьяного угара, шатающийся отец не заметил Глена. От него несет так, словно он выблевал на себя все то, что выпил, а после сожрал это. Рому воротит. Глаза замыленные, одежда грязная, ноги не слушаются, а рот кривится в оскале. «А, так ты дома» —тянет названный осеменитель, проезжаясь кулаком по скуле сына, — «тебя не учили закрывать дверь, сукин сын?» —Рома ничего не отвечает, потому что бесполезно. Челюсть неприятно стреляет после удара, а в глазах плывет. Это животное, что зовет себя его отцом, которого надо ценить и уважать, по его словам, хватает Рому за грудки и впечатывает в стену: «ах ты, урод, что ты принял?» —даже в таком состоянии коровьего навоза эта свинья учует, по глазам поймет, что кто-то заприметил его так надежно, как он думает, спрятанные таблетки. —Ксанакс, —одними губами произносит Белов, и ему тут же прилетает в подбородок. —Мелкий пидорас! —орет на всю квартиру это мерзкое отродье, с грохотом кидая Рому на пол, в кучу порванных на носках ботинок, спизженных с ближайшей мусорки. Рому тошнит. Он приподнимается с пола, пока отец шарит на кухне, на негнущихся ногах ковыляет до туалета и выблевывает те сраные сосиски, которые сука Ершов сварил ему до того, как они перестали быть друзьями. Лучше бы в них был яд, думает Рома, а потом все тело напрягается и обмякает, в голову стреляет боль, а батя заносит какую-то палку от табуретки у Ромы над головой и с силой бьет по хребту. Рома отхаркивается кровью, поворачивается, задыхаясь и пытается увернуться от ударов руками. «Верни мои таблетки, сука!» —разъяренно орет поймавший белку батя, пока Рома не выхватывает у него из рук палку и сам не замахивается, попадая прямиком по тупорылой башке. Отец теряет сознание, рухая вниз мешком с дерьмом, а у Ромы одышка, помутнение в глазах и руки в гематомах. «Глен» —всплывает в голове и он, переступив через дышащую тушку, заваливается к себе в комнату, подпирая дверь прикроватной тумбочкой. Макларен находится на полу, возле кровати, сжавшийся в комок и рыдающий, что есть мочи, с закрытым ртом ладонями, чтобы его не было слышно. Рому передергивает. Это он все всем виноват. Если бы не он, Глен бы даже не знал, что люди могут так жить. «Глен» —как можно осторожнее зовет он. Упомянутый резко поднимает голову с опухшими глазами, поднимается с пола и бросается Роме на плечи: «я так испугался» —сорванным голосом шепчет он, — «Я думал, он убьет тебя». —Хочешь чаю? —внезапно спрашивает Рома, чем ошарашивает. —Что? —Чай? —вздох, —тебе надо успокоиться, сделать тебе чаю? —Какой чай, Ром, ты весь в синяках, —Глен берет его лицо в свои ладони, не понимая, чего он пытается добиться. —Я весь в синяках, а у тебя теперь психологическая травма, так ты будешь чай или нет, я хочу покурить? —Глен сглатывает: «ладно». Они выходят из комнаты, Глен сильнее жмется к Роме, когда видит на полу Роминого отца в отключке. «Мама приведет его в чувства, когда вернется» —обыденным тоном сообщает Белов, утягивая Глена на кухню. Там он поднимает сброшенный им же самим стол, убирает осколки от прошлой чашки и, произнеся: «осторожно, тут мокро и горячо» —усаживает Глена на шатающуюся табуретку. Чайник ждали совсем недолго, Рома разводит Глену ромашковый чай, зажимает меж зубов сигарету и щелкает зажигалкой, открывая форточку. —Ну говори, —внезапно ночная тишина разрывается тихим, убитым голосом Белова. —Ты мне нравишься, —в ответ усмешка. Рома затягивается, понимая, что у него дрожат пальцы. —Все еще? —выгнув бровь, вопрошает он, —даже после всего этого? —Глен в ответ молчит, сжимает своими тонкими пальчиками пузатую кружку из которой валит пар и поджимает губы. На Роме нет живого места, но он все равно кажется ему дико красивым сейчас. —Ник сказал: «я выиграл» —У Ромы сыплется пепел на подоконник, на только-только оживший мамин цветок. Зажитые раны вновь вскрывают, —что он имел в виду? —Мы спорили, —нет смысла ничего утаивать. Уже нет. Все итак скатилось в такую пизду, из которой просто так не выберешься, —на тебя. —И что за спор? —-Рома поворачивается к Глену, который отпивает ромашкового чая и грустно улыбается, смаргивая подступающие слезы. —Кто первый тебя завалит, —Глен, что неожиданно, встает со стула и подходит к Роме, который, потушив и выбросив окурок, закуривает еще одну. —Тогда почему он сказал, что выиграл? —Рома непонимающе выгибает бровь. Он с ума спятил спрашивать такое? —я не спал с ним, так по… —Потому что он знает, что я так не поступлю с тобой, —Глен в изумлении приоткрывает рот, пока Рома притягивает его к себе и зарывается рукой в волосах, —поэтому любое действие сексуального характера, совершенное с тобой, уже считается выигрышем, —Глен прячет глаза в пол, слыша, как Рома выдыхает клубы дыма. «Иди сюда» —он приобнимает за плечи, гладит своей широкой ладонью и молчит, пока Глен обвивает его талию и устраивается на груди, устремляя взгляд в окно, на пустующие улицы, на побитую площадку с покосившимися качелями. Глен никогда не думал, что ему может быть так спокойно, находясь на разъебанной кухне, в руках человека, который много курит, матерится и явно имеет проблемы с психикой. Глен не думал, что сердце может так заходиться только при одной мысли о том, что может слышать запах сигарет Белова, может кутаться в его куртку и представлять его объятия. Глен не думал, что сможет влюбиться в такого разбитого, но самого нежного во всем мире человека. —Давай сделаем это, —Рома мычит, не совсем понимая, о чем он, делает очередную тяжку. На душе пусто, словно ему сердце выжгли и повесили, как лампу. Нет чувств. Только необъяснимое спокойствие и тишина, —займемся сексом, —Рома, не меняя своего положения, опускает глаза на прижавшегося к нему Глена, замечая, как у того покраснели кончики ушей. Усмешка. Короткая, горькая. —Нет. —Почему нет? —Рома отстраняет Глена от себя, тушит окурок о угол подоконника, выкидывает тот через форточку и, погладив Макларена по волосам, предлагает возвращаться в комнату. Комната у Ромы теплее, чем вся квартира, она небольшая, темная и мебели тут немного: старый шкаф, стол с комодом, да раскладной диван, с помятым постельным бельем. На окне стоит пепельница, темные занавески закрывают комнату от всего мира. Глен садится на постель, когда Рома открывает свой комод, роется в нем и, достав какую-то кучу, кладет рядом с Гленом. Это оказывается Ромины растянутые серые штаны и черная футболка L размера, которая на Глене будет висеть, как мешок. Макларен переодевается, чувствуя себя немного скованным, потому что все это время они молчат. Рома вешает свою куртку на стул с тремя ножками, туда же кладет и остальную одежду Макларена. Белов осматривает Глена всего с ног до головы и хмыкает, вновь доставая из штанов зажигалку, приоткрывая форточку. —Почему нет, Ром? —Глен подходит, встает рядышком, утыкаясь головой в плечо. Шепот тихий, практически интимный, словно их может кто-то услышать. —Это будет ошибкой, —щелкает зажигалка, в ночной темени загорается тлеющий кончик сигареты. Глен рвано вздыхает, вбирая в легкие едкий дым. —Почему ты так говоришь? —Знаешь, что мне это напоминает? —внезапно начинает Белов, —одну сопливую мелодраму, которую смотрела моя маманя. Там такая вся из себя правильная главная героиня втюрилась в проблемного парня, все пыталась помочь ему нахуя-то, —снова тяжка, —мать тогда столько слез пролила над этой историей. —И чем она закончилась? —М? —Та мелодрама. —А, —Белов усмехается, —она нашла его повешенным, —в комнате повисает мертвая тишина, —а потом, кажется, бросилась под машину, я не помню, я так охуел от вида трупака на телике, что блевать пошел, —вздох, —но мама после этого телек больше не смотрела. —Ты боишься, что будет так же? —Рома выпускает дым сквозь нос, прислоняясь виском к окну. —Нихуя, мы же не в телике, — «тогда почему?» —я не могу объяснить, —вздох, —я просто знаю, что нам не стоит этого делать. —Но с Ником… —Никита это другое, —пауза, —с Никитой не нужно церемониться, у него нет такого понятия, как «секс» или «занятие любовью», для него есть член, который он хочет и который обязан получить, —тяжка, уже без особого удовольствия, —и ему не нравится, когда этот член кто-то уводит, —Глен, неожиданно для самого себя, усмехается такой ни капли не смешной шутке. —Он ревнует? —Думаю да, —Рома тушит сигарету о край стеклянной пепельницы, кладя окурок в нее. «Пойдем в кровать», —несмотря на то, что мы творили, мы были друзьями, — «были?» —Рома накрывает Глена одеялом, сам ложится поверх него, на бок, приподнимаясь и упираясь локтем в подушку, а ладонью подпирая щеку, —знаешь что было первое, о чем я подумал, когда он мне скинул это? —в ответ тишина, —что хочу убить его. Воткнуть ему нож в сердце и прокрутить, а потом смотреть, как он умирает в страданиях, —с губ Макларена срывается хриплый вздох, он елозит под одеялом, вытаскивая руки из-под него. Некоторое время они смотрят друг другу в глаза. —Ты правда не хочешь этого? —Рома откидывается на спину, усмехаясь, но тут же возвращается в прошлое положение. —Ты не отстанешь от меня? —Глен неловко жмется в плечах: «ответь мне», —хочу, —Рома накрывает его ладонь своей, переплетая их пальцы. Рука Глена, мягкая и подрагивающая, такая маленькая в сухой и грубой ладони Ромы, кажется до безумия правильной, —как я уже и сказал, это будет ошибкой. —Ты любишь меня? —И что? —Это не ответ, —Глен зеркалит положение Белова, из-под полуприкрытых век смотря на то, как Рома пододвигается к нему поближе, как дотрагивается до пылающей щеки тыльной стороной ладони и проводит по ней, осторожно и еле касаясь, —чего ты боишься? —шепотом, практически в самые губы. Рома отстраняется, цыкает, но ни на миллиметр не отдаляется, —почему нет? —Это твой первый раз, так? —Глен, покраснев до самой шеи, кивает, —черт, —Рома прикрывает глаза всего на секунду, после чего залезает под одеяло и ныряет своими ручищами Глену под футболку, —мы не будем заходить далеко. —Да, —выдыхает Глен, стоит Роме нависнуть над ним и прошептать: «будь тише». Глен угукает, чувствуя, как ему самолично раздвигают ноги и проводят шершавыми подушечками пальцев по неплотной ткани. Собственный член дергается от таких небрежных ласк и это так странно—ощущать не свою, а чужую руку, более уверенную и грубую. Глен тяжело дышит, стоит Роме провести вверх-вниз по стволу и хмыкнуть «кто-то рад меня видеть» прямо на самое ухо, в то самое, где у Глена целых три прокола. Макларен тихонько стонет, хватается за плечо Белова и слегка прогибается в спине, навстречу руке, что сначала освобождает собственное возбуждение из тканевого плена, а после проводит по нему, обхватывает у самой головки и осторожно сдавливает, вызывая табун мурашек. «Ты так забавно реагируешь» —Глену одновременно хочется, чтобы Рома заткнулся, но вместе с этим, чтобы он продолжал говорить всякий бред своим прокуренным голосом, который лишь сильнее давит на живот, заставляя приоткрыть плотно сжатые губы и прошептать «замолчи». «Ты вообще дрочил когда-нибудь?» —господи, господи, господи, думает Глен, когда Рома надавливает на уздечку и размазывает естественную смазку по стволу, водя пальцами, плотно сжимая те, создавая некий вакуум. «Пару раз» —сознается Макларен, когда Рома увеличивает темп рукой, а хлюпающие звуки становятся оглушительно смущающими. «Пару раз» —вторит Рома, выцеловывая дорожку прямо за проколотым ушком, усмехаясь, когда Глен несдержанно стонет, но тут же прикрывает рот ладонью. «Рома» —зовет он, когда Белов останавливает руку, запечатывая основание члена в кольцо из пальцев. В ответ короткое мычание, — «ты тоже». «Я тоже?» —не понимает парень, пока Глен не накрывает его очевидный стояк своей ладонью и не сжимает тот слегка. Что там Ник говорил про «большой»? «Глен, не надо», —но Макларен не слушает. Несмотря на то, что у него дрожит все тело, он все равно принимается наминать чужое возбуждение, так идеально вписавшееся в его небольшую ладонь, — «Глен». «Я хочу этого» —просяще произносит Макларен, оставляя короткий поцелуй на побитой скуле, — «пожалуйста, Рома». «Блять» —вырывается у Белова, но он все равно поддается ему. Комната, такая небольшая и теплая, наполняется тихими вздохами наслаждения. «Ебать» смешивается со сдавленным стоном, когда Глен очерчивает пальцами пирсинг под головкой и сглатывает вязкую слюну. Хоть Ник тогда и сказал ту отвратительную фразу, Глен уверен, что этот член ощущался бы гораздо лучше на языке. —Я буквально слышу, о чем ты думаешь, —Рома смахивает выступивший холодный пот со лба, когда Глен играючи проводит пальцами по стволу, обхватывает тот и понимает, что при всем желании в руку он не уместится, —не смей это про… —Ты реально большой. —Блять, Глен. У Глена смешиваются все ранее притупленные чувства. Ему хочется как можно шире раздвинуть ноги, притянуть Рому к себе, хочется, чтобы все не закончилось одной только дрочкой, потому что, кажется, Глен никогда и никого не хотел так сильно, как Рому сейчас. Движения у Макларена совершенно противоположные Белову: рваные и топорные, неумелые. У Ромы в глазах звезды хороводы водят. «Прости» —неловкая усмешка, — «я впервые дрочу кому-то, кто не я». «Блять, не говори так, я кончу раньше времени» —Глен смеется, но смех превращается в сиплый стон, стоит Роме разжать свои пальцы и, боги блять, спуститься чуть ниже, огладить пульсирующее колечко мышц и вернуться обратно к дергающемуся от недостатка внимания члену. —Прикинь, если мой батя очнется раньше. —Заткнись, Белов, —движение рукой становится все быстрее, а Глен чувствует, что вот-вот кончит, ноги ломит в коленях, а пальцы поджимаются, —Рома, —обрывчато зовет он, —Рома, — «что?» —поцелуй меня, — «сейчас?» —Глен сам тянет и целует, прикусывая итак кровоточащую губу во время оргазма. У Ромы горькие и едкие губы, а у Глена все еще остался противный привкус спермы Ершова на языке, но они все равно целуются, зарываются в волосы друг друга и жмутся ближе, не желая отстраняться. Глен мычит Роме в рот, стоит им сплести языки, а Белову провести своим металлическим шариком по небу и прижать Макларена к подушке, выбивая остатки воздуха и здравого смысла. —Глен, —Рома отрывается первее, смещается на шею, оставляя на ней короткий, чувственный поцелуй, —Глен, — «что такое?» —останови меня, —руки шарят где-то под одеялом, окончательно снимая штаны с трусами и отбрасывая их в сторону, —оттолкни меня, —Макларен выгибается, подставляется под руки, так осторожно оглаживающие внутреннюю сторону бедер, под язык, что оставляет мокрые дорожки по всему телу и под пирсинг, которым Белов играется с правым соском, пока одной рукой шарит где-то под кроватью, а другой слегка надавливает над сжатое колечко, которое вопреки своей природе смягчается и пытается открыться перед напором, —мы должны остановиться, —как в бреду повторят он, но Глен не слышит. Не слышит, потому что Рома абсолютно везде, занят каждым его миллиметром, поселился в мыслях и не хочет уходить отсюда. —Продолжай, —стонет Глен, —я хочу продолжить, — «твою мать» —Рому тянут на себя, вновь жарко и отчаянно целуя, —продолжай, пожалуйста, —убрав прилипшие пряди к лицу, Глен легко и совершенно невинно улыбается ему. —Скажи, —Рома переводит дыхание, —если я сделаю что-то не так, хорошо? —кивок, —обязательно скажи, я не переживу, если сделаю тебе больно, —Глен смеется, неловко, ерошит Белова по волосам и запрокидывает голову назад, прикрывая глаза, стоит Роме поудобнее утроиться между его ног и слегка надавить пальцем на влажные мышцы, проникая внутрь, —ты как? —Странно, —Глену хочется хихикать с того, что у него внутри все трепещет, а коленки подрагивают от настолько серьезного и сосредоточенного лица Романа. Белов входит фалангой за фалангой и останавливается, стоит Глену неровно выдохнуть и чуть приподнять бедра. —Больно? —Непривычно, —на выдохе произносит Макларен, —продолжай. Когда внутри оказываются два пальца, что медленно и осторожно принимаются растягиваться, Глен вдруг внезапно хлопает Рому по плечу, прося придвинуться к нему. Пальцы входят чуть глубже, из-за чего Макларен протяжно стонет, смущаясь собственного голоса, а у Ромы глаза блестеть от возбуждения начинают. Что он вообще хотел сказать ему? «Рома» —в ответ мычание, — «вы с Ником…» —но его прерывают. —Поверь мне, с Ершовым мне было бы лень так заморачиваться, —Глен неопределенно жмет плечами, а после охает, стоит Роме добавить третий палец, —давай не о нем, иначе у меня все настроение упадет, —Макларен смеется: «прости» —стирает скопившуюся в уголках глаз влагу и шмыгает носом, чувствуя, как Рома остановился, —что не так? —Ничего, —Глен несильно щелкает Белова по лбу, —я волновался, но все в порядке, — «честно?» —да, правда, я счастлив, —в ответ лишь усмешка: —Я еще даже не вошел, а ты уже счастлив. —Ах, самодовольный Роман, давно я вас не видел, —Белов трясется всем телом из-за смеха, вытаскивает пальцы с характерным звуком и, открыв презерватив зубами, раскатывает тот по члену, —а без него никак? —от этого заявление у Ромы чуть давление не подскочило. —Может в следующий раз, — «а будет следующий?» —не приебывайся к словам, —и входит, слегка надавливая головкой на раскрывающееся колечко мышц, что растягиваются и доставляют некий дискомфорт. Рома успевает войти только на половину, когда Глен хлопает его по плечу, прося остановиться. «Это было слишком опрометчиво с моей стороны» —Рома стирает пресные дорожки с щек, пытаясь не сойти с ума от той тесноты и влажности внутри Глена. «Ты выучил новое слово?» —Макларен кивает, пытаясь произнести то по буквам: «о-про-мет-чи-во». «И что оно значит?» —вопрошает Белов, хотя он не ебанат и вообще-то значение знает. «Что ты реально большой» —Рома смеется, называет Глена ебиком и спрашивает может ли он двигаться дальше, иначе у него сейчас член отвалится. Глен кивает, а когда все же Рома доходит до конца, касается своего живота и смеется, что, кажется, отсюда может почувствовать его. «Это звучало пиздец крипово» —Глен смеется «я знаю», прикрывает рот ладонью и смаргивает с ресниц капли слез. —Ты будешь двигаться? —Если ты пообещаешь, что не будешь громко стонать. —Я не обещаю. И правильно делает. Потому что Рома начинает двигаться, а у Глена тянущая боль смешивается с удовольствием, от чувства заполненности где-то внутри. Макларену казалось, что они реально будут «трахаться», но нет, это больше походило на обычный секс. Глен хватается за Ромину футболку, тянет за себя и обвивает шею руками. «Ты ведь не оставишь меня?» —Рома смеется, низко и сбивчиво, опираясь на собственные руки и увеличивая темп бедрами. «Глупый» —шепчет он на самое ухо, — «это я должен тебя спрашивать». Рома никогда не думал, что секс реально может быть настолько приятным. Все то, что они делали с Ершовым—настоящая хуета. Слушать тихие стоны Глена, чувствовать, как он шарит руками по спине, как сжимается и как зовет его по имени, убеждаясь, что все это не сон—по коже мурашки, в голове мысли разбегаются, только чувства. Те самые, которые столько лет Рома пытался закурить, запить, заглушить таблетками, чувство опьяняющего дурмана, в голове красочные всплески. Глен в его руках, это он доводит его до такого состояния, он сейчас на его потрепанной жизнью кровати, только его и больше ничей. И пускай Ершов идет нахуй со своими пари, настоящую игру выиграл именно Рома, потому что Глен выбрал его. Его, шизоида на таблетках, он выбрал его. Рома слышит, как мама возвращается домой, как она удивленно и ошарашено охает, заметив погром в квартире и как затихает, стоит Глену слишком громко простонать его имя и уткнуться в шею. «Слишком громко, Глен» —в ответ виноватый поцелуй в ключицу: «извини, мне слишком хорошо». Рома вспоминает, как после их быстрого перепиха Ершов, пихая его в плечо, подмигивал ему: «а ты хорош, Романыч» и понимает, что те слова не идут ни в какое сравнение со словами, произнесенные Гленом. Рома сбивает свой же заданный ритм, вызывая табун мурашек на теле под ним, наклоняется ближе и целует в шею, вдыхает нежный и пряный запах еще нетронутого тела, сжимает руки в кулаки на простынях и гортанно стонет, все же не решаясь оставить собственническую метку на коже Макларена. Хотя хочется так, что трубы горят. Глен кончает первым, на Ромину футболку, на обе, расслабляется и этим ощущением полного контроля доводит Белова до пика. «Ебаный в рот» —с глухим стоном кончив, Рома выскальзывает из тела Макларена, снимает презерватив, перевязывает тот и кидает куда-то за диван. «Потом» —на немой вопрос в глазах отвечает парень, притягивает Глен к себе, зажимая в своих руках. —Рома, —на грани слышимости зовет Глен, когда Белов уже практически уснул. В ответ мычание, —ты, получается, выиграл? —Да похуй, —Рома зарывается носом Глену в макушку, совершенно по-идиотски улыбаясь, —хуй ты теперь от меня куда уйдешь, — «а домой?» —тут же неловкий вопрос, —я подумаю. Молчат минут десять, Рома даже успевает заснуть, как Глен ворочается, дергает его за плечо, заставляя проснуться. —Что мы будем делать утром? — «че?» —сонное в ответ, —утром, —поясняет Глен, —кто мы будем друг для друга утром? — «а ты хочешь быть со мной?» —хочу, —все та же любимая усмешка в макушку: «тогда договорились», —и что это значит? —То, что я сломаю Ершову руку, если он еще раз положит ее на тебя, —Глен неловко ойкает, когда Рома слишком сильно сжимает его, —и буду иметь на это полное ебаное право, —в ответ вновь тишина. —Так мы встречаемся? —Блять, да, можно я теперь усну? —Глен смеется Роме в плечо, устраивается поудобнее и угукает, чувствуя себя как никогда счастливым, несмотря на то, что бедра слегка ноют, а поясница чуть горит.