Нападая на Шотландию

—Ром, принеси мне водички, —на ухо недовольное ворчание, Рома жмется ближе к Глену, утыкаясь носом в голое плечо, оставляя на том ленивый недопоцелуй, —пожалуйста. —Да сука, —тянет Белов, нехотя выпуская Макларена из цепей в виде своих ног, рук и тела в общем, —запомни мои добрые поступки, —сонно ворчит парень, вылезая из-под одеяла и напяливая на себя первые попавшиеся штаны, —я не всегда такой. —Не ври, со мной всегда, —Рома усмехается, зачесывает волосы назад. —Все-то ты подмечаешь, —на ноги напяливаются носки, когда Глен, кряхтя, приподнимает подушку и усаживается на кровати, смотря Белову на спину, в особенности на свежую, вчерашнюю гематому. —Знаешь, что я еще заметил? —Глену бы спросить не больно ли Роме, но кажется, что Роме бывает больно только морально. —Вещай, —Рома как всегда: не успел толком вылезти из постели, а уже сигарета в зубах. И почему Глену это не кажется раздражающим, а даже наоборот? —Ты меньше материшься, когда со мной. —Да нихуя. Рома отодвигает тумбочку от двери, про которую вспомнили в самый последний момент—та неприятно проезжается по вбитому в пол паласу, оставляя на том безжалостные, кривые царапины. Глен дуется, но стоит Роме открыть рот, как выражение сменяется удивлением. —Тебе просто воды или сока? —А у вас есть сок? —Нет, только вода. Макларен, неожиданно для самого себя, прыскает, пряча лицо в одеяле. —И зачем тогда спрашивать? Рома делает тяжку, жмет плечами и, оперевшись одним коленом о свой поскрипывающий диванчик, выдыхает белесый дым в паре сантиметров от лица Глена. —Затем, что, если ты хочешь, я сгоняю в ближайший магаз. —Это мило, —Глен хмыкает, укладываясь на подушку. Та, вообще-то жесткая, впрочем, как и одеяло не греет, но Макларену нормально, впервые ему не важны удобства и комфорт. —Нет, это заебно, —отфыркивается Белов, выпрямляется и выходит в коридор, —ща вернусь. Почесывая весь в синяках живот, с практически докуренной до конца сигаретой, сонный и зевая, Рома вваливается на кухню, ловя на себе болезненно-печальный взгляд матери. Та спрашивает чего им дать, на что Рома отмахивается: «я сам, не беспомощный», достает стакан с верхней полки, до которой батя не достает и там вся посуда осталась целая, другой рукой обхватывает фильтр, которому уже лет пять, если не больше, и плещет в стакан воды где-то наполовину, уже собираясь свалить обратно, как мама останавливает его, беря за локоть. —Ром, поговорить нужно. Упомянутый закатывает глаза потому что «ебать я хотел эти разговоры», но все равно послушно отставляет стакан и встает напротив садящейся на табурет мамы. —Что нам делать, Ром? —А что ты можешь сделать? —тут же вопросом на вопрос, —я тебе говорил, я могу превратить в мясо его тупорылую башку, меня заебало уже смотреть, как он пиздит тебя без повода, — «Рома» —мама протягивает к нему руки, осторожно касаясь синяков на груди, животе, шрама где-то под ребром, тяжело вздыхая, —у меня кончились мои таблетки. —Ты пьешь таблетки? —Рома вопросительно выгибает бровь. В этом доме хоть кто-то знает о том, что происходит, или все как встали на колени и сосут, так и не пробовали отстраниться от хуя и посмотреть по сторонам, —ты болен? —Ага, на голову, —огрызается Белов, одергивая свою руку из ладони матери, —не важно, это все, что ты от меня хотела? Тогда я пойду, —Рома уже было берет стакан, как мама, рвано выдохнув, выдает: —Ром, ты гей? Если бы у них были часы, их стук бы сейчас слышала вся округа. —И что? — «господи» —шокированное в ответ, —какое это блять имеет значение сейчас? Ты будешь доебываться до меня, потому что я сплю с парнями, но забивать хуй на то, что твой бывший муж и мой ебаный папаша, чтоб его леший дрючил, бухает днями напролет, ловит белок и пиздит потом нас? —Рома бесится, ударяет ладонями по столу, наклоняясь к дрожащей всем телом матери, —меня уже заебало видеть это в зеркале, каждый, сука, раз, когда он не приходит домой, я надеюсь, что он сдох где-нибудь в бомжатнике и его труп сожрали собаки, я ненавижу этого уебка, мама, он сломал мне всю жизнь, я блять вынужден пить свои таблетки, а потом драться с ним за них, потому что он с хуя-то решил, что они его! —Рома выпрямляется, смаргивая выступившую на глаза влагу, —что я, нахуй, ему сделал, родился? Что ты ему, блять сделала, вышла замуж за этого гандона? Чем мы блять заслужили все это?! —уже не сдерживаясь орет Белов, а мама закрывает лицо ладонями и тихо плачет. —Если он узнает, —все не унимается родительница, а у Ромы внутри последнее живое ломается. Его никто блять не слушает. Все волнуют только их личные проблемы, —если отец узнает… —То что? —с силой ударив по дрожащему столу, на повышенных тонах спрашивает парень, —что он сделает? Я же не его трахать буду, ему-то блять какое дело до меня и тех, кто у меня в постели? —Рома, он убьет тебя, —в ответ усмешка. —Если он хоть подумает о том, чтобы как-то навредить ему, —Рома подходит ближе к маме, присаживается на корточки и приобнимает за плечи, —я сверну ему шею раньше, чем эта мысль дойдет до его покрытого жиром мозга, хорошо? —мама несдержанно льет слезы, прижимаясь к изувеченному телу сына как можно ближе, —не плачь, мам, ладно? —усмехается он, —если я сяду в тюрьму, у тебя будет шанс начать жизнь заново, не плачь, пожалуйста. Рома возвращается в комнату зная, что Глен все слышал. Приносит ему воды, а пока Макларен осушает наполовину заполненный стакан, Рома закуривает, делает долгую тяжку и медленно выдыхает дым через рот. Как же блять паршиво. Он ненавидит такие вот разговоры, потому что они никогда никуда не приводят, а заканчиваются всегда одним и тем же. У Ромы обостряются его нарушения, а мама потом плачет целый день. —Не подходи ко мне, —мертвым голосом останавливает Белов, когда видит, как Глен вылезает из постели и накидывает на себя первые попавшиеся шмотки, —Глен, блять, —Рома вздрагивает, как невинная девица, стоит Макларену обнять его со спины и уткнуться щекой в спину. —Сильно болит? —Сильнее, чем вчера, —сознается Рома, понимая, что он про гематому на спине, оставленную ножкой от табуретки, —пройдет потом. —Рома…—Глен выпускает одну ладонь из замка, оставляет короткий поцелуй на плече и кончиками пальцев очерчивает синий, словно спелая слива, синяк, —Ром…— «чего?» —пойдем обратно в постель. —Если обещаешь, что не будешь пытаться соблазнять меня, —Рома тушит окурок о пепельницу, —еще одного захода я не переживу. —Пойдем обниматься, —выдыхают ему в самое ухо, —ты можешь зажать меня, я уже понял, что ты любишь это делать, я не против лежать и сопеть тебе в ухо, пойдем? —Глен берет Рому под руку и тянет к дивану, —у нас есть еще где-то два часа, —смеется Макларен, когда они валятся на диван и Рома притягивает его спиной к себе, утыкаясь в макушку, —да и у меня живот болит, так что…—оба как-то неестественно смеются, но тут же вспоминают про то, что произойдет сегодня вечером и умолкают. —Глен. —М? —Если он сделает что-то не так, дай мне знать, я ему прямо там въебу и с голой жопой выгоню, —в ответ смешок. —Хорошо. В комнате повисает тишина. Но не такая напряженная, что обычно возникала, когда они были втроем, эта тишина была спокойной, была правильной и комфортной. Глен греется в Роминых руках, пока по спине ползут мурашки каждый раз, стоит Белову нежно провести кончиком носа по шее, хмыкнуть, шумно выдохнуть и стиснуть Макларена в объятиях, чувствуя его пряный аромат разгоряченной кожи и слушая размеренное дыхание. «Рома» —на грани слышимости зовет Глен, в ответ неопределенное мычание, — «чего ты боишься?» —Рома в ответ нервно смеется, прикрывая глаза. «С чего такие вопросы?» —прямо в шею, обжигая прокуренным дыханием. «Мне интересно» —совершенно простое. Глен разворачивается в руках Белова лицом к нему, понимая, что Рома задремал, но все равно держит его крепко, прижимает близко и не отпускает, даже когда Глен поворачивается, Рома, словно боясь, что он уйдет, усиливает хватку. —Сейчас…—Глен проводит тыльной стороной ладони по щеке, исподлобья смотря на внезапно спокойное лицо Белова. Он все еще чертовски мужественный и красивый, —что ты уйдешь, —Глен вздрагивает, тянет Рому на себя, прижимая к своей груди и называет его глупым. «Я не смогу уйти, смотри что ты творишь со мной» —сердце у Глена бьется, как у маленького котенка: быстро и часто, отскакивая о ребра, задавая бешеный ритм. В этом ритме Глен и живет, его жизнь наполнена им. «Рома» —Глен ведет ладонью по голым плечам, спускается ниже, останавливая ту на груди, в том месте, где отчетливо слышится размеренный, словно молящий о помощи, стук сердца, что пытается подстроиться под ритм Макларена, но у него не получается, —я хочу спать, —сознается Белов, —толкни меня, как будешь уходить, —Глен расплывается в теплой улыбке, гладит по волосам. —Зачем? —но он уже знает ответ. —Я провожу тебя. В итоге уснули оба. Хотя, как уснули, Рома вырубился окончательно, а вот Глен просто задремал на плече у Белова. Ромина мама, Глен видел, сквозь прикрытые веки, заходила в комнату забрать их тарелки и пустой стакан, задержала взгляд на них двоих и, горестно выдохнув, покачав головой, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Ровно через два часа тишину прорезала громкая и настойчивая мелодия. Рома зарывается Глену в волосы и ворчит, что выбросит его телефон к хуям, если он не выключит его. Глен пищит «тогда выпусти меня», на что Белов фыркает и лишь сильнее сдавливает в своих руках. В итоге, кое-как заставив Рому разжать кольцо из рук, Глен выключает будильник и откидывается обратно на спину. «Мне нужно собираться» —вздыхает Макларен, когда Рома корчит недовольно лицо и лезет под футболку, оставляя практически невесомые поцелуи на ключицах, — «Рома» —тянет Глен, выгибаясь под приятные ласки, — «домой» —тихонько простонав, когда Белов касается напряженных сосков, выдыхает Макларен, — «ты сам сказал, что мне надо домой». Рома покусывает мочку, ведя ладонями вверх, задирая футболку и самодовольно хмыкает: «не помню такого». Глен краснеет, дыхание сбивается и вот он уже готов реально забить на Ромины слова, как Белов, что уже успел нависнуть над ним, внезапно сотрясается всем телом, смеется и утыкается Глену в живот. —Ты что, собака? —ворчит Глен, взъерошивая его волосы. Рома делает глубокий вдох, целует сквозь футболку и хмыкает, ничего не отвечая на это. Позже им все-таки приходится встать и начать собираться. Рома на Глена напяливает свои шмотки, из которых он давно вырос и в рост, и в ширь, закутывает в свою куртку и, шлепнув по бедру, кивает на дверь. Глен обиженно дуется, уже собираясь пробубнить, что с ним нужно обращаться нежно и трепетно, он тут жертва огромных половых гигантов, но не успевает: Рома притягивает его к себе, целует, произнося на самое ухо: —Только не дрочи в моей одежде, я все равно узнаю. Глен называет его придурком, бьет в голое плечо и самолично притягивает к себе для поцелуя, потому что Ромин язык с проколом — это просто пиздец. Глен в полной мере ощутил в себе его прокол на члене: неловко и пиздец будоражит, как будто в тебе, помимо члена что-то еще, но двигается оно с точностью повторяя движение хозяина, холодит кожу изнутри и, боги, это просто чертовски сексуально выглядит. Нет у Глена никакой психологической травмы, он все утро думал о том, как тот пирсинг ощущался бы на языке. Рома смотрит на то, как травяные глаза Макларена мечутся по его лицу, выгибает бровь и спрашивает, нарочито громко: —Ты сейчас думаешь о том, что хочешь отсосать мне, я правильно понимаю? Глен тупит с секунду, после чего краснеет от кончиков ушей до самого основания шеи, опускает глаза и бубнит что-то непонятное. Рома вздыхает, проводит ладонью по волосам, зачесывая те назад и подводит черту одним простым словом: —Пиздец. На улице прохладно. Глен рад, что Рома решил не забирать у него свою куртку, потому что та, хоть и прокурена вдоль и поперек, все же тяжелая и теплая, крепко сидит на плечах, словно охраняет. Они топают по серым улочкам, проходят мимо площадок, на которых уже пиздят друг друга дети из ближайших школ, заворачивают за подворотню, Рома стреляет у какого-то чела с дредами Петра, но не останавливается, идет дальше, в конце концов закуривая и кладя свою руку Глену на плечо. Пиздато. Никогда еще Роме не было так охуенно, как сейчас. —Знаешь, —остановившись на светофоре—Рома показал какой-то ебанашке за рулем белого мерса средний палец, когда она протупила и не поехала на зеленый сразу, —мои родители думают, что я курю, —Рома невольно прыскает. Ну да, а он тогда с Ершовым встречается, —не смешно, —фыркает Глен, хотя ситуация, на самом деле, довольно забавная. Светофор загорается зеленым: «пойдем через парк» —Глен кивает в сторону небольшого сквера, за деревьями которого различаются возвышающиеся над их серым и грязным городом фальшивые многоэтажки, жилые комплексы с орущими детьми, доебистыми семьями, потому что это ж надо заебать всех, чтоб тебе выделили хату в таком комплексе «ой у меня трое деток». Хуево, думает Рома, рожать заебалась, наверное, —мне уже три раза лекцию читали на тему того, к чему курение может привести. —Да забей хуй, —Рома сплевывает какой-то бабке с коляской с продуктами под ноги, притягивает Глена к себе и вновь затягивается. Легкие тяжелеют от никотина, что бьет в мозг, а рядом идет такое счастье и что-то там щебечет. Ну не день, а праздник. —Я так и делаю, —пожимает плечами Глен, хотя это довольно затруднительно. —Если они узнают, с кем ты мутишь, вообще охуеют, —хмыкает Рома, но тут же понимает, что вот это уже не смешно. Родители у Глена, наверное, делают все, работают на износ, чтобы у сыночка было хорошее будущее и приличное образование, а тут на тебе: на горизонте какой-то хуй с горы вырисовывается и у Глена уже первый прогулянный день в школе. —Нет. —Что «нет»? —не догоняет Рома. —Не думай об этом. —Я ни о чем не думаю. —Ну конечно. «Молодой человек, тут запрещено курить, тут, вообще-то, детки гуляют» —какая-то явно зожная мамаша с оравой орущих молокососов в ногах окликает Рому, держащего в зубах практически докуренный бычок. «Че?» —многообещающее, по-пацански, прям как самый лютый гопник, — «вы это мне?». «А кому же еще!» —она складывает руки под грудью, выставляя свои полные молока бидоны, а Рома делает тяжку, стреляет окурок куда-то мимо мусорки и произносит: —Не ссы, твои наркотиками баловаться начнут раньше, чем я от сигарет подохну. —Рома подносит палец к губам и просит Глена не ржать так явно. Мамаша, знатно охуев и разозлившись после таких слов, потеряла дар речи и этого времени с головой хватило обоим парням, чтобы съебаться. —Ой, —внезапно останавливается Глен, —а если это наша соседка? —Рома жмет плечами. —Тебе ли не похуй, скажешь тебя заставили со мной идти, —Глен хмурится, подходит к Роме и быстро целует, тут же отстраняясь. —Горько. —Ну ясен хуй, к Петру ты не привык. Роме бы очко сжать, потому что они на ебаной улице в России, где за такие вот действия и опетушить могут, но так похуй, если честно. Главное, чтобы Глен добрался до дома в целости и сохранности, а что уж потом будет с Беловской жопой—это будет потом. Рома тянет на себя за подол своей же кофты, утыкается лбом в макушку и вздыхает. —Рома. —Чего? —Ты начнешь пить свои таблетки? —в ответ неопределенный моток головой. —Может быть, —пауза, —после них я вялый, —усмешка, —мы не сможем спать некоторое время, пока я не привыкну, —пауза, —или пока у меня ломка не пройдет. —Ломка? —Ну да, я подсел на них, —в ответ судорожны вздох, который Роме не нравится, но он понимает его причину, —мне было хуево, я сожрал пачку за пару недель, —вновь пауза, —которую обычно пьют полгода, если не год. —Рома… Глен поднимает глаза на Белова, видя напротив нескончаемую вину. Он все это произносит, но понимает, как хуево все это осознавать кому-то другому. —Ты не обязан… —Все будет хорошо, ладно? —Рома вторит последнему слову, чувствуя себя потерявшимся ребенком, которому только что протянули руку добрые люди, и он хватается за эту ладонь, не зная куда она приведет, но сердцем понимая, что впереди только белый свет и ровная дорога. После всплесков грязи и поросшей, рваной тропинки, Рома делает маленький шаг на заасфальтированную, ту, которую обычно показывают в Европейских странах, дорогу. Рома просто будет надеется, что впереди не обрыв. Рома провожает Глена до его подъезда, Макларен держится ладонью за холодную ручку, выгибая бровь: «зайдешь?». Белов жмет плечами: «а надо?». Глен закатывает глаза: «как хочешь», заходит внутрь и не успевает закрыть дверь, потому что Рома заходит следом. Они вновь поднимаются на лифте к Глену на этаж, проходят коридор с тусклым освещением и персиковыми стенами (Рома сказал, что они словно обоссаны чуваком, у которого проблемы с мочеиспусканием), заворачивают на балкон и Рома закуривает привычные Глену L&M. «Ты вообще не дашь мне попробовать?» —делает последнюю попытку Макларен, облокачиваясь на перилла рядом с Гленом. «А ты так хочешь?» —Глен жмет плечами: «попробовать-то надо». Рома думает секунду, после чего хмыкает: «ну ладно», затягивается, толкает Глена к стенке и наклоняется, большим пальцем надавливая Макларену на подбородок, поцелуем выдыхая Глену белесый дым прямо в рот. «Как это называется?» —Макларен выдыхает противный дым, удивляясь самому себе, что у него получилось с первого раза. Рома все еще близко, вновь затягивается, другой рукой притягивая Глена к себе за подол кофты: «Не ебу, что-то с цыганами связано». Поцелуй горчит. Отдает резким никотиновым вкусом, осевшим на языке, голова слегка кружится, а легкие тяжелеют. Глен кривится, говоря, что это противно, но Рома не слушает его, делает последнюю тяжку, передает ее Макларену и, не став дожидаться, пока его отпустит, целует нормально, ныряя языком в податливый, горячий рот. Глен хватается за Ромину футболку, протестующе мычит в поцелуй, но не отталкивает, притягивает ближе и, зажмурившись из-за горечи, поддается Белову, отдавая управление ситуацией в его руки. «Рома» —стонет Глен после череды поцелуев. Мокро, горько, возбуждающе, их языки ведут какую-то шуточную борьбу, не за равенство, скорее по приколу. «А ты быстро учишься» —Глен просит Рому заткнуть свой язвительный рот, на что Белов усмехается, отстраняется и обрывает ту тонкую ниточку слюны, что тянется между ними, кончиком языка. «Кажется, мы перестарались» —Глен дышит тяжело и загнанно. Его еще никогда не целовали так крышесносно. Он даже не секунду забыл, что буквально за стеной родители. «Да?» —словно не своим голосом вопрошает парень, — «а мне понравилось» —и смеется, тихо так, неловко даже. Рома стукается его лбом о свой. —Черт, какой же ты, —Глен забрасывает свои руки ему на плечи, притягивая ближе. —Какой? —Я приду домой и буду дрочить на тебя, пока у меня член не сотрется, —Глен нервно прыскает, кусает за ухо и шепчет: —Я планировал тоже самое. Рома давится воздухом. —Ебать ты че, —Глен смеется, —а если у меня встанет? —Будет повод поздороваться с родителями, —Глен жмет плечами, —потому что со стояком я тебя домой не отправлю, —Макларен спускает ладонью ниже, накрывая полувставший член своей чуть подрагивающий ладонью, —так что будь добр, останови процесс роста, м? —и выгибает бровь. А-ху-еть, думает Рома, ебать я себе кадр отхватил. Прощались, на удивление, довольно быстро. Глену позвонила мама с немым вопросом, заданным на другом языке, кажется английском. Макларен в это время совершенно преспокойно умещался в руках Белова, пока тот, приобняв его одной своей лапищей, докуривал третью по счету сигарету. Глен что-то быстро и немного раздраженно отвечает матери, бросает трубку и вздыхает. «Мне пора, они волнуются» —Рома, что непривычно для него, тут же распускает объятие, стреляет бычок куда-то вниз и выдыхает клубы дыма, пока Макларен наблюдает за его ровно вздымающейся грудью и нервно перебирает пальцами в воздухе. «Ну иди» —кивнув на выход с балкона, произносит Белов. Глен мнется с секунду. «Ну…» —тянет он, — «еще чуть-чуть постоим и пойду» —и снова тянется, как маленький, в ручки к Роме, который хоть на вид большой и грозный, но все еще дико нежный с Гленом. Когнитивный диссонанс можно испытать, если смотреть на Рому и слушать, что Глен о нем рассказывает. Словно о двух разных людях. Когда мама звонит Глену второй раз, а Макларен лишь сильнее тычется Роме в плечо и трется макушкой, собираясь проигнорировать звонок, Рома понимает—либо это сделает он, либо они так и умрут, сросшимися сиамскими близнецами. «Тебе пора» —Рома никогда не думал, что он будет произносить эту ссаную фразу из бабских сериалов, которую обычно произносят крутые качки для своих ненаглядных, отправляя их восвояси, но посмотрите на него. Он, может, и не крутой качок, а Глен не напудренная девица, превратившаяся из замухрышки в чудо-красавицу на зависть своим бывшим подругам-сучкам, посредством силы любви, но он все равно произносит эти противные слова, что остаются на языке, которые хочется сплюнуть, смыть мылом. Глен вздыхает, все же отрываясь от Роминого плеча, вздыхает, целует быстро и порывисто, так отчаянно, словно это их последний нормальный поцелуй, смотрит своими изумрудными глазами и дергает уголком губ. «Я пошел» —и растворяется, словно и не было его вовсе. За Маклареном хлопает квартирная дверь, а Роме словно заново надели ошейник с шипами, что снимали для того, чтобы убедить—он никогда не получит твой свободы, он никогда не будет ощущать ее постоянно. Сглотнув, зажав последнюю сигарету меж зубами и прикурив, Рома выходит с балкона и топает вниз. В лифте он едет с каким-то дедком, который на предпоследнем этаже перед выходом начинает туберкулезно кашлять от дыма. Рома думает, что, если не сработала пожарная сигнализация, то дела в доме обстоят хуево. Это только снаружи вся эта пафосная хуйня на новых технологиях, на деле же бабки возле подъезда и то полезнее будут. Усмехнувшись своим мыслям, Рома зябко ежится, проходит мимо детской площадки, пинает какому-то пацану мяч и переходит на красный свет, разочарованно хмыкая, когда рядом не оказывается несущихся на скорости уебанов. К его сожалению, на тротуар он ступает целый и невредимый, хотя хотелось бы почувствовать какого это—когда тебя сбивает машина. Хуево, наверное. До дома Рома доходит по каким-то подворотням. Довольно забавно, вскинув голову вверх, заметить, как же все-таки различается та часть города, где все вылизывают, лишь бы денег больше вкинули на какую-то хуйню, и та, которую вот-вот обнесут желтой лентой «на снесение», смотреть на невысокие домишки с щелями до самой крыши, без стекол, вместо них какие-то пакеты ебаные для мусора, зимой которые точно не спасут и под новый год, под бой курантов, если кто-то забредет в ту квартиру, обнаружит два окоченелых трупа. Или три. Или один. Впрочем, Роме похуй. У Ромы кончилась пачка, а от недостатка никотина в крови его слегка ломает. Блядство, думает Белов, надеясь, что в этих штанах у него так же завалялась какая-нибудь наличка. Вообще Рома не много курит. Для своего состояния и сложившейся в жизни ситуации это еще мало. Он должен выкуривать пачку в час, если не больше, а он может и на полтора дня растянуть, если забудется или закинется чем-нибудь другим. Такое себе, но, опять же, хуй кто скажет и хуй кто че ему сделает. «Нахуй ты куришь?» —однажды спросил у него Никита, после очередного прогулянного дня, потому что, когда Рома зашел за ним, Ершов затащил его в квартиру. В итоге они целый день протрахались где попало. В конце, естественно, Рома заебался (в прямом и переносном смысле) завалился на кровать и закурил. Под забирающегося чтобы лечь рядом Никиту Белов затянулся, а когда Ершов что-то спросил, выдохнул пару колец. «Че?» —Никита повторяет свой вопрос, не наезжающим, скорее ебать-мне-просто-реально-интересно тоном. «А нахуй ты дрочишь, че за вопрос?» —усталым голосом хмыкает Рома, делая еще одну тяжку. Он тогда прожег Никитиной мамке какое-то дорогое постельное белье. Та могла его отпиздить, но вместо этого заставила мыть посуду после своей готовки. А Роме че, Роме похуй, так в зубах с сигаретой и помыл. Никита ему помогал—стоял рядышком, держал окурок, когда просили. Ну не дружба, а сказка. Была. После этого лезть в душу к Роме Никита как-то и не пытался. Нахуй Рома курит? Ну, а что ему еще делать? Он может еще сидеть на героине, или чем похуже, может пить, как его папаша ебаный, а может, как та девка со вписки, трахаться с кем попало. Ну нахуй, Рома лучше будет больше курить, чем мозги хоть что-то из этого захотят попробовать. Не хватало ему еще торчком стать или членозависимым, в пизду все это. У Ромы просто было не так много вариантов, и он выбрал то, что было самое безобидное. Сдохнуть от остановки сердца или того, что однажды он выплюнет свои легкие звучит как-то заманчивее, чем сдохнуть в адских муках от ломки или если тебе отрежет член какой-то уебан, охваченный ревностью. Рома сам кому хочешь член отрежет. Правда для этого нужно время. Но лучше бы оно не наступало. По пути домой Ромка забегает в подвальную табачку, где тетка на него странно косится, но все равно продает без вопросов. Да пусть хоть штаны мне блять снимет и проверит (что именно, правда, понятно не очень, на члене-то не написано сколько ему лет), думает Рома, отдавая ей деньги и тут же открывая пачку, так похуй, что пиздец. До дома топал всего минут пять. На лице—просто ничего. Внутри блять целая молитва тому, чтобы ебанутого папаши не оказалось дома. Он хочет хотя бы до вечера пожить спокойной жизнью: похавать супчика, подрочить и завалиться спать. Будет охуенно. Рома поднимается к себе на этаж, где все еще замечает остатки своего пепла и два, по разные стороны, харчка. Прям как Рома с Никитой сейчас. Пиздец. В какой момент все полетело в пизду? Когда Ершов это пари ебаное предложил или когда Глен врезался в Рому, или Рома в Глена там хуй пойми что за ситуация вообще произошла. Уже, правда, нет никакого смысла пытаться выуживать виноватого. Виноваты оба. И Никита, потому что уебище остается уебищем со штанами или без, и Рома, потому что ведется на всякие провокации, особенно когда за член держатся—это вообще пиздец. Самое ценное нужно оберегать, думает Рома, дергая ручку входной двери на себя. В коридоре все еще воняет тем отвратительным запахом помойки, что вчера притащил с собой батя, выпущенным адреналином, когда он хуярил Рому и, что неожиданно, тем сладковато-мягким запахом кожи Глена, которую на ощупь оказалось так приятно трогать, что Рома бы так делал всю жизнь. Ебать, вдруг доходит до него, я че у него вообще первый-первый? —Рома? —мама выходит из кухни, встревоженно глазея на своего, нервно похихикивающего сына. Рома сбрасывает обувь, откашливается, мол нихуя я не смеялся, тебе показалось, проходит в кухню и спрашивает что есть похавать, —есть кислые щи, —Белов усаживается на единственную табуретку, когда мама подходит, вся такая домашняя, в фартучке и румяная от того, что на кухне жарко, гладит по волосам и улыбается, —или могут котлет тебе пожарить, м? С картошкой, будешь? Рома соглашается на картошку с котлетами, а пока мама начинает вновь хлопотать на кухне, создавая иллюзию обыденной семейной жизни на двоих, Рома встает с места и собирается уйти к себе в комнату. Надо найти че-нибудь нормальное на вечер, так, чтоб пиздато было. Белов вздыхает. Ладно, просто чтоб без дырок, а то хуевасто будет. —Ой, Ром, погоди, —вдруг останавливает его мама, —держи, вот, —она протягивает ему свой мобильник, небольшой, белый, с цветочной наклейкой, которую ей притащил Никита когда-то давно, в самом начале их дружбы. Рома не понимает че от него хотят, тупит с секунду, пока мама не объясняет, —тот…—она осекается, прикусывая щеку изнутри, —Глен сказал, что, раз ты разбил свой те…—договорить она не успевает. Рома берет телефон в руку, бросает «спасиб, ма» и хлопает дверью в комнату, тут же падая на кровать. «Так ты решил, значит, с моей мамой законтачить?» «Не думаю» «Я ей не очень нравлюсь» «Похуй, не ей же с тобой спать» «Логично» «Что собираешься делать?» «Если кинешь фотку, то дрочить, если нет, то лягу спать» Рома хмыкает, когда Глен присылает ему какой-то объебанный смайлик, видимо изображающий, что он растерян. Взгляд падает на брошенную на тумбочку пачку, Рома тянется к ней, вытаскивает одну, кладя за ухо. «Хош дикпик кину?» «По-русски пожалуйста» «Ты че не знаешь что такое «дикпик»? Я думал ты англичанин хуе-мое» «Ром, Шотландия и Англия — это разные страны» «И я, конечно, разговариваю по-английски, но не суть» «Я просто надеюсь, что у меня проблемы с глазами» «Ты щас реально предложил мне кинуть фотку своего члена?» Рома прыскает куда-то в сторону «Ну да» «Пиздец, Белов» «Это телефон твоей мамы, пожалей ее психику» «Да че она там не видела, она ж рожала меня» «Все равно не надо» «А че?» «Просто не надо» «Я вижу, как ты строчишь это своими пальчиками, хотя на самом деле хочешь увидеть его» «Как тут в чс кинуть?» Рома несдержанно смеется, присылая последнее сообщение. «Ладно, я тогда курить и спать» «Мне тебя встретить вечером или уже на хате увидимся?» «У Кристины, да, увидимся там» «Хочу подольше поскучать по тебе» Рома ничего не отвечает, кидает телефон на кровать и отходит к окну, закуривая. Охуенно. В квартире застывает яркий запах жаренных котлет, на кухне жарко, даже окно, запотевающее, не помогает проветрить все помещение за раз. Рома выходит из коридора, облокачиваясь на дверной угол, скрещивая руки в замок. «Ты так и будешь щеголять?» —мама указывает на полуголого сына, стоящего в одних лишь домашних штанах, какой-то вилкой из фикс-прайса, вот-вот сломавшейся, цыкает, когда Рома ей ничего не отвечает, жмет плечами и, раскачиваясь, ждет, пока родительница положит ему в глубокую(«отцовскую») тарелку еще шкварчащую подрумяненную картошку с двумя котлетами. Белов смотрит на эту мировую порцию, раздумывая с секунду. «Что?» —вопрошает мама, — «Передумал? Не будешь? Убрать?» —Рома отмахивается, садится за стол и пододвигает тарелку к себе. Почему-то в голову ударяют воспоминания, когда еще более-менее трезвый отец уезжал в командировки и Рома с мамой жили только вдвоем. Они ходили по военным выставкам, а придя домой, уплетали по две огромных порции макарон с сосисками. Рома хмыкает. Кажется, у него теперь отвращение к сосискам. Они будто напоминают ему про вчерашний день, про то, как эта падаль преспокойно сидела у него на кухне, а потом выебала его парня в рот. Рома сжимает твердый металл до такой степени, что тот гнется и, с глухим, печальным звуком, трескается напополам. «Блять» —шипит Белов, понимая, что у него от ярости руки начали трястись, как у торчка. «Все в порядке» —уверяет его мама, поглаживая одной рукой по голому плечу, прямо по тому, на котором розоватый шрам от ожога, полученный летом на даче, когда батя решил отхуярить его кочергой из мангала. Заебись лето было, в больнице, как уебан провалялся. «Давай сюда» —она вынимает из подрагивающей руки разломанную напополам вилку, — «давай дам ложку, ладно? Будешь есть ложкой?» —идея просто пиздец какая конченная, да и кто вообще в здравом уме согласится хавать котлеты ложкой, но Рома кивает, просто потому что здравый ум—это не про него. Несмотря на то, что у Ромы чуть не случился нервный срыв просто с нихуя, он все же доедает последнюю картошину, уже полуостывшую, бурчит благодарность маме и уходит в комнату. Там он падает на кровать, собираясь вздремнуть до того момента, пока день не сменится вечером и не придет время выбираться из своей пещеры в люди. На кухне мама моет посуду, после чего заходит в комнату, приоткрывая дверь: «я схожу в магазин, тебе купить чего-нибудь?» —в ответ вздох, Рома уже лежит лицом в подушку, а вставать так лень. «Сигарет купи» —спустя некоторое время все же произносит Белов, уже после вспоминая о том, что у него итак есть целая пачка, — «деньги можешь в тумбочке взять» —мама кивает, но конечно же ничего не берет. Потому что она самолично устраивала Роме истерики, когда узнала каким именно способом ее сыну доставались эти деньги. Ну был Рома некоторое время закладчиком, и че? Че теперь, жизнь кончена? Его ж не поймали, не упекли за решетку. Да, убегал пару раз от ментов, но убегал же, успешно ведь. Рома тогда весь как на иголках ходил. «Да че ты орешь?» —однажды не выдержал он, — «тебе же будет легче, если меня в тюрягу упекут, меньше забот» —Рома хуевый сын и он прекрасно знает об этом. Он любит маму, да, но иногда ему кажется, что она родила его просто потому что побоялась делать аборт. Лучше бы сделала. Может тогда ее судьба сложилась бы иначе. Под такие не очень позитивные, но очень, к сожалению, правдивые мысли Рома и засыпает. Будит его мама, треплет за голое плечо, немного сильнее, чем следовало бы, надавливая на место ожога. С тихим и недовольным «ай, блять» Рома отпихивает ее руку от себя, переворачиваясь на спину под шепот «извини». В какой блять магазин его маман ходила, что на улице уже темно, как в жопе, а она, судя по холодному запаху, только-только вернулась. «Че надо?» —ворчит Роман. «Я пряников купила, будешь?» —парень жмурится, вновь пихая мамину руку. «Какие, в жопу, пряники, я спал, ма» —ворчит Белов, но сонная пелена уже спадает, как если бы она была одеялом, которое с несчастного, беззащитного Ромы содрали какие-нибудь задиры-уебаны. Рома садится на постели, потягивается, и смотрит на время. «Ебаный блять» —Белов подскакивает, снимает с себя домашние штаны, натягивая все те же поношенные, с дырками, сует телефон в жопный правый карман, пачку с зажигалкой в левый, на плечи черную футболку, сверху какую-то кофту на молнии, которую не жалко и, если че, можно отдать погонять какому-нибудь хуепутоле, которому внезапно станет холодно. «Ты вернешься?» —держа сигарету в зубах, стоя на одной ноге, как цапля блять и пытаясь зашнуровать кеды, Рома бросает на обеспокоенную маму короткий взгляд. «Утром» —женщина вздыхает, поправляет вздыбленные волосы и, остановив сына перед самым уходом, кидает ему в руки складной нож. Рома глазами спрашивает «нахуя?», вслух не произносит. «На всякий случай» —отвечают ему мягким, материнским голосом, — «у меня есть еще один» —и тут же, хмыкнув, — «все, иди, ты торопился». Рома бросает маме короткое «пока», вылетает из подъезда, чуть ли не сбивая с ног бабку с этажа выше от которой вечно воняло дохлыми котами. «Звиняй, бабусь» —орет ей Белов, когда та начала размахиваться и кидать в парня полусгнившими яблоками. Рома закуривает на бегу, надеясь, что до хаты Кристины он доберется раньше, чем Глен. Не хотелось бы, чтобы эти двое (Глен и Никита) оставались вдвоем в одном помещении. Хуй знает, что Ершову в голову взбредёт, он уже доказал, что в его тупорылой башке любая хуйня имеет право на жизнь. —Привет, Ром. —Ага. В квартире уже целое столпотворение, среди которого Рома кое-как глазами выцепляет макушку Ершова и его голосистое хаханье над какой-то тупорылой шуткой. Глена вроде не видно. Кристина тыкает на какую-то заваленную туфлями, кедами, кроссовками и ботинками разных размеров и цены обувницу «кинь куда-нибудь туда» и тут же упархивает на своих двоих, в противоположную сторону квартиры, выдирать из рук своей подружани папкину вишневую настойку. Роме уже тут не нравится. В одно ухо долбит «снова я напиваюсь», которому подпевают (подкрикивают, скорее) уже в край набуханные одноклассницы, в другое «выдыхаю боль», под припев которой какая-то рыжая бабеха, с размазанным от слез макияжем, из-за которого походила на проститутку, глушит водку из горла. Окей, думает Рома, проходя мимо, вот к этой он точно не подойдет, иначе останется без нервных клеток и члена. А Белову пока нужно и то и другое. —О, какие люди, —Никита наваливается на него, жмется близко, гаденько хихикает и тут же отстраняется, разворачиваясь к каким-то сидящим пацанам на диване, придерживая Рому одной рукой за талию, —это Романыч, я рассказывал про него, — «что ты там, сука, напиздеть про меня успел?» —думает Рома, но руку не убирает. Потому что похуй. Уже так привык к тому, что Ершов лапает его где можно и нельзя, что внимания не обращает, —я думал, ты не придешь, —усмехается парень. Рома замечает, что у бывшего друга движения стали какими-то плавными, змеиными. Не к добру это, —сдрисни, дай сесть, —Ершов пихает какого-то задрюченного очкарика ногой, тот вздрагивает и сваливает в уголок со стаканом с водкой, а Никита валится на диван и тянет Рому за собой, закидывая одну ногу на его, —ну что, друг, —Рома ворчит «иди нахуй со своим «друг»», но Никита игнорирует это, —готов сегодня повеселиться? —Роме слышится «повеситься» и на вот это он был готов с рождения. Становится жарко, Рома снимает с себя напяленную кофту на молнии, а Никита проезжается ладонью по открытым рукам, хмыкает, когда Белов недовольно выдергивает свою руку из захвата, поворачивается боком к какому-то пацану и возвращается к Роме с уже прикуренным косяком в руках. —Ты ебнулся? —практически взрывается Рома, но Никита кладет свою руку ему на плечо и с неожиданно силой давит, —мы завязали, ты забыл? —Мы и не подсаживались, чтобы завязывать, —своим заговорщицким тоном, плавным, словно в уши ссыт, произносит Ершов, —ну чего тебе стоит? —и бровь так выгибает, практически невинно, —расслабься, Ром, —Никита очерчивает пальцами побитые коленки, просачивается сквозь плотную ткань и царапается слегка, подносит косяк к губам и, затянувшись, выдыхает с тихим вздохом, —сегодня балом командую я, —усмешка, —сделай одолжение бывшему лучшему другу, —Рома, несмотря на то, что все противится этому, косяк из чужих пальцев забирает, тянется и откидывает голову на спинку дивана, выдыхая дым куда-то в небо. Легкие тяжелеют, тело, что до этого могло в неожиданный момент напомнить о когда-то давно сломанном ребре, словно забывает о таком слове, как «боль», Рома смеется нервно, затягивается еще раз. «Ебать» —совсем шепотом, —давно это было, да? —Никита водит ладонью по острым ключицам, исподлобья посматривая на зависшего Рому. —Да, —соглашается Белов, безусловно понимая, о чем идет речь. Когда они трахались под травой, все было как в тумане. Прикосновения оставались на пальцах дольше, кожа была нежнее и запыхавшееся «Рома блять» казалось каким-то далеким, рассыпчатым и махровым, словно облако. Рома и не помнит те их разы, когда они накуривались и запирались в чьей-то комнате, он и не помнит кто был сверху—он или Ершов. Лишь ощущение нереальности происходящего, пошлые шлепки, что звоном в ушах отдают, и ожоги на подушечках пальцев от прикосновений к горячей, как раскаленная лава, коже. Никита проводит тыльной стороной ладони под подбородком, там, где еще только начинает желтеть уродливый синяк, ведет выше, по ключицам, и вот уже хочет было потянуть Белова на себя, как входная дверь открывается, а Рома подрывается всем телом. Никиту скидывают с себя, когда в дверном проеме показывается Глен в какой-то гейской водолазке, узких джинсах и, блять, Роминой куртке, той самой, что когда-то давно таскалась на Ершовских плечах, особенно по ночам. «Че ты трясешься как нарик ебаный?» —Рома кидает в Никиту свою куртку, оставаясь в одной лишь футболке, и закуривает, с прищуром наблюдая за тем, как Ершов кутается в ту. Несмотря на весь свой «пацанизм», Никите все равно иногда бывает холодно, что пиздец. Рома подходит к нему, обвивает своей огромной ручищей за талию и целует, именно целует, не засасывает, хмыкая, когда Глену становится неловко и он хлопает его по плечу, мол, перестань. Никита смотрит на все это, не зная почему не может отвести взгляда. Он еще тогда, когда только из толчка вышел, заметил каким взглядом Рома провожал его. Пидорас Белов, нравятся ему, значит, хорошенькие и рыженькие. Сука. Никите вон тоже нравятся. Правда не хорошенькие и далеко не рыжие. —Я опоздал, мне казалось я приду вовремя, —Рома, не выпуская Макларена из своих рук, сжимает его в объятии, бубня что-то вроде «ты вовремя». Белов ни за что не скажет вслух, ну или хотя бы не сейчас, но у него ебать как сердцебиение участилось при виде Глена. И дело не в траве, дело в Макларене, который, видимо, решил, что тусоваться в куртке Ромы для него самое то. Да, думает Рома, хоть спи в ней, мне похуй, она твоя. Глен хлопает Рому по спине, на ухо шепча, —Нику это не нравится, — «что именно?» —не понимает Рома, —то, что мы делаем, —Рома жмет плечами: «мне похуй» —отстраняется от Макларена и тянет его к дивану. —Привет, рыжик, —Никита совершенно фальшиво и широко улыбается ему. —Привет, Ник…ой, —здоровается Глен, неловко ойкая, стоит Роме усесться, пнуть Ершова, чтобы тот подвинулся, и дернуть Глена за рукав. Макларен умещается между Никитой и Ромой, прижимаясь спиной больше к последнему, а Белов укладывает свою руку на спинку дивана, как бы заявляя этим жестом права на паренька, сидящего рядом. Никита чувствует, как все тело отзывается неприятно тянущей болью. Он старается не думать о том, что сейчас ведет себя как типичная девчонка с разбитым сердцем, пихает какого-то чувака, вставшего с рядом стоящего кресла, под жопу, прося принести ему что-нибудь еще. «Ты уже два литра выжрал, тебе ок?» —Никита огрызается, что это не его ебаное дело, краем глаза замечая, что Рома даже не реагирует на эти слова, хоть раньше сам останавливал Ершова, стоило ему пересечь отметку типичной 0,7. Бесит. Вечер шел нахуй. Никите перестало казаться, что все в его руках, когда в очередной раз на какой-то вопрос Рома даже не взглянул на него, наклонился к Глену и что-то пробурчал, из-за чего Макларен раскраснелся. «Ты нормальный?» —шутливо возмущается парень, совершенно спокойно устраивая свою ладонь на бедре Белова, пока Рома расплывается в довольной усмешке и играется с его волосами. Никите хочется взять стакан и разбить его о голову Макларена. Потому что это он, сука, должен быть на его месте. Он должен хихикать о чем-то с Ромой, это из-за него они вообще стали общаться, почему блять на него вообще тогда никакого внимания не обращают? Да, он немного перегнул палку. Ну только чуть-чуть, да и то потому, что вышел из себя. Не хотел он насиловать рыжика, ему даже не особо и понравилось, просто так получилось. Может быть в глубине души Никита надеялся, что после этого Роме станет противно и он вернется к своей привычной жизни, будет ходить курить на переменах с охуенно задумчивым видом и молчать подолгу, пить свои ебаные таблетки, а потом долго и пристально смотреть на Никиту, когда он в очередной раз вытащит его из петли. Никита просто хотел, чтобы Рома стал прежним, ничего более. Хотел вернуть то время, когда существовали только они вдвоем и не замечали никого вокруг. Почему же все пошло по пизде? —Никитос, может че покрепче? —Никита поднимает глаза на какого-то пацана, имя которого он так и не запомнил. Кирилл? Артем? Да кого ебет как его зовут. Он трясет Ершова за плечо, а в уставших глазах с синяками под ними Никита так и видит это ненавистное ему сочувствие. Внезапно ему захотелось въебать этому чуваку. С хуя ли какой-то там хер с горы сочувствует ему, кто он блять ему: друг, мать, парень? Пошел он нахуй. Ершов грубо отпихивает этого пацана от себя, сбрасывает его руку и рычит: —И что ты мне предлагаешь? ЛСД закинуться? —в ответ лишь короткое пожимание плечами. Никита молчит с секунду, а после все-таки задумывается. И что ему теперь терять? Ну подсядет он, и че? —Слышь, —Рома бьет его по плечу кончиками пальцев, —хуйню не неси, —Никите больно. Блять, ему реально больно. Такое чувство, что вокруг горла нацепили колючую проволоку, любое слово, движение, да даже простое сглатывание слюней приносит невыносимую, тупую боль. —Тебе то какая разница? —внезапно выходит из себя Никита, —Тебя не должно ебать что я принимаю, а что нет, следи лучше за своим рыжиком, —рычит Ершов, понимая, что его начинает трясти от ощущения загнанности, —иначе его кто-нибудь тут так и оттрахает без твоего ведома, —Рома, обогнув рукой голову Макларена, хватается за запястье Ершова, который уже собрался куда-то сваливать. Они встречаются взглядами и Никите хочется въебать ему. Или себе. Или обоим. Чтобы они, как в старые добрые, отпиздили друг друга, а потом потрахались. —Пойдем, —одной рукой Рома все еще держится за запястье Ершова, другой берет Глена за руку и тянет их обоих в сторону спален. Одна уже заперта, а из-за двери слышны громкие несдержанные стоны и смешки. Рома запихивает Никиту в дверь напротив, после пропуская Глена внутрь, —ты заебал меня, че ты истеришь? Роме перестало быть весело, а трава испарилась из головы еще когда Никита бросил свое недоприветствие Глену. Как же он блять бесит. То спокойный, как собачье говно посреди улицы, которое обходят, то развоняется и хуй пойми что от него ожидать. Глен стоит где-то сбоку, приобнимает себя руками и глазами бегает от Ромы до Никиты и наоборот. «Ребят» —внезапно подает он голос, — «может просто уже начнем?». Роме хочется охуеть прям хорошо так и выдать «ты че несешь?», потому что вот от кого-кого, а от Глена этой фразы он ожидал меньше всего. Макларен видит, как меняется выражение лица Белова со скучающе-раздраженного на взбешенное, подходит и касается ладонью предплечья. «Я просто уже хочу домой» —выдыхает он на самое ухо, в попытке успокоить. Получается, честно, правда совсем немного, но это уже становится не важно. Никита, громко и отчаянно засмеявшись, так, что даже у Ромы пошли мурашки по спине, встает с кровати, на которую успел сесть и делает два шага к ним. «Отличная идея, рыжик, давайте начнем» —и тут же, — «быстрее начнем, быстрее вы сможете свалить куда-нибудь и забыть об этом дне, как о страшном сне» —Никита хватает Глена за предплечье и дергает на себя. Точнее пытается, потому что его руку вдруг перехватывает Рома. —Отъебись, Белов, —выплевывает Никита, —сейчас ты, нахуй, сиди и жди команды, как послушный пес, — «тебе давно в ебало не прилетало?» —рычит в ответ Рома, но когда понимает, что Глен пугается такого тона, а Никита начинает по-настоящему злиться, все же отпускает его руку, игнорируя внутренний крик о том, что он не должен поддаваться на такие вот провокации. Он ведь нихуя не сделает ему, почему он вообще его слушает? Все началось как-то странно, по тупому неловко. Никита пока думал о чем-то, да таскал за собой Глена по небольшой комнатушке, успел заебать Рому и его терпение. «Че ты таскаешь его, как машинку на веревочке?» —Никита ничего не отвечает на это, останавливается и секунд двадцать неотрывно смотрит на Рому, стоящего со скрещенными руками на груди. Почему-то всего на какое-то мгновение Роме показалось, что у Ершова заблестели глаза, но он быстро одернул себя. Такие как Никита даже чувствовать не умею, так с хуя ли ему тут влагу разводить? В итоге Никита сказал Глену валить обратно к Роме, толкнул его в Белова, а сам опустился на колени. «Че ждешь?» —фыркнул он Роме, когда тот поймал Макларена и прихуел слегка, — «начинай, можешь лапать его где хочешь, мне похуй, я хочу, чтобы он стонал» —у Глена чуть подкашиваются ноги, когда Никита расстегивает ему ширинку и спускает джинсы до колен. «А…а одежда?» —неловко мямлит Макларен, стоит Роме, шумно выдохнуть ему на самое ухо, провести ладонями по мягкой ткани, плотно прилегающей к телу шотландца. «А это тебе новый опыт» —хмыкает Ершов, оттягивая ткань трусов и присвистывая, — «неплохо, да, Романыч?» —в ответ лишь глухое «заткнись», на которое Никита лишь неопределенно хмыкает. Глену неловко. Неловко и странно. Температура в воздухе словно подскакивает, жарит с двух сторон. Ромина куртка съезжает с плеч, оставаясь висеть на руках, а загребущие ладони, неожиданно холодные, задирают водолазку, пробегаются по рвано вздымающейся груди и как бы невзначай задевают вставшие соски. По телу не переставая бегает рой мурашек, Глен окончательно опирается на Рому, одной рукой прикрывая собственные срывающиеся вздохи. Рома оттягивает ворот водолазки, усмехается куда-то на ухо и поводит языком по разгоряченной коже, неожиданно смыкая зубы прямо в том самом месте, которого только что касался. Самое время, думает Рома, краем глаза замечая зацветающий засос, лучше и не придумаешь. Глен ойкает, но этот ойк превращается в нелепый, обрывочный стон, потому что в этот самый момент Никита, обдув розоватую головку, берет в рот чуть больше, чем на половину и втягивает щеки, создавая вакуум. У Глена дрожит все тело: «Р-Рома» —ему странно и непривычно, мокрые ощущения и хлюпающий звуки внизу словно разбивают стену из крепкого сознания, заставляя нелепо подмахивать бедрами и несдержанно стонать имя Белова, хотя они только-только начали. «А ты чувствительный, рыжик» —усмехается Ершов, выпуская член изо рта и стирая с губ слой слюны, вперемешку с естественной смазкой. Он смыкает ладонь вокруг головки, надавливая на нее большим пальцем и усмехаясь, стоит Макларену замотать головой и зажмуриться от слишком ярких ощущений. «А Романыч, небось, тебе еще не сосал» —неожиданно тихим, с ноткой сарказма голосом произносит Ершов, ловя на себе убийственный взгляд потемневших зрачков из-за рыжей, взлохмаченной копны, — «а мне сосал». «Заткнись, Ник» —еле дыша произносит Глен, чем только смешит. «Ладно-ладно» —Ершов вновь берет в рот, начиная активно насасывать, стараясь довести Макларена до пика как можно быстрее. У него в голове, помимо члена, созрел еще и план. Роме кажется, что это все хуйня. Все то, что Никита придумал—хуйня хуевая, потому что его, походу, кинули. И ему это не нравится. Это с хуя ли Глен с Ершовым припирается, а он стоит и соски ему, как дебил, наминает, так дело не пойдет. Пока его бывший лучший друг старательно насасывает его парню (пиздец звучит конечно), Рома, хмыкнув и глянув на три багровых засоса, которые так просто явно не сойдут, один так вообще с кровавыми подтеками, перестарался чутка, одной рукой спускается вниз, мизинцем касаясь зачесанных назад волос Ершова, после чего заводит руку назад и, шепча на ухо вздрагивающему от каждого его действия, Глену «забыл про меня?» проводит пальцами меж половинок, надавливая на пульсирующее колечко мышц. «Ром» —пищит Глен, когда Белов убирает руку, но только на секунду, для того, чтобы притиснуться к Глену как можно ближе и провести выпирающим стояком, жутко мешающим, по бедру, уткнуться в чуть раскрытый анус, дразняще, и вернуть свои пальцы, без предупреждения вводя один. «Не…не там» —Глен хватается за руку Белова, ладонью которой он все еще перебирает меж пальцев затвердевшую бусинку соска, вызывая нескончаемый рой мурашек. «Мне жарко» —жалуется Глен, когда Рома вводит второй палец, заставляя чуть раздвинуть ноги, а Никита смеется с членом во рту, из-за чего по стволу проходятся приятные вибрации. Воздух словно раскаленный, одежда неприятно липнет к телу, а пальцы на ногах поджимаются, из-за чего стоять становится сложно. У Глена кружится голова, когда ему произносят в самое ухо, тем самым соблазнительным, прокуренным шепотом, который выбивает остатки разума, из-за которого в глазах темнеет: «только жарко?» —и целует, нежно, прямо за ушком. И это прикосновение настолько рознится с тем, что сейчас происходит, что Глена всего выгибает и он кончает без предупреждения, откидывая голову Роме на плечо. Белов вытаскивает пальцы, Никита проглатывает сперму, оставшуюся в уголках губ и скатившуюся по подбородку вытирая какой-то валяющейся на полу тряпкой с цветочками, встает с колен и ухмыляется, когда понимает, что Макларен явно где-то не тут. Что неожиданно, так это то, что сам Рома кивает ему, мол, можешь подойти ближе, что Ершов с удовольствием и делает. Они оказываются прижаты друг к другу, а Глен, выдохнув с каким-то скулящим звуком, шепчет: «неплохо». Никита, как и Рома, ухмыляется, после чего окончательно снимает с Макларена куртку Белова, кидая ее куда-то в сторону, и чуть надавливает Глену на плечи, заставляя ноги окончательно подкосится. «Ну раз неплохо, можем повторить» —Ершов глазами зацепляется за блестящую изумрудную радужку, но она тут же отбрасывается на задний план, стоит ему заметить, как плотная джинсовая ткань очертила каждый изгиб, каждую вздувшуюся вену члена Белова. Никита чувствует, как залитый в организм алкоголь снова бьет по вискам, а собственный член болезненно ноет, жаждая прикосновений к себе. «Я не…»—уже хочет было промямлить Макларен, одной рукой уже подбираясь к Роминой ширинке, но его прерывают. «Можешь просто рукой подрочить, мне похуй» —отмахивается Ершов, понимая, что бесить Белова еще больше ему не хочется. Пусть сосет Романычу, у него идея получше нарисовалась. Собственные стянутые джинсы мешают, одежда вся пропиталась потом и липнет к телу, словно пытаясь задушить, но Глен все равно сдергивает джинсы сначала с Ромы, потом с Никиты, а в голову, помимо мысли о том, что он наконец почувствует Ромин пирсинг на языке, поселяется мысль о том, что со стороны они выглядят, как в дешевом подростковом порно. Ради этого, думает Глен, стоило приезжать в Россию. А после принимается надрачивать оба члена, теплых, влажных от размазанной по стволу естественной смазки, неловко так, даже робко, будто стесняется. Рома запускает пятерню в собственные волосы, с потрескавшихся губ срывается, с хрипотцой «блять», а Глен чувствует, как помимо собственного, еще и Никитин член вздрагивает от этого звука. Макларен предполагал, но не думал, что все настолько явно. «Че медлишь, рыжик?» —Никита взлохмачивает его волосы, небрежно, словно его заставили, чуть наклоняет голову вбок. Глен хмыкает, жмет плечами, а после посылает нахуй собственное стеснение, потому что уже поздно. Потому что и он уже сосал, и ему сосали, он даже уже сексом заняться успел, и не один раз. Какое тут стеснение, оно уже сдохнуть должно было от всех тех событий, что произошли за эти короткие два дня. Глен выпускает член Никиты из ладони, шлепает по ляжке «встань чуть ближе», после чего, когда ему буквально в щеки стали упираться аж две головки, открывает рот, начиная по очереди посасывать каждую, обводить языком, кончиком играясь с уздечкой и Роминым пирсингом. «А он быстро учится» —усмехается Ершов, видя в ответ напротив самодовольную улыбочку. «Это да» —соглашается Белов, а после пропускает воздух сквозь зубы, стоит Глену вобрать в себя его член чуть ли не на половину и расслабить горло. Сердце просто охуело, бьется, как ебнутое, вот-вот остановится от такого выброса адреналина. Никита почти не злится из-за того, что про него и его возбуждение периодически забывают, спасибо уже на том, что и ему достается хоть и малая, но уже испробованная, нерастраханная теснота горячего шотландского рта. «Слышь, Белов» —Никита уже не может смотреть на это покрасневшее пятнами, от перевозбуждения, лицо. Так и хочется дотронуться. В ответ мычание невнятное и замыленный взгляд, от которого у Ершова мурашки по жопе прошлись. Никита, на свой страх и риск, одной ладонью чуть надавливает Глену на затылок, чтобы тот взял чуть глубже, из-за чего Рома, ебаный хуй, гортанно стонет, прикусывая нижнюю губу, другой тянет Белова на себя за футболку и настойчивым тоном требует, — «я хочу поцелуй» —Рома не догоняет о чем речь, а вот Глен возмущенно мычит, пытаясь отстраниться, но у него не получается, толи рука Ершова слишком сильно давит, хотя дрожит, то ли член у Ромы какой-то магический и от него хуй оторвешься, — «поцелуй, Ром» —вздох, — «всего один» —Никите уже похуй и на свои принципы и на свою гордость, он прислоняется к Белову—щека и щеке—и просяще стонет прямо на ухо. Он знает, что Роме нравится, знает, как правильно уговаривать его, — «поце…». «Да заткнись ты уже» —рычит Белов, а Никите от счастья только запрыгать осталось, потому что Рома хватает его за шею и набрасывается, первый и, кажется, последний раз в жизни. Но это стоило того. Стоило всего, что Никита сделал, всех этих проходов через дебри сознания и поступков, граничащих с насилием, все это стоило этого. Никита перекатывает прохладный пирсинг, сотрясается от смеха и охает, стоит Белову сцепить их языки. И слюни, слюни абсолютно везде. Никита глаза прикрывает, да футболку Белова, за которую держится, в руке комкает, чуть ли не постанывая от удовольствия. И как же, блять, обидно, думает Никита, пока его член сжимают излишне грубо, что это все случается именно в такой обстановке. «Доволен?» —Рома отстраняется, пихает Никиту в грудь, но Ершов видит, как у бывшего друга чуть крыша не поехала. Кому как не ему знать, что именно Рому выбивает из колеи. —Ты охуел, Ершов? —это было первое, что спросил Глен, как только они прекратили, а он выпустил член Белова изо рта. Налитая кровью головка шлепает о опухшие губы с характерным шлепком, а у Ромы в глазах звезды посыпались. —Прости, рыжик, —ни капли не сожалея, извиняется Ершов, —ничего личного, —а на лице столько самодовольствия, что у Глена аж в ушах звенеть начинает. —Я тебе сейчас твой член оторву, —и в подтверждение своих слов смыкает свою чуть онемевшую ладонь вокруг основания, из-за чего Никита задерживает дыхание и чуть прикрывает глаза. —Вставай, —Глен не понимает, что происходит, но ему приходится выпустить член Ершова из ладони. В следующую секунду его поднимают с пола, заставляя опереться спиной на себя, и приобнимают одной рукой, —забей на это, —Глен поворачивается к Роме и в отместку пихает его в плечо. —С тобой мы потом поговорим. —Охо, —смеется Ершов, —если вы из-за меня расстанетесь, я буду только рад, —Глен зло зыркает на него, но вся злость сменяется ахуем, стоит Никите продолжить, —выбирай, рыжий, лицо или спина, —в ответ непонимающее «что?» —Ну смотри, —Никита отходит к постели, садится на нее голой жопой и сдирает окончательно джинсы, —ты по любому остаешься в середине, —усмешка, —мне понравилось доводить тебя до обморочного состояния, —Рома прижимает Глена к себе, утыкаясь Макларену в плечо. У него в голове играет какая-то тупорылая мелодия, а оставленный без внимания член печально трется об ногу шотландца. Пиздец, хули он так много пиздит? —у тебя есть выбор в позе, —пауза, —но трахать ты будешь меня. —Что? —Мне повторить? —Нет, не надо. Никита хлопает по кровати, мол давай быстрее. Глен оглядывается назад на Рому, но тот лишь мотает головой: «мне похуй, решай сам» —вот что значит этот моток. «Ладно» —выдыхает Макларен», —давай тогда лицом к лицу, —и тут же, —но целовать я тебя не буду, —Никита в ответ лишь громко прыскает в сторону. —Поверь, если я захочу, я лучше до Романыча еще раз дотянусь, —пауза, —давайте, погнали. Вечеринка в самом разгаре. Кто-то уже танцует стриптиз на столе, кто-то занюхивает третью или четвертую по счету дорожку под всеобщих галдеж, музыка бьет совершенно разная: от Моргенштерна из одной и Бибера из другой колонки, балкон открыт, все кто может и не может выбегает покурить, в доме духота, а Глен наверху пытается спросить что-то про презервативы, получая в ответ: «я такой хуйней не пользуюсь» —после чего Ершов самостоятельно наваливает Макларена на себя и язвит практически в самое ухо: «да заходи, не стесняйся». «Иди ты в жопу» —хочет было фыркнуть Глен, но его, как маленького, берут за достоинство и самолично направляют в нужный тоннель. «Рома» —Глен зажмуривается, не понимая собственных ощущений. Воздух, раскалённый до предела, жжет горло и легкие, а собственный член приятно обволакивают влажные стенки, засасывая целиком. «Все нормально» —неуверенный шепот на ухо, — «просто дыши» —но Глен забывает, что это такое, стоит Белову смахнуть со лба прилипшие волосы, задрать кофту и, поцеловав в выпирающую лопатку, войти в Макларена следом. «Я не могу» —задыхается Глен, но тем не менее начинает двигаться в такт Роминым толчкам. Живот тянет, его тело все еще не восстановилось после ночного и утреннего захода, а ощущения внутри пульсирующего, без защиты, горячего и набухающего члена ударяют в голову. Если бы сейчас у Макларена спросили как его зовут, он бы не ответил. Потому что он вообще ничего не понимает. Ромины стоны смешиваются с Никитиными, слегка истеричными, но от этого не менее тянущимися, со сквозным удовольствием. «Ну и какого это, потерять девственность в тройнушке?» —запыхавшись шепчет Ершов, скорее перебирая губами, чем произнося это вслух. «Я сейчас кончу» —Никита смеется, но вместе со смехом с уголков глаз скатываются слезы, которые Ершов тут же утирает, хватается одной рукой за Макларена, другой за Рому, но обращается исключительно к Белову: «чуть грубее, давай как обычно» —Рома ржет Глену в затылок: «ну ты и сука» —мотает он головой, но тем не менее толчки усиливает, сокращая интервал между ними. Роме кажется, что он трахает не Глена, а их двоих. И ебать это просто башню сносит. У Глена все тело трясется, впрочем, Ершов под ним задыхается абсолютно также. Пиздато, думает Белов, таким секс-гигантом он себя еще не чувствовал. «Ром» —зовет Глен, не переставая стонать. Рот открыт, пар валит, словно он собака в течку, — «Рома» —в ответ мычание, Белов наклоняется чуть ближе, но его дергают на себя, разворачиваясь вполоборота, и целуют. Мокро, рвано, покусывая итак пострадавшие губы. Рома инициативу на себя перенимает, впускает язык и захлебывается теми ощущениями покорности, что ему дарит Глен. Никита во все глаза пялит на этих двоих, но вздрагивает и сжимается, из-за чего Глен громко стонет, стоит Роме подмигнуть ему и взлохматить волосы, задерживая руку в волосах. Пидорас, думает Ершов, до чего же хорош. «А ты ревнуешь» —хмыкает Ершов, когда Глен отстраняется от Ромы, вбирая в легкие побольше воздуха. «А тебя трахает девственник» —Рому, впервые за несколько лет своего существования, пробрало на адские ха-ха, а Никита сжал покрывало в кулаках и прошипел: «ну ты и сука». Макларен усмехается, чувствуя, как Рома ржет ему в плечо, попутно снижая темп. «М-м-м, Рома» —Глен плавно покачивает бедрами, сбивая Белова с изначального ритма и выбивая Ершова из колеи этими отрывочными толчками. «Чего?» —практически на самое ухо, — «хочешь закончить?» —в ответ кивок, — «Никит?» —упомянутый хмыкает, не ожидая, что с его мнением вообще будут считаться, — «ты как?». «Похуй, хотите кончать-кончайте» —Ершов отводит взгляд куда-то вправо, краем ухо слыша тихое «еще немного?» и ответ, такой же до нелепости нежный: «немного». Какие же они уебки, думает Ершов, пока ему на ухо постанывает Глен, а он через этого пацана пытается почувствовать Рому, еще смеют при мне, находясь, блять, практически в родной и любимой, флиртовать, просто охуевшие, причем оба. Впрочем, мысли быстро разбегаются, когда Роме, именно Роме, Глен вряд ли успел познакомиться с этой чертой Белова, но вот Никита уже нажрался и задушился ею, становится лень дальше трахаться и он сжимает в своих шершавых руках нежную кожу на талии Глена и делает резкие, грубые и глубокие толчки. Своим неумелым членом Глен все-таки достает до Ершовской простаты и тот даже понять не успевает, как кончает с немного противным хлюпом. Собственное нутро заполняется чем-то теплым, а Рома выскальзывает из Глена и, додрочив себе рукой, спускает куда-то на пол, шумно выдыхая и притягивает Макларена к себе. В воздухе разгоряченный, плотный запах секса, давит на легкие и веки, заставляя те закрываться. Никита, не понимая, как он вообще мог настолько разозлиться, что не заметил собственного состояния, хлопает по постели рядышком, ныряя под одеяло. Глен что-то шепчет Роме про то, что у него охуенно горячая и большая головка (это он, с его слов, почувствовал, когда Рома чуть не кончил в него), тянет на себя и они валятся рядышком. Макларен лежит еще с секунду, после чего бьет Белова по голому животу: «я хочу к стеночке» —Рома помогает ему перелезть на другую сторону, после чего раскидывает руки на подушках и вздыхает. Постельное белье явно дорогое и постиранное совсем недавно, еще пахнет какой-то мятной залупой. Белов прикрывает глаза, уже собираясь провалиться в сон, как его пихают в бок: —Пойдем покурим, —Рома глаза распахивает, недовольно стонет: «бля, так лень, сходи один». Никита молчит с секунду, —я Петра купил, пойдем, —Рома поворачивает голову к Ершову, хмыкает. —А те бабские? —А ты их не куришь, —логично, думает Белов, повернувшись к Глену, который, кажется, отрубился в ту же секунду, как его голова оказалась на подушке. —Лан, пойдем. Довольный собой Ершов выскакивает из одеяла, напяливает штаны и кидает выползающему из постели Белову запечатанную пачку Петра, который тот тут же распечатывает. Они открывают окно, через которое в комнату просачивается свежий, ночной воздух, рассеивая удушливый запах, освобождая легкие от его плена. Рома прикуривает Никите собственной жигой, некоторое время курят молча. Едкий дым разлетается по комнате, оседает на легких и давит, заставляя прикрыть глаза и на секунду уплыть куда-то, где нет ничего: ни Никиты, ни Глена, ни мыслей, ни попыток самоубийства, ни-че-го. —И что думаешь? —Рома вопросительно выгибает бровь, —ты и я, —в ответ усмешка. —Я все еще хочу въебать тебе, —пауза. Казалось, после этой шутливой реплики, они должны были засмеяться. Но это была не шутка, —нахуя ты полез ко мне? —пепел сыплется на какого-то золотого слона и остается там лежать, —м? —Ты мог не отвечать мне, —жмет плечами Ершов, зябко ежась от резкого холодного порыва. Рома откладывает тлеющую сигарету на какой-то горшок с цветком, стягивает футболку через голову и кидает ее в Никиту: «надень», —ты опять, —усмехается Ершов, все-таки напяливая ту. Хоть они практически одной комплекции, Никита все же будет помясистей, Рома более крепкий, худощавей и мышц у него с хуя-то больше, хотя он не качается, так, на турниках на площадках летом зависает. Белов пальцами подхватывает свой практически потушенный окурок, оттряхивает от земли и вновь затягивается. Кончик сигареты ярко тлеет, а Никита зависает на этом действии, не зная, что и сказать. Он в пизде, тут уж ничего не сделаешь. И молчание, как ему кажется, может задержать закрытие крышки гроба их «дружбы», а похоронная музыка так и не начнется. Или ему кажется. Рома докуривает, тушит бычок о цветочный горшок, выдыхая клубы дыма, после ерошит себя по волосам и зевает. —Пиздец я затрахался, —Никита ржет себе в кулак, кивая головой, мол понимаю, —я спать. —В смысле «спать?» —Ершов останавливает бывшего друга, хватая за предплечье. —Ну спать, —как для тупых поясняет Белов, —в кровать, —пауза, —к Глену. —А я? —Что «ты?» —все еще не понимает Рома, —ложись рядом, похуй, кровать большая, —Рома руку свою из чужого захвата убирает, кивая в сторону разворошенной постели. —Ты серьезно щас? —Да че не так? —уже бесится Белов, —мне похуй, хоть дрочи тут, я устал блять, я спать хочу, мне похуй, понимаешь, п-о-х-у-й, —по буквам произносит парень, цыкает языком и, развернувшись на все сто восемьдесят, забирается обратно под одеяло. Через секунду на пол летят штаны, затем кофта Макларена. «Холодно» —жалуется Глен, поворачиваясь лицом к Белову, который подложил одну руку под голову, другу раскинул на подушках. Глен жмется ближе к Роме, утыкаясь носом ему в грудь, — «Ром» —в ответ мычание, — «живот болит» —Рома вытаскивает руку из-под головы, приобнимая ею Глена. «Спи, пройдет» —Макларен угукает, протяжно выдыхает, вновь проваливаясь в сон. Никита докуривает, тушит окурок о подоконник, выкидывает бычок и оглядывается назад, на то, как медленно и размеренно поднимается и опускается Беловская грудь. Холодно. Никите тоже холодно. Он закрывает форточку, зашторивает окна и также залезает под одеяла, на свой страх и риск устраиваясь на Роминой руке. Он может слышать, как сонно сопит Глен и как Рома постепенно проваливается в сон. Белов хлопает его ладонью по плечу, вытаскивает свою руку из-под головы Ершова и отворачивается к Никите спиной, зажимая Глена между ним и стенкой. Макларен во сне закидывает свои руки на Рому и, кажется, целует куда-то в ключицу. Белов хмыкает, выдыхает и засыпает окончательно, а Никита, пролежав, не смыкая глаз, в Роминой футболке, еще некоторое время, все же развернулся лицом к краю кровати, прижал ноги к себе и попытался уснуть. Ничего, думает Ершов, бывало и хуже. Но хуже не бывало.