Ветер, рождённый взмахом топора

Му Цин воспринял слишком буквально предложения Фэн Синя. Он набрал десятки книг так, что они заняли половину повозки. Наслаждаясь дарами жизни, блаженно растянулся под лучами солнца; зевнул, прикрыв рот ладонью, и по-хозяйски положил одну руку на стопку книг, а вторую себе под голову, поддерживая капюшон; прикрыл глаза, медленно погружаясь в дремоту. Дорого предстояла долгая, так как храм находился в отдаленной местности. Теперь Фэн Синь приклеился на почти честных законных обстоятельствах, сильно ударивших по его карману, но это нисколько не печалило его — уже около двух недель не собирал выручку в чайной. Он вольготно облокотился, согнув одну ногу в колене, и, приподняв голову, посмотрел на безоблачную синеву небес над ней: чистейшая лазурь, натянутая тонким шёлковым покрывалом, — кажется, Небожители одарят их прекрасными беззаботными тёплыми деньками. Мысли Фэн Синя не были так спокойны, как шелест листвы, и чисты, как кристальный воздух, — рябь беспокойства и тревожности не прекращалась. Дядюшка Чжоу настойчиво рекомендовал посетить отца, но если бы он мог, то не удостоил бы его ни единым визитом ещё несколько месяцев. Он не знал, что ощущает к нему, он был для него, словно бумажная кукла: ни ненависти, ни любви. Часто переплетались раздражение и уважение, симпатия и неприязнь. Ничего конкретного, только непонятные и мутные краски. Он не мог ненавидеть человека, который растил и воспитывал его, но занозой с гноем был как раз процесс. Он не был старшим ребёнком, к его огромному облегчению, а если бы являлся, то отец нашёл бы способ как это скрыть, поменяв даты рождения с более достойным преемником. Из всех детей он был самым отстающим в обучении во всех науках и бесперспективным. Чтобы иметь уровень чуть выше среднего, ему приходилось учиться под строгим патронажем со стороны отца и наставника. Учёба занимала всё его время, в любом состоянии и настроении он был обязан приходить в назначенное время в библиотеку каждый день и выходить затемно. Он был худшим, но всегда пытался притворятся лучшим, пока хрупкий наст не надломился и он просто не убежал из дома. Это было невероятно глупо и недальновидно с его стороны — его отыскали на следующие же сутки. Эта была первая в его жизни истерика на глазах у отца, никогда он ещё ни о чём так не просил. Фэн Синь, в отличие от своих братьев и сестры, был самым скромным, терпеливым и усидчивым до поры до времени. К нему всегда относились строже и холоднее, в процессе совместного обучения только он получал наказание за «тугоумие», но, когда отец влепил ему затрещину, это окончательно разрушило все мосты. Он ожидал, что его встретят с волнением и теплом, заботой, а не горячей рукой и холодным взглядом. Он долго смеялся в своих покоях, лишь бы не заплакать. Так зачем ему возвращаться к этому человеку и вообще видеть его? Может, Фэн Синь и был глупым и плохообразованным, но хитрости ему было не занимать. Воспользовавшись положением и финансами отца, он быстро открыл несколько прилавков и чайную, оформив всё на себя, и теперь мог вести независимое существование от семьи, пользовавшись своим статусом лишь изредко, да и часто его имя опережало всё остальное. За прилавками и чайными, в отличие от постоялого двора или ресторана, не нужен был строгий контроль, но самым ценным ресурсом были не деньги, а сплетни и новости. Он мог узнавать все сведения самым первым и владеть любыми знаниями. Чайную посещал огромный поток людей за день, среди которых любителей поболтать было немало. От мужчин было легко разузнать новые сплетни или пустить таковые. Женщины, как правило, обсуждали чужие семьи и их состояние, но именно их источники были более правдивы, хоть и узконаправленны. Только глупцы не воспользуются этим. Му Цин же явно не был какой-то тайной и опасной личностью. Случайный и маленький человек в потоке людей, не более, ибо он не подходил ни под один из слухов, а, может, новость ещё просто не успела распространиться. Несмотря на всю свою привлекательность, он все же был очень странным и загадочным. Речи его горды и резки, но в жёстких движениях постоянно проскальзывает едва заметная робость. Эта нежная и беззащитная сторона пленила его. Он прикрывал глаза, и бронзовый цвет век под золотым светом лучей стал новой символикой этого дня. Неожиданно порыв беспокойства или чего-то схожего возник внутри. Сердце сдавленно случало, дышать было некомфортно, а в горле бумажный комок царапал гортань. Му Цину сильно захотелось расплакаться, прижаться к Фэн Синю и просто испортить его идеальную одежду слезами. Он бы никогда себе не позволил ничего столь вопиющего и открытого. Нельзя ни в коем случае показывать такого себя. Отношению к Фэн Синю менялось стремительно. В каком-то смысле его подбешивал такой самоуверенный и нахальный тип людей, он предпочитал держать вежливую дистанцию, но рядом с ним этого не получалось. Легче реку Хуанхэ переплыть. Му Цина напугало осознания того, что он может так легко доверится ему. Его нос ещё никогда его не подводил, и густой аромат лилий был нежен и приятен. Му Цин не привык встречать таких людей, особенно общаться с ними так тесно, нарушая все границы, которые он выстроил. Вместе со всем этим ему хотелось широко улыбаться и радостно смеяться, отпечатать на обратной стороне век этот момент и тайно просматривать его или хотя бы нарисовать его, сочинить стих. Но он был слишком черствым и далёким от искусств. Используя всё, что было в его распоряжении — память и запахи —, можно закрыть глаза, вдохнуть похожий аромат, и он переместится, практически как в сказке, и неважно, что с его телом, — душа будет пребывать в самом желанном месте. Всё же он подметил в нём интересную деталь — он был надоедлив и прилипчив в меру; врезаясь в стену, не ломая её, очень чётко чувствовал границы дозволенного; ввёл себя, как глупый пёс, но на деле был волком. Всё же в голове не укладывалось: не мог же он от скуки и интереса потратить столько денег, лишь бы продолжать следовать за ним. Му Цин проверял серьёзность его намерений, но тот даже и бровью не повёл, узнав о количестве книг, да ещё и накупил на рынке вещи первой необходимости. Он вдруг почувствовал себя как минимум гуфэй и густо покраснел. Дорога была сносной, и тележка подскакивала лишь изредка, поэтому каждый погрузился и ушёл в себя, не обращая внимания на отвлекающие детали. Му Цин чуть повернулся и приоткрыл один глаз, смотря на сидящего Фэн Синя, смотрящего куда-то далеко вверх. Он выглядел совсем иначе — почти такой же, как тогда, когда Му Цин задел его, только сейчас он был не печально уязвленным, а с какой-то бесконечной тоской в глазах, такой же по величине, как небеса, и глубиной, как моря. Лилии теперь пахли слабо и тускло, траурно и сдержанно. Без всей этой весёлой бравады и обаятельности и был настоящий Фэн Синь? Люди слишком сложные и непонятные. Му Цину бы следовало, как и раньше, отвернуться, вздохнуть и мысленно махнуть рукой, забывая и игнорируя это. Какая вообще разница, не его проблемы и дело, к нему это не относится и относиться не будет. Воспринимать Фэн Синя не больше, чем странный цветок хайтани с шестью лепестками вместо пяти, немного необычно и несуразно. Ему бы следовало…только он не мог поступить иначе, он чётко знал, что это будет противоречить тому, чего хочет он сам. Именно это будет правильным. Всё же он не удержался и брезгливо вздохнул. Откуда только взялся этот глупый и чуждый прилив нежности? Ему хотелось поступить совсем не так, как обязывает его внутренний кодекс, но впервые была такая ясная и чёткая осознанность, которая кричала в ухо: «так надо». Он завозился, облокотившись на книгу, привстал, что не могло не укрыться от Фэн Синя. Тот сразу же опустил голову и пристально с игривой улыбкой посмотрел на Му Цина. Всю грусть Фэн Синя словно с дуновением ветра унесло, как пожухлую листву, и уголки губ задорно приподнялись. Он снова удивился живости и правдивости в его лице. Преодолев ползком небольшое расстояние, Му Цин оказался запредельно близко, касаясь плечами не своих плеч. Прежде чем из открытого рта Фэн Синя вылетел очевидный вопрос, Му Цин взял его ладонь и провёл по смуглой коже костяшек холодными пальцами. Слова склеились и скомкались, но, преодолевая себя, он тихо проговорил: — Понятия не имею, что там у тебя в голове, но не стоит слишком много переживать, если это как-то связано с теми словами, то они совсем ничего не значат. Я не хотел тебя задеть, извини, — Му Цин всей душой ненавидел это слово, унизительное и омерзительное, горечью дравшее сухоё горло. Он не был достаточно образован, но не отличался глупостью, только каменным упрямством и гибким терпением. Стоило появиться запаху с лилиями, как шаткому плану Му Цина, придуманному на ходу и созданному из песка и воздуха, пришлось осыпаться и сменить форму. Аромат начал влиять и на самого Му Цина. Озёрная вода двигалась, извивалась, плескалась. Зародился ручеёк, инфантильный и раздражающий спокойствие водоёма, но с тем и завлекающий своей живостью. Му Цин мог придумать сотню отговорок, оправданий, игнорировать и врать самому себе, но его завлекал и тянул тягучий аромат, и он следовал за ним, как бродячий кот на запах рыбы. Рядом с Фэн Синем он чувствовал защищенность, словно его спрятали от дождя в чужой плащ, это одновременно влекло и пугало. Впервые кто-то проявлял к нему такую откровенную доброту и заинтересованность, но в любой момент он может вновь оказаться в погребе, одним уверенным и энергичным толчком рук Фэн Синя. Снова один, в темноте, холоде и с расчерченной трещиной на мраморном сердце и душе. Всё ещё цел, живой, но с болью от предательства, как от сломанного над бурным потоком реки, в которую он провалился, деревянным мостом. Его намерения всё ещё были туманны и не понятны. Казалось, он успокоился немного от мысли, что ловить рядом с ним нечего, но именно это и напрягало: зачем тогда всё это? В стихотворении была пропущена строка, и весь смысл и форма терялись. Му Цин почувствовал, как рука Фэн Синя напряглась, потеряв былую мягкость пуха. Он перевёл взгляд с руки на его лоб, замечая небольшую складку меж бровей. Стоило ему нахмуриться, как выражение лица приобрело боевой и бравый вид. Из ребячливого шута Фэн Синь превратился в государственного чиновника на суде. Му Цин не знал, чем была вызвана такая реакция, дело было явно не в руке. Из-за опасения он выпустил его руку и отодвинулся. Фэн Синь, словно вышедший из транса, вздрогнул и ошарашенно уставился на Му Цина с приоткрытом ртом. Через мгновение он уже принял обычное выражение лица, но без привычной улыбки затараторил, схватив Му Цина за руку: — Нет, нет, тебе не нужно извиняться. Ты здесь ни при чём. Тем более, это действительно нелепо звучит. Му Цин зло покосился на его захват и резко выдернул руку, прижав к себе: — Какого гуя ты хватаешь меня? — Но ты же погладил мою руку, почему я не могу коснуться тебя? Разве таким образом ты не показал своё расположение? Му Цин, пыхтя от злости плотно сжал губы, отдвинулся ещё дальше и зашипел: — Нет! Это совсем другое, как ты не понимаешь! И…кто тут тебя…гладил? Совсем умом повредился и не различаешь очевидное. Фэн Синя забавляла реакция юноши. Приняв невинное выражение лица, округлив глаза и чуть наклонив голову, он пролепетал: — Не понимаю совсем. Я глуповат, объясни, пожалуйста. Му Цин недоверчиво взглянул на него, ищя подвоха в словах. От его глаз не скрылись всполохи хитрицы и подрагивание уголков губ, но он, закатив глаза, начал разъяснять всё Фэн Синю: — Я не гладил тебя, ты что, пёс? — он как можно ярче выделил интонацией отрицание. — Я просто коснулся тебя и провёл пальцем, чтобы привлечь внимание и не более. Твои мысли были далеко отсюда, и выглядел ты, как сырая курица, достаточно жалко. То, что я подержал твою ладонь, не значит, что я давал тебе право трогать меня. Фэн Синь беззубо улыбнулся, и выражение лица вернуло былую беззаботность: — Получается, ты решил подбодрить меня. Как это мило с твоей стороны. Му Цин глубоко вздохнул и стукнулся лбом о коленки, приглушенно заговорив: — Нет! Ты просто выглядел… — Жалко. — Да, именно так. Непривычно видеть тебя без глуповатой улыбки. Кому нравится вид мокрых куриц? — Твоя правда, — тихо усмехнулся Фэн Синь. Му Цин поднял голову и, скомкав плащ в руке, игнорируя направленный на него взгляд, выпрямился и безэмоционально сказал: — И вообще можешь дальше болтать свою чепуху. Тебе идёт, и это не выглядит нелепо, только не надо это делать так часто на людях. Тебя поднимут на смех. Ты же не монах или даос. Услышав скомканные извинения и волнение, которые испытал Му Цин, Фэн Синь не мог не порадоваться, и его яркая улыбка заблестела, как капли россы под лучами восходящего солнца, а взгляд наполнился тихой нежностью, которую не видел Му Цин. Фэн Синь подполз к Му Цину, садясь рядом, но не касаясь даже краем одежды. Му Цин одарил его холодным взглядом, полным подозрения. Фэн Синь зевнул и отвернулся, смотря на медленно бегущую дорогу перед собой: — Не волнуйся, я не трону тебя. Просто не хочу, чтобы ты разбил себе лоб. — Мне кажется, ты добиваешься обратного, — фыркнув, спутник сложил руки на груди. — Можно было и спросить. — Как будто бы ты согласился, — Фэн Синь вальяжно вытянул ноги. Ответом послужила дурная привычка Му Цина закатывать глаза. Начало вечереть, и он плотнее закутался в плащ, пряча холодные ладони рук. Фэн Синь будто совершенно не замечал перепада температуры и рисованно сидел, смотря на понурого Му Цина. Тот снова фыркнул и, прикрыл глаза, почувствовав колкое смущение из-за такого взгляда. Он не мог подобрать нужное слово. Раньше он не встречал ничего подобного: цвет глаз Фэн Синя был тёмно-коричневым, как и у большинства, но казалось, что они переливались всеми оттенками золотого. Скрытый от людского смрада в тишине лесного дыхания, обрамленный розовым светом цветущего заката, Фэн Синь смотрел на него лучистым взглядом, какими бывают ранним утром полупрозрачные лучи солнца, ласкающие землю и превращающие пыль, летающую в воздухе, в парящие частички янтаря на ветру. Под взглядом Фэн Синя Му Цин ощущал себя этой пылью. Он и был лишь вывевками от зерна — стоит спрятать волосы, и никто не заметит его, как жухлые листья под ногами. Му Цина вполне это устраивало, но Фэн Синь видел его совсем иначе. В его зрачках отражалась не пыль в воздухе, а драгоценная фигура из янтаря. Под этим настойчивым взглядом, направленным лишь на него, он впервые почувствовал себя особенным, главным героем бесконечных детских сказок, только вот никогда не был таковым, даже близко. Му Цин верил, что, чем меньше внимания он привлекает, чем сильнее сливается с тенями, тем меньше проблем находят его, именно поэтому так любил ночное время суток. Перестав ощущать на себе пристальный взгляд, он приоткрыл глаза, и перед взором яркими красками вспыхнуло небо. Разводами и кляксами розового облака расписали его кайму, апельсиновый цвет солнца перетекал и плавно сливался с нежно алеющий высью. Му Цин захотел запомнить этот закат навсегда, нарисовать на обратной стороне век и каждый раз, закрывая глаза, видеть эту картину. Он сможет к ней вернуться ещё не раз, благодаря запахам, но всё же ему хотелось иметь чёткое изображение в голове. Как жаль, что он держал в руках только кисти для каллиграфии, да и те не больше десяти раз за жизнь. Он сделал глубокий вдох, пытаясь запомнить каждую нотку, но аромат лилий бурной волной поглощал и слабые, и далёкие запахи, заменяя собой большинство, кроме древесных. Даже запах человека, который управлял повозкой, перестал ощущаться. Му Цин мысленно ахнул и ещё раз втянул воздух, кажется, слишком громко, ибо Фэн Синь отвлёкся от созерцания заката и озадаченно посмотрел на него. Му Цин продолжал смотреть на небосвод, медленно погружаясь в жаркое чувство обиды и зависти. Он рукой прикрыл нос, прерывисто втягивая запах собственной кожи снова и снова, но не ощущая ничего. Его собственное тело в такие моменты напоминало бесформенное тесто, посыпанное рисовой мукой, потерявшее даже липкость. Совершенно пустое и аморфное. А сквозь щели между пальцами, подобно дыму благовоний из курильницы, тонкими и изящными расплывчатыми линиями просачивалось природное благоухание. Он захотел перестать дышать, потерять способность или задохнуться, лишь бы его чувство, царапающее и ковыряющее, как птицы падальщики, исчезло раз и навсегда. Оно червяком медленно ползло глубоко внутрь. Му Цин ощущал, как оно съедало его изнутри, оставляя за собой семена злости и раздражения, которые неторопливо проростали. Почему у него есть всё? Почему у него такой великолепный запах, мешки денег, дом, заботливые родители, всегда есть возможность вкусно поесть, одежда из дорогостоящих тканей, сделанная руками лучших мастеров? Ему не нужно прятаться и боятся. Конечно, он может быть таким беспечным, когда у него есть всё и сам он является воплощением жизни и добра. Му Цин же — лишь выстроенная горка песка, которая развалится через несколько восходов солнца от ветра, он — целое ничего. Может, Му Цин и желал потешаться над Фэн Синем, по-настоящему жалким на самом деле здесь был только Му Цин, который и сам бы посмеялся над собой. Небо уже давно утратило былую живописность, огненный круг исчез за горизонтом, тучи плотной тёмно-голубой периной скрыли мерцания тысячи звёзд и поглотили в необъятной глубине лунное сияние. Всё почти погрузилось в полупрозрачную тьму, но впереди виднелся путеводный свет фонарей, прогоняющий всякий мрак. Фэн Синь позвал Му Цина, но тот не отреагировал с первого раза и лишь на третий встрепенулся, резко ответив: — Что тебе? — Мы почти приехали, — Фэн Синь указал вперёд, увидев свет в дали. Му Цин сразу же расслабился, ощущая непонятный, но приятный душевный трепет. Улицы были пусты и казались бы совсем мёртвыми, если бы не искусственные источники света, привлекающие рой ночных бабочек, мошек и других мало приятных букашек с тяжёлым запахом подпортившегося масла, оседающим внутри носа жирным пятном, и шелест красных талисманов над входами в дома. Время было позднее, ни одного отблеска жизни и бодрости не наблюдалось, изогнутые (1) самым причудливым образом панели (2) казались похожими на глотку чудовищного змея Мана (3), готового заглотить недальновидную жертву. Ни в одной хижине не было ни намёка на оживленность. Казалось, мрак окутал не только небесные светила, но и каждую живую часть душ безвозвратно, взяв причитающиеся ему долги и проценты. Тишина кирпичом на шее утопленника сгущала краску пустоты вокруг. Лишь звуки и запахи насекомых, подобно пузырям воздуха, поднимающимися вверх, комкая гладкую поверхность озера безобразными складками, намекали на признаки существования. Дуновение ветра всколыхнуло зелёные шляпы деревьев, листья в понятном только природе перешептывании зашевелились, плотно прижимаясь к друг другу и держась за свои ветки изо всех сил, словно обсуждали и оглядывали чужаков. Острый кончик носа заходил ходуном, сотни запахов, просачивающихся из щелей деревянных домов, словно разом устремились к ноздрям Му Цина, незаметно щекоча волоски внутри. Перетаскивая из повозки на земь первые необходимые для жизни вещи, которыми Му Цин почти никогда до этого не пользовался (или обходился самым минимумом), он явственно ощущал аромат людей. Его нельзя спутать ни с чем другим, глубокий и тёплый, как свежеприготовленная рисовая каша, чуть пригоревшая, с терпким вкусом горечи. Запахи пряжи, скота, необработанного риса, овощей, навоза, шерсти, чистого белья, фекалий: всё говорило о присутствии людей, но он чувствовал себя так, словно находился в самом центре погоста, сидя в глубокой яме и ощущая спиной холод земли. Фэн Синь спрыгнул с повозки, запачкав грязью низ верхних одежд. Му Цин, заметивший это, поджал губы и раздраженно заморгал, будто ему в глаз попал песок, но вежливо промолчал, чуть отстранившись от грязи в сторону. Оба окинули взглядом павильон и курильню, которые было практически невозможно рассмотреть детально. Однако ничего интересного там даже днём было не увидеть. Скромно, традиционно и просто в красно-белых цветах и потухших палочках благовонии. Фэн Синь неопределенно хмыкнул и сощурил глаза. Появились морщинка на лбу и две ямочки над бровями. Взяв как можно больше вещей, двое последовали внутрь. Здание храма снаружи казалось больше, чем было на самом деле. Алтарь с поблёкшей красной краской занимал большую часть пространства. Утварь с простыми, но достойными подношениями и потухшие недавно пучки благовоний с налётом пепла букетом торчали из подставки, грозясь вывалиться. Толстый слой пыли на полу с паутиной в тёмных углах и мусором, разбросанным в хаотичном порядке, дополнял картину жутковатой ночи. Лишь место преклонения было чистым — только его каждый день и мыли, оставляя всю грязь на одежде, где ткань плотно соприкасалась с ногами. Фэн Синь хотел опустить тяжелую поклажу, но Му Цин вовремя спохватился. Постелил что-то непонятное на пол и только тогда позволил Фэн Синю опустить книги. Тот потянулся, выгибая спину и жмуря глаза, недовольно осмотрев помещение ещё раз, вспоминая свою обитель, цокнул языком и размеренно с ученостью в голосе произнёс: — Там, где грязь, кишит жизнь. Где вода чиста, не бывает рыбы (4). — Когда кругом грязь, нужно убраться, — Му Цин кивнул в сторону угла, где скромно, вжимаясь в тень стояла метла. — Всё ещё не хочешь вернуться к себе в роскошный дом со слугами и внутренним двориком с садом? Вопрос был больше риторическим. Не удостоив Фэн Синя даже взглядом, Му Цин неторопливо преодолел маленькое расстояние, отделявшее его от метёлки. Его пальцы легли на шершавый корпус, покрытый таким же слоем пыли, как и пол. Му Цин заметно вздрогнул от неожиданно появившегося Фэн Синя рядом. Он подошёл так тихо, словно всё это время не касался пола. Его руки легли чуть ниже, вскользь задевая мизинец Му Цина, и притянул метлу к себе: — Давай я, ты устал, — он заметил, как Му Цин сдерживал постоянные зевки и часто прикрывал глаза, когда его плотно сжатые губы подрагивали. — Ты не бось и метлу в руках ни разу не держал, — Му Цин тихо усмехнулся. — Я не ребёнок, прекрати так носиться со мной, — он выдернул помело и прижал его к груди. Руки Фэн Синя застыли в воздухе, сохраняя ощущение тепла от нагретой ладонями деревянной метлы. Улыбка чуть дрогнула, подтаяла, как лёд ранней весной, но с лица так и не исчезла. Он опустил руки, в темноте его глаза, казалось, сверкнули: — Если слово сказано — его не догнать и на четвёрке коней. Ты не знаешь меня, как ты тогда можешь утверждать это? С чего ты решил, что я не могу выполнять грязную работу? Раз я живу в достатке, то, думаешь, не могу ничего сделать сам и только ссорю деньгами? — Фэн Синь похлопал по мешку, привязанному к поясу, и монеты внутри жалобно зазвенели. Му Цин повернулся к нему спиной и, опустив голову, неторопливо начал сметать мусор с пылью в одно место, затем смахивать паутину. Из-за повязанной на лице тряпице его голос звучал чуть приглушенно: — Да, я так и думаю. Чем языком трепать попусту, если правда хочешь помочь, лучше сходи за водой к реке на запад и найди тряпку. Я не собираюсь жить в грязи. Фэн Синь чуть было не выругался. Он бы соврал, если бы сказал, что это его не обидело. Фэн Синя задевали не острые слова и грубая неотесанная прямота, а презрительное и отчужденное отношение, которое Му Цин время от времени демонстрировал. Его кожа будто была покрыта иероглифами из тысячи способов, как заставить чувствовать любого собеседника униженным и оскорблённым. Можно опустить взгляд прочитать на руке «Бей в слабое место», а на ладони «Ткни пальцем во все неровности и шероховатости». Иногда Му Цин словно забывал смотреть на себя и не искал взглядом стой неровных правил, лишь вглядывался в собеседника и под кожу, где не было ни капли чернил. Не проронив ни словечка, Фэн Синь взял вёдры из того же угла и тихо удалился, оставив Му Цина в горькой завывающей тишине. Тот развернулся и уставился на выход. На секунду у него промелькнула мысль, что это была последняя капля, что Фэн Синь ушёл навсегда и больше не вернётся, даже если надувшиеся ночные тучи не выдержат и оросят землю дождём. Это было бы наилучшим исходом для двоих. С самого начала их встреча была лишь глупой случайностью и игривым упрямством Фэн Синя. Так было бы правильно. Сознание Му Цина точно кистью художника нарисовало удаляющуюся спину Фэн Синя. Внутри всё покрылось коркой льда, остатки чувств замерли, и лишь усилившееся ощущение пустоты густого аспидного (5) цвета захлестнуло Му Цина, как волна захлестывает утопающего человека. Силы сопротивляться со стихией иссякают, и по мере плавного погружения на дно свет меркнет вместе с сознанием. Му Цин сильнее сжал корпус, и старая, чуть подгнившая древесина предупредительно хрустнула. Плескавшаяся печаль запузырилась и, тихо шипя, испарилась. Разгоревшееся пламя языками выжигало изнутри, рисуя причудливые узоры горького и ядовитого гнева от самого себя. Он продолжал пытаться оттолкнуть Фэн Синя подальше, но не мог окончательно загородить высокой стеной все пути поступления. Му Цин хотел построить вокруг себя крепость без выхода и входа, света и жизни, но вместо этого он продолжал колебаться, не зная, как отрезать глупое нерациональное желание быть рядом, узнать его лучше. Он думал, что ему нечего терять, но теперь понял, что лучше ему остаться с чёрствым и уродливым сердцем, чем с разбитой и покорёженной душой. Его главная и основная цель — помочь Чуньхуа, как обещал, а всё остальное должно быть неважно и второстепенно, но запах лилий всегда затмевал другие. Му Цин говорил резко, прямо и ядовито, но, когда он хотел молча подойти и привести волосы Фэн Синя в порядок, убрать с щеки ресничку или невесомо прикоснуться к тёплой руке, что-то необъяснимо тянуло к нему. Фэн Синь — картина с точными и аккуратными мазками, где-то чуть резковатыми, где-то мягкими и длинными, закругленными. Пышная цветовая палитра со спокойными и приятными цветами для глаз, естественна и настолько жива, что, всматриваясь, можно почувствовать тёплый летний ветёрок и услышать жужжание пчёл. Её цена насколько высока, что только Император мог бы позволить себе купить её, чтобы любоваться произведением в холодные зимние ночи. Му Цин же — неудачный набросок композиции углём в уменьшенной версии, в самом углу листа. Художник поленился заточить уголь, отчего линии вышли жирными и смазанными. Он отвлёкся на любимую и провёл боком ладони по бумаге, смазав часть рисунка и превратив его в чёрную мешанину, где нет ни одной точной линии. На следующий день он бы перерисовал, но как только смог удержать в голове задумку, так сразу потерял лист. Му Цин был неполноценным и пустым. Единственный человек во всём мире без запаха. А что, если он сворует запах Фэн Синя? Что будет с ним? Хоть Му Цин и не знал, возможно ли это, но вид Фэн Синя с пустым взглядом испугал бы его. Му Цин привык быть порожним, но тот точно не сможет. Ему не хотелось делать больно Фэн Синю, но, как бы он в итоге ни поступил, исход оказывался одинаково мучительным. Так, может, стоит побыть немного эгоистом? Совсем чуть-чуть, но сделать то, что хочется, а не то, что нужно, как тогда в повозке, ведь не произошло ничего страшного. Му Цин чувствовал себя таким счастливым и тёплым. Он окончательно запутался и с какой-то отвратительной ностальгией вспоминал свои старые проблемы, где самым опасными были камни и лёгкое обморожение. Он нисколько не жалел о побеге, но все же ему не приходилось отвечать и думать о чужих чувствах. Он схватился за виски и присел на корточки. Резкая пронизывающая боль, словно ему вогнали внутрь раскаленные иголки, сжала голову. Он раскрыл глаза и глубоко вдохнул из-за чего внутри всё завибрировало вспышками, приятный и лёгкий до этого запах, словно приумножился в десять раз и сдавил лёгкие. В воздухе не осталось ничего, кроме удушающих благовоний, сплетающихся в невидимую сеть, из которой не выбраться. Му Цин ненавидел в такие редкие моменты свои способности. В один миг он начинает чувствовать слишком много и глубоко, каждый раз гадая что случится раньше: голова взорвётся или его приступ закончится. Он взмолился Небесам, прося, чтобы всё закончилось прежде, чем придёт Фэн Синь. Му Цин не хотел показывать себя таким уязвимым и слабым, никогда и ни при каких обстоятельствах, не перед кем. Он лучше умрёт, чем позволит этому случится. Небеса с высоты облаков то ли не услышали, то ли решили посмеяться вдоволь, иначе он никак не мог объяснить, почему после того, как слова молитвы растворились в холодной тишине, пыхтя из-за тяжести вёдер, вошёл Фэн Синь. Он не сразу заметил, что не так, но, как только разогнулся, его взгляд метнулся в сторону Му Цина, который, превозмогая себя, выгнулся, делая вид, что выковыривает мусор, застрявший в досках. Он хмуро посмотрел на Фэн Синя и отвернулся к своей любимой метле, которая стала отличным предлогом для избегания всего. Но с каждым вдохом, который он старался делать как можно реже, невидимые иголки впивались в мясо и кости яростнее. — Му Цин, что не так? — Если ты не заметил, то я родился с таким лицом, — он криво усмехнулся и посмотрел упрямо в глаза, встретившись с обеспокоенным взглядом с лёгкой укоризной. — Я не об этом, ты очень бледный и заторможенный, — Фэн Синь подошёл ближе. Му Цин возмущённо затараторил, прижимая метлу к себе. Волнение и паника подступили к самому горлу: — Что ты несёшь? Здесь и так света мало, так я ещё и в плаще. Так и ищешь какие-то предлоги, чтобы… Он так и не смог договорить. Фэн Синь подошёл вплотную, положив свою руку Му Цину на лоб. Удар кузнецкого молотка по вескам сменил колкость иглы. Закусив щёку и ощутив на языке металлический вкус, Му Цин не смог сдержаться и зашипел от боли, сгибаясь и пряча голову в коленях. Фэн Синь наклонился следом, придерживая того, чтобы не упал: — Му Цин! Что с тобой? — Благовония…выведи меня на улицу, — непривычно надломленным и слабым голосом попросил он. Не раздумывая ни минуты Фэн Синь в спешке сгрёб подставки для благовоний, ломая некоторые палочки, и вынес их на улицу к курильне, поставив на землю всё, что не поместилось. В два шага он преодолел расстояние от алтаря и оказался рядом с Му Цином, подвёл его к поближе к выходу. Раздалось недовольное кряхтение: — Что ты творишь? Я же попросил вывести меня. Хочешь испытать на себе гнев Небес? Хоть в помещении и остался след запаха, но стало значительно легче, и знакомый аромат нежных лилий мягко поглаживал Му Цина изнутри, исцеляя от боли. Он на минуту отделился от всего происходящего, находясь в туманной забывчивости, и не заметил, как Фэн Синь облокотил его на себя и, присняв капюшон, начал массировать разгорячённые виски мягкими и аккуратными движениями. Фэн Синь увидел, как Му Цин несколько раз моргнул, после чего взгляд постепенно приобрёл былую осознанность и собранность. К удивлению Фэн Синя, когда Му Цин окончательно пришёл в себя, он не вывернулся и не запротестовал, а густо покраснел, отвёл взгляд и промолчал. Фэн Синь первый заговорил, понимая, что тот ничего не собирается объяснять: — Почему у тебя волосы в саже? У меня все пальцы чёрные. Ты так яростно хотел спать в чистоте, а сам весь чумазый. — Не отчитывай меня, я не ребёнок, — Му Цин протянул ладонь, перехватывая руку Фэн Синя. Рукав первого чуть съехал, обнажив тонкую руку вместе с длинным, толстым, неровным шрамом. Лицо Фэн Синя переменилось. От удивления он не смог произнеси не звука. Крепко сжав запястье не менее шокированного Му Цина, который пытался вырваться, он закатал рукав выше. — Ты что совсем мозги отбил себе! Раздеть меня вздумал? Взгляд Фэн Синя полыхал от нетерпения. Казалось, в его голове происходил какой-то запутанный и сложный процесс, но он ограничился лишь одним словом: — Откуда? — Сначала отпусти меня! — из-за возникшего напряжения Му Цин снова почувствовал боль, но она и в сравнение не шла с прошлой. По привычке он снова схватился за висок. Фэн Синь, опомнившись, разжал пальцы, оставив на белой коже красный след. Му Цин сразу же спрятал руку, но от Фэн Синя не отошёл, продолжая опираться на него. Шрам был уродливым, грубым, сильно выделяющимся на фоне фарфоровой кожи. Он никогда не стеснялся его, но все же был рад, что одежда его скрывала, – меньше проблем и нежелательных вопросов: — Не знаю. Точнее, не помню. Я просто проснулся, и у меня был ожог и перевязанная голова. Мне сказали, что я пролил себе на руку кипяток; испугавшись, побежал, упал и ударился головой об угол стола, так что пошла кровь. У меня хорошая память, но из-за этого удара, я не помню примерно месяц или больше из своей жизни. Впрочем, не думаю, что это что-то важное. Что может быть такого интересного в девять лет? Он перевёл взгляд на Фэн Синя и обомлел: брови его были сведены к переносицы, над ними выступили ямочки; губы сжимались, и всё подрагивало от напряжения. Кажется, он злился по-настоящему, ненаигранно. Вдруг Фэн Синь притянул Му Цина к себе ближе, но опомнился, услышав его голос: — Что с тобой? Почему ты злишься? — Ничего. Му Цин закатил глаза, раздраженно вздохнув, выгнув бровь: — Ты правда думаешь, что я поверю такому объяснению или не задам вопросы? — Нет, но тогда ответь, почему тебе стало так плохо? Почему твои волосы в саже? Фэн Синь наконец выпрямился и встал ровно, сложив руки на груди, сверля недовольным взглядом хитреца. Он проигнорировал его, как и Му Цин его вопросы: — Постой здесь, пока я убираюсь. Потом пойдём мыть голову тебе, — он растерял весь свой былой позитивный настрой. — Нет, — холодно ответил Му Цин, прислонившись спиной к стене, всё ещё ощущая на висках тёплые прикосновения, будто Му Цин оставил след, как проталины весной на снегу. — Я знаю, что ты прячешь под капюшоном и слоем сажи. Оставь свои потуги, — словно копируя поведение Му Цина, Фэн Синь даже не посмотрел в его сторону. Му Цин нервно сглотнул. Грудь стянуло в тугой комок, спина покрылась мурашками. Вцепившись руками в ханьфу, рука в унисон голове воспылала. Он натянуто улыбнулся и с вызовом спросил: — Ну и что же? Фэн Синь бросил тряпку, смотря с тихой печалью и нежностью. В его голове царил бардак, всё перемешалось в единый комок запутанных разноцветных нитей. Ему нужно было время, чтобы развязать каждый узел и разложить всё по цветам. Но всё же чувство радости было самым сильным и цветущим, он тепло и искренне улыбнулся: — Серебро. Му Цин до последнего надеялся, что он скажет что-то другое, перепутает или пошутит. Он не был готов услышать это, лучше бы ничего не спрашивал. Комната погрузилась в тишину. Опешивший Му Цин взял первое попавшееся тряпьё и на негнущихся ногах вышел. Пожалуй, помыться он и сам может.