Рядом с Евой

      — Это похоже на сон.       — Somnus est imago mortis, — щурясь от яркого солнца, он водит глазами по горизонту, не находя призрачной границы между морем и небом.       — Ты же знаешь, не понимаю я этих твоих крылатых выражений…       — Не сон, Ева. — Даниил берет её за руку и ведёт к облизывающей берег воде. — Ты плавать-то умеешь?       — Угу… — Она зарывается босой ножкой в мокрый песок, прочерчивая на нем полосу. Переступить через неё – значит войти. Или выйти? — Купалась в Горхоне пару раз…       — Это вряд ли считается. Он же тебе по шею в самом глубоком месте будет. Держись крепче. — Продолжая сжимать её руку, Данковский делает шаг вперед, а Ева следует за ним, словно всегда так делала. Шла, куда бы он ни звал.       Прохладная вода приятно ласкает кожу, соленый ветер играет в золотых волосах. И дышится легко, свободно, полной грудью. И ладонь у него такая тёплая...       Ева закрывает глаза, стараясь прочувствовать этот момент самым сердцем, запечатлеть не визуальный облик представшей перед ней картины, а эмоции, что она сейчас испытывает. Забрать и сохранить в закромах памяти.       — Ты идёшь?       — Да. Просто… Хочу запомнить, — сильнее зажмурившись, шепчет Ян, боясь спугнуть окружающее ее волшебство.       — Запоминай. Недолго нам тут осталось…       — Что? — Она распахивает глаза.       Солнца нет. Небо давит на макушку своей чернотой. Моря нет тоже. Вместо него только бескрайняя бурая Степь, куда ни глянь. Данковский стоит к ней спиной и за руку её больше не держит.       — Дань… Что происходит? — Ева не узнает свой голос, доносящийся, словно из-под земли.       — Мы все умираем. — Не оборачивается.       — Не говори так! — Она делает шаг и натыкается на стену, что теперь возвышается во взгляде мужчины до самого черного неба. Он смотрит на Еву, но это не Даниил. Нет. Это не может быть он…       — Не пощадит никого. Не отпустит. Каждого коснется и себе заберёт. Я уже там… — Его губы не шевелятся, а голос – чужой, чуждый, – нараспев звучит у нее в голове.       Паника сжимает горло, в носу неприятно щиплет от запаха влажной почвы. И опустив глаза вниз, Ева видит, что стоит на дне свежей могилы, а под ее ногами кости. Белые. Гладкие. Человеческие… Сверху сыпется земля. Её хоронят заживо?       — Нет! Это неправда! Неправда…

***

      Больно ударившись бедром о деревянный пол, Ева проснулась. Остатки кошмара еще тянули свои когти к ее сознанию, но она резко мотнула головой, села у подножья своей постели и принялась тереть кулаками припухшие веки, рассеивая наваждение.       — Что случилось? — В дверном проеме показался встрёпанный ото сна Даниил. — Что за грохот?       Еве тут же стало невообразимо стыдно. Разбудила его… А ведь он не спал уже сколько? Три дня? С самого приезда в Город ее столичный гость не смыкал глаз…       Обхватив руками поджатые к груди колени и пытаясь спрятать лицо за светлыми волосами, спадающими на плечи, выдавила:       — Да ничего… С кровати упала, — Ян пыталась говорить ровно, но голос дрожал, трескался. Хотелось заплакать, броситься ему в объятья, зарыться носом в пропахший табаком ворот и ждать утешения. Но она держалась, как могла. Не стоило тревожить Даниила такими глупостями.       Данковский приблизился к сидящей на полу Ян, протянул руку и помог подняться. Внимательно посмотрел Еве в глаза и констатировал:       — Головой не ударилась, это хорошо. Еще сотрясения не хватало…       — Говорю же, все в порядке… Сон дурной приснился.       — Сон есть образ смерти… — медленно произнес Бакалавр, усаживая её на кровать и поправляя сбившуюся простыню.       — Somnus est imago mortis, — прошептала Ева в ответ.