addicted to the quiet type

Лжец. Так Эндрю называет Нила уже неделю, с тех пор как он открыл свой лживый-ебаный-рот в Эденс. Он продолжает так говорить каждый раз, когда Жан пытается поднять эту тему. Но Жан, как всегда оптимист, произносит: — Это несправедливо. Я имею в виду то, что ты с ним не согласен, не делает его лжецом. — Ну да, — Эндрю откусывает кусочек пиццы. — Жизнь вообще несправедлива. Это не делает его меньшим блядским лжецом. Или идиотом. Сегодня вечер воскресенья, они в “Джино”, и Джереми пытается съесть такое количество углеводов, которое равнялось бы его собственному весу, — совершенно нормальный конец совершенно нормальной недели. Эндрю должен быть расслаблен, черт возьми. Но это не так, потому что Жан упрям, а Джереми любопытен, и слова Нила все еще звучат в голове Эндрю. — Ты даже не знаешь его, — беспомощно говорит Джереми, и Эндрю надеется, что он подавится пиццей. Совсем чуть-чуть. Эндрю принципиально не согласен с таким заявлением. В конце концов, Нил тусуется в Эденс уже два месяца, и каждую субботу Эндрю сидит в кабинке в самой темной части клуба и слушает, как Домы и сабы облизываются на Нила, как на кусок мяса, в то время как Нил сидит за стойкой бара, совершенно не обращая внимания, что о нем говорят. Посмотри на его задницу. А эти кудряшки. Этот рот. Эндрю слышал так много грязных ебаных фраз, сказанных об этом мальчике, что он максимально близок к тому, чтобы всадить вилку в глаз следующему Дому, который скажет, что он бы его трахнул. Но только это означает воткнуть вилку в глаз себе, потому что он такой же плохой, как и остальные, да? Би назвала это проявлением эмпатии, когда Эндрю встал между незнакомым Домом и явно пьяным и встревоженным Нилом. Но на самом деле — Эндрю просто жалок. Доказательство 1. Единственная причина, по которой Эндрю видел, как Дом подошел к Нилу сзади, заключалась в том, что он в этот момент представлял себе все способы, которыми он мог разорвать Нила на части (у него их было с полдюжины: отшлепать его, надеть на него ошейник, трахнуть его, вставить в него пробку или отсосать ему, отфистить его). Его реакция была не продуманным решением, а инстинктом. То, как его ногти впились в ладони, то, как все его тело напряглось, когда Нил попытался увернуться от рук на своем теле, спрятав лицо как можно дальше от Дома, прижимающего его к бару. На какую-то долю секунды Эндрю перестал видеть за стойкой Нила; он видел самого себя десять лет назад. Неспособного сказать "нет", не в силах сказать "стоп". И когда Эндрю смотрел на Дома, навязывающего себя Нилу, он видел только отражение своего собственного желания в глазах мужчины, потенциальную боль, таящуюся там. Что бы Би ни говорила, единственная реальная разница между Эндрю и взрослым Домом была в том, что Эндрю знал, как лучше скрыть свою темную сторону. Доказательство 2. Чего Эндрю не сказал Би, так это того, что очень громкий, очень настойчивый, очень раздражающий голос в его голове прорычал: “Мой”, когда руки мужчины потянулись к лицу Нила. К тому времени, когда Эндрю, наконец, оказался в пределах досягаемости руки, только чтобы обнаружить Дома, прижимающегося почти вплотную к Нилу, этот глупый голос в голове Эндрю превратился в мешанину: стоп/не трогай/мой/нет. Когда Эндрю открыл рот и сказал Дому, что Нил никому не принадлежит, это было так же полезно для Эндрю, как и для Дома, чьи руки были там, где они не должны были быть. Потому что это была правда. Для Нила Эндрю был просто незнакомцем в баре. Даже не друг, и уж точно не его Дом. Так что, если Эндрю и поступил правильно, вмешавшись, как, похоже, полагала Би, то он сделал это по совершенно неправильным причинам. Доказательство 3. Эндрю был так близок к тому, чтобы сорваться, когда увидел мужчину с Нилом. Он был на грани того, чтобы сделать что-то глупое, что-то жестокое. В тот момент, если бы Дом не ушел, Эндрю бросился бы на защиту саба, которого едва знал. Точно так же, как он не знал эту версию самого себя, Эндрю — не знал и Нила. Впервые за долгое время у Эндрю потемнело в глазах от ярости. Может быть, со времен Ники. Определенно со времен Аарона. Раньше такого рода ярость приберегалась для защиты его семьи. Он всегда верил, что хотя бы частично контролирует свой гнев, но та ночь изменила его восприятие самого себя — к худшему. Сейчас он контролировал свой нрав не больше, чем пять лет назад; расстояние между настоящим и прошлым Эндрю никак не смягчало ярость, которая быстро выплескивалась на поверхность по его приказу. Нил опасен, сказал он Би, но он имел в виду, что опасна его собственная реакция на Нила. — Он мог бы сломать меня, если бы захотел, а он даже не знает меня, — сказал ей Эндрю. Ему пришлось сдержаться, чтобы не добавить "пока" в конце предложения, потому что он мог признаться в подобной слабости только один раз за сеанс. Би спросила, пугает ли его это. Когда кто-то знает его. Конечно, это чертовски пугает его. Его жизнь — карточный домик, вечно в одном дыхании от того, чтобы развалиться, а Нил — гребаный торнадо, проносящийся сквозь него. Потенциал разрушения уже начал проявляться в ту ночь — нет ничего, чего бы он ни сделал, чтобы обезопасить Нила. И вот, прямо здесь, жалкое-блять-доказательство 4. Он откажется от собственного шанса на счастье с Нилом только ради того, чтобы сохранить Нила в безопасности. Потому что чем дальше Нил будет держаться от Эндрю, тем безопаснее будет для него. Это факт. Но Эндрю не собирается признаваться в этом Джереми и Жану только для того, чтобы доказать свою точку зрения. Его инстинкт самосохранения острее, чем желание быть правым, поэтому он решает не отвечать на высказывание Джереми. — Мне не нужно знать Нила, чтобы знать, что он лжец, — говорит им Эндрю, и это правда, — ну, частично правда — так можно описать бОльшую часть того, что говорит Эндрю в эти дни. — Но ты знаешь, — говорит Жан. — Ты знаешь его. Как всегда, крайне внимательный Жан. Всегда наблюдателен, всегда самодоволен, всегда думает, что знает лучше других. Обычно он действительно знает лучше — конечно, Жан заметил, что Эндрю в последнее время не уделяет много внимания происходящему в Эденс. Конечно, он раскопает, в чем причина рассеянности Эндрю. Эндрю не может признать, что Жан не прав, но и не может с ним согласиться. Эндрю знает лишь самые поверхностные подробности жизни Нила. Он знает, что у Нила обычно нет цели напиться, когда он выпивает, и что его любимый цвет, вероятно, светло-голубой, потому что он носит его чаще, чем какой-либо другой, даже если цвет не в тему. Он знает, что Нил проводит пальцами по волосам, когда нервничает, и что его передергивает, когда рядом есть мужчины в возрасте. Эндрю знает, что у Нила появляется глупо привлекательный румянец на носу, когда он пьян — на самом деле пьян, в тех редких случаях, когда это случается, — и что соломинки в его напитках выглядят, как пожеванные игрушки, после того, как он с ними закончит. Эндрю знает, что Нил рассеянный, язвительный и нетерпеливый. Он также знает, что он пиздец как сильно запал на Нила, а они едва сказали друг другу с десяток слов. — Он определенно хорошо его знает, — говорит Джереми, искоса поглядывая на Эндрю. — Если тебе интересно мое мнение, я думаю, что ты тоже нравишься Нилу, — добавляет Жан. — Ну, знаешь. Если это имеет значение. — Я никогда не говорил, что он мне нравится, — усмехается Эндрю, запихивая в рот слишком много пиццы в надежде, что теперь именно он подавится и таким образом закончит эту бессмысленную дискуссию раз и навсегда. — Да, конечно, — говорит Джереми. — Но, вот тебе контраргумент: у нас есть глаза, и единственный раз, когда я видел тебя таким злым, был когда я случайно помял дверь “Мазерати” в прошлом году. А ты любишь свою “Маз”. Следовательно, ты лю... Жан пинает Джереми под столом, делая отчаянный жест рукой, чтобы Джереми заткнулся, что почти заставляет Эндрю кричать: "Я не слепой, идиоты”. — Что Джер имеет в виду, так это то, что ты давно не интересовался сабом, — говорит Жан, бросая взгляд на Джереми, чтобы тот замолчал. — Вообще-то очень давно. Пицца действительно восхитительна, решает Эндрю, пытаясь заглушить голос Жана, сосредоточившись буквально на чем угодно. В "Джино", правда, тихо — вот почему им здесь так нравится, — и даже радио сейчас не работает. Ебаный ад, говоря о несправедливости. Его втягивают в разговор, в котором он очень не хочет принимать участие. Если бы все это было справедливо, ему не пришлось сейчас оправдывать свое решение послать Нила. На самом деле, если бы жизнь была справедливой, ему никогда больше не пришлось бы даже слышать имя Нила Джостена. — Ты хочешь знать, почему это не сработает? — спрашивает Эндрю. — Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что я уважительно отношусь к людям. Что у меня хорошая интуиция. А знаете, какой он? Рассеянный. Эгоистичный. С чего он взял, что может говорить такие вещи, как “я думал, что ты хороший человек”? Как будто он, блять, издевается надо мной. Он делает паузу, потому что возвращается к своей первоначальной точке зрения, поэтому он повторяет ее для нужного воздействия: — Нил — гребаный лжец, потому что я ему не нравлюсь. Жан выглядит оскорбленным, но именно Джереми задает вопрос: — Откуда ты знаешь, что ты ему не нравишься? Это звучит ... гм, совсем наоборот, на самом деле. Эндрю может выбрать любую из массы возможных причин. Нил ничего о нем не знает. Нил не знает о его кошмарах, границах, шрамах и всех этих ебанутых причинах, по которым Эндрю должен все время держать все под контролем. Нил не знает, как быстро Эндрю сжигает сабов, переходя от одного к другому, потому что не может — или не хочет (Эндрю старается не слишком задумываться об этом различии) — позволить им привязаться к себе. Нил не знает, что худший кошмар Эндрю — это тот, где он монстр, а не жертва, и что он отказывается от сессий с неопытными сабами, потому что не может доверять им: они могут не следовать его правилам. Он боится, что кто-нибудь прошепчет "пожалуйста" посреди сессии, и что он потеряет этот последний оплот безопасности из-за чьей-то беспечности и неопытности. Нил не знает, что Эндрю уже видел в наивности Нила себя — в молодости. Каждый раз, когда он смотрит на Нила, он видит человека, которым он мог бы быть, если вычесть боль, вычесть издевательства, вычесть уничтоженное доверие. И даже такой выебанный жизнью, как Нил — потому что нельзя отрицать, что Эндрю видел затравленный взгляд Нила, знакомое напряжение в его плечах, едва заметные испуганные отпрыгивания, когда кто-то подходит слишком близко, шрамы и ожоги на его лице и руках — даже такой долбанутый, как Нил, оставит Эндрю без защиты, раскроет гниль, скрытую под ней и не подлежащую восстановлению. Нил не знает, как сильно он делает больно Эндрю, просто существуя, но опять же: Эндрю никогда не сможет признаться в этом. — Я ему не нравлюсь, — настаивает Эндрю. — И если вы не готовы принять это прямо сейчас, просто подождите, пока он не увидит мое публичное выступление в Эденс на этой неделе. Джереми фыркает. — Давай я уточню: ты никогда не будешь с ним общаться, потому что он сказал о тебе что-то хорошее? Давай на минуту представим, что ты прав. Никто из вас толком не знает друг друга, но это не высшая математика. Своди его на блядское свидание, как, блять, нормальный человек. Поговори о погоде, расскажи о своей работе и о любви к долгим прогулкам по пляжу. Спроси его, как он стал соседом Кевина или любит ли он быстрые машины, или найдите что-то общее. Жан, помоги мне. И Жан, который последние несколько минут наблюдал за Джереми с такой теплой нежностью, что Эндрю чуть не стошнило, наконец отворачивается от Джереми и отвечает с невинной улыбкой. — Побалуй его. Отведи его в ресторан, который он никогда не может себе позволить, будучи студентом. Покупай ему подарки: одежду, украшения, ошейник. Не имеет значения, что именно, главное — дорогие. Скажи ему, какой он красивый. Подержи его за руку, открой ему дверь, отодвинь ему стул, пусть закажет, что хочет. Жан замолкает, на его лице появляется озорной взгляд. — Спроси его, думает ли он так же часто о твоем члене, как ты о его. Посмотри, вздрогнет ли от мысли о том, как ты его трахаешь. Предложи ему контракт. Расскажи ему обо всех способах, которыми ты можешь им овладеть. Скажи ему, как он заставляет тебя желать потерять контроль. Заставь его хотеть узнать тебя. Заставь его умолять стать твоим нижним и трахать его пальцами посреди ресторана, если он этого захочет. Покажи ему, каково это — быть избалованным. Сделай ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Раздраженный звук непроизвольно вырывается из горла Эндрю, потому что Жан и Джереми помогают ровно на 0%. Они оба на 100% бесполезны. К счастью, Джереми также оскорблен советами Жана. — Я просил о помощи, Эйнштейн, — ноет Джереми, покраснев. — Ты не помогаешь. — Это сработало с тобой, — отвечает Жан, не моргнув глазом. Потом Жан наклоняется, шепчет Джереми что-то по-французски, покусывает его за ухо. Джереми визжит, но прижимается к груди Жана, и это знак свалить для Эндрю. Ему не нужно быть свидетелем их прелюдии прямо сейчас, и он достаточно долго дружит с ними, чтобы знать, когда уйти, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Он бросает двадцатку на стол, которая покроет его часть счета, и идет на улицу, чтобы найти сигарету, но мысли продолжают кружиться в голове. Когда Эндрю выходит из-под навеса и закуривает, он достает телефон и несколько минут молча смотрит на темный экран, затягиваясь чаще, чем обычно. Он не будет звонить Нилу. Есть надежда, что предстоящее публичное выступление с нижним напомнит всем — Жану, Джереми, Нилу, даже самому Эндрю, — что он доволен статусом-кво. Статус-кво — это случайные сессии с опытными сабами. Статус-кво — быть в одиночестве. Статус-кво — быть в безопасности. Но видит Бог, когда Эндрю подвозил Нила домой на Хэллоуин, он знал, что Нил не из таких. Нил просто смотрел на него, полностью доверяющий ему, совершенно пьяный, с мягкой улыбкой и ошеломленным выражением лица. Никто больше не видел этой улыбки, но если бы они видели, то знали бы, почему Эндрю не хочет иметь ничего общего с Нилом сейчас. Он сделал бы все ради этой улыбки, вплоть до того, чтобы сжег бы свои собственные границы, просто чтобы увидеть ее снова. И он сделает все, даже не колеблясь. Это пугает Эндрю больше всего: он отдал бы все, чтобы сделать Нила счастливым. Как будто Эндрю вообще знает, что такое счастье или, хотя бы, на что оно похоже. Но это не мешает ему хотеть этого для Нила, даже если глупо думать, что такой сломленный человек, как Эндрю, может сделать кого-то счастливым. Вот почему он прокручивает список контактов на своем телефоне, останавливаясь на контакте “Дрянь”. Это несбыточные мечты, не более. Если бы он был умен, то удалил бы номер Нила и отказался от этой фантазии. Но ему мучительно горько от того, что Жан прав, что Джереми прав и что вся ситуация выходит из-под контроля. Он зол на себя за то, что так предсказуемо увлекся первым же сабом, который смотрит на него, как на подарок небес, как будто он совершенен. (Может быть, были и другие, но он никогда не обращал на это внимания). Он никогда не потворствовал инстинкту защищать, охранять свою территорию, который он чувствует рядом с Нилом. Это могло быть плохим знаком; он мог стать ревнивым Домом. Ему следовало бы удалить номер Нила, но вместо этого он нажимает "позвонить". Он не знает, что будет говорить, если Нил ответит. Когда они в последний раз разговаривали в VIP-комнате на Хэллоуин, Нил попросил Эндрю дать ему знать, когда он будет готов к большему. Эндрю не готов к этому и, вероятно, никогда не будет готов. Но что-то глубоко в его груди подсказывает ему отказаться от этого защитного механизма, позволить себе быть уязвимым, как говорит Би. Он может рискнуть и позволить себе расти. Место для травмы, место для исцеления. Это не предложение руки и сердца, сказала ему Би во время сеанса пару дней назад. Ты всегда можешь пригласить его на кофе. Что-нибудь обычное. И если это не сработает, то не сработает. Будут и другие мальчики. Его ладони вспотели, сердце бешено колотится, нервы натянуты. Других мальчиков не будет, но он никогда не скажет об этом Би. Таких мальчиков, как Нил, не существует, во всяком случае, для таких, как Эндрю. Впрочем, это не имеет значения, потому что гудки только идут и идут, идут и идут, а потом начинает играть заранее записанное сообщение голосовой почты. Не голос Нила, а бесстрастный голос робота: "Ваш звонок был переадресован в систему голосовых сообщений". Эндрю даже не получает удовольствия от того, что Нил говорит какую-то глупость вроде: "Ты знаешь правила, оставь свой номер после сигнала!” Он вешает трубку, не оставив сообщения. Он не знает, справедливо это или нет, что в этот единственный момент его слабости Нил не ответил. Если бы Би была здесь, она сказала бы ему, что это огромный шаг вперед. Но Эндрю один, с догоревшей сигаретой, плохим отношением к себе и хуевым невидимым багажом, который говорит ему сдаться. Он не испытывает ни гордости, ни облегчения. Это позор, потому что он сделал именно то, что сказал Нил. Только Нил не ответил, а Эндрю не мог рисковать повторением такого огромного провала. Он не сможет даже попробовать позвонить Нилу, если удалит его номер. Хотя он, к сожалению, уже запомнил его, как и любой другой номер телефона, который он видел в своей жизни (включая Дэна, риэлтора, чей номер находится на скамейках автобусной остановки на другом конце города), но отсутствие номера Нила, записанного в его телефоне, возможно, будет достаточным барьером, чтобы это не повторилось снова. Это не самый блестящий его план, но он именно так и поступает. Он нажимает “удалить”, и на экране вспыхивает предупреждение. Вы уверены, что хотите удалить "Дрянь" навсегда? Он уверен. Потому что и Жан, и Джереми, и Би, и Нил — все они ошибаются. Они думают, что Эндрю и Нил могут быть вместе, что Эндрю достаточно нравится Нилу, а Нил — Эндрю. Только это не так. У него в голове полный хаос, он кидается от одной мысли к другой, от одного оправдания к другому. Есть миллион веских причин держаться подальше от Нила Джостена, и только пара веских причин не делать этого. Все, что ему нужно сделать, это сосредоточиться на неопровержимых доказательствах того, что проводить время с Нилом — плохая идея, и через несколько дней, через неделю, через месяц — когда Нил поймет, что Эндрю не может предложить ему ничего реального, — они оба будут двигаться дальше. Это должна быть утешающая мысль, но Жан и Джереми выходят на улицу прежде, чем Эндрю закуривает вторую сигарету. Его руки дрожат, когда он щелкает зажигалкой, Жан пристально наблюдает, пока она, наконец, не загорается. По какому-то незнанию или глупости ни один из его друзей (если он все еще может называть их так после сегодняшних комментариев), кажется, не замечает мрачного настроения Эндрю. Если они и замечают, то держат свои мысли при себе, не желая подписывать смертный приговор. — Мы приехали на твоей машине, засранец, — говорит Жан, махая ему коробкой с остатками еды, когда Эндрю не делает ни малейшего движения, чтобы отпереть ”Мазерати". Нахуй француза, думает Эндрю (уже не в первый раз). Потому что у Жана есть сексуальный гребаный акцент — что несправедливо, потому что все, что есть у Эндрю, это несколько слов из немецкого последнего года школьного обучения, и как он должен конкурировать с французским? Язык любви? Потому что Жан говорит такие слова, как "засранец" (спасибо, что научил его этому, Кевин). Потому что Жан украдкой затягивается сигаретой Эндрю, когда Джереми не смотрит (поскольку Джереми думает, что это вредно для здоровья и вообще глупо). Потому что Жан стряхивает пепел и сует сигарету между пальцами Эндрю, прежде чем он откроет свой дурацкий французский рот и пригрозит разрушить весь мир Эндрю своей следующей фразой. — Ну, если ты не собираешься устраивать с ним сессию, можно нам? Эндрю теряет дар речи. Он, блять, просто теряет дар речи. Слово "нет" застревает у него в горле; он не Дом Нила. Не то чтобы у него были причины запрещать что-то Жану. Кроме его чувств, но когда они вообще имели значение? И, честно говоря, Жан вообще не в том положении, чтобы спрашивать. Последнее, о чем Эндрю хочет думать, — это руки Жана на теле Нила или губы Джереми на тех частях тела Нила, которые Эндрю видел только в мечтах. Его бедная сигарета превращается в пепел под его каблуком, когда он злобно давит ее о тротуар, далеко за пределами того места, куда он ее бросил. Ему нужно, блять, остановить себя от того, чтобы сорваться и выплеснуть свой гнев на Траляля и Труляля*, которые стоят перед ним, и его сигарета — наиболее безопасная цель, чтобы сосредоточиться прямо сейчас. — Он не мой саб, — наконец, удается выдавить Эндрю сквозь стиснутые зубы. Это не "да", но и не "нет". Он физически не может сказать "да", и он не имеет права сказать "нет". Он может лишь повторять один-единственный факт, который одновременно и раздражает, и успокаивает его, подчеркивая слова драматическим молчанием: — Он. Не. Мой. Саб. — Тогда это не должно тебя беспокоить, верно? Раз уж ты считаешь его лжецом, — беззаботно говорит Жан. — И идиотом. — Вы с Джером можете трахать, кого хотите, — говорит Эндрю, подражая тому же легкомысленному тону Жана. — Вам не нужно мое разрешение для этого. Жан хмуро смотрит на то место на тротуаре, где Эндрю растер сигарету в пыль, как будто оплакивая потерю половины сигареты. — Трахать — это такое грубое слово, mon ami. — Говорит человек, который только что назвал меня засранцем, — бормочет Эндрю себе под нос. Но он говорит себе, что это к лучшему. Нил не может быть его сабом, но Эндрю готов признать, что в настоящее время (не навсегда) увлечен улыбкой Нила, ямочками на его щеках и голубыми глазами. Он собственничает, ревнует и расстраивается, и это опасное, но не непогрешимое сочетание. В конце концов, он это переживет. А пока он доверяет Жану и Джереми — особенно Жану, который, бесспорно, первоклассный Дом. Так что, если Эндрю собирается смотреть, как Нил надевает браслет участника каждую неделю, то он может быть уверен, что Нила не трахает какой-то хуевый Дом. Для саба, который никогда раньше не участвовал в сессиях, никто не подойдет Нилу лучше, чем Жан. Когда Жан поднимает бровь, все еще ожидая ответа, Эндрю понимает, что должен сказать "да". Потому что Жан до сих пор помнит, что только сказанное “да" — это "да" с Эндрю. Именно он научил Эндрю, что молчание — это не ответ, а Эндрю еще не ответил на его вопрос. Жан-блять-Моро. — Вы можете устроить с ним сессию, — вздыхает Эндрю. Чего он не говорит, так это того, что он надеется, что ему будет больно, когда он увидит Нила с кем-то другим, как он надеется, что это сломает что-то внутри него, потому что он этого заслуживает. За последние несколько месяцев он слишком привязался к Нилу и хочет доказать самому себе, насколько ужасна идея самого существования рядом Нила Джостена. Если знание о сессии Нила с Жаном и Джемери, сделает ему больно, то Эндрю с радостью примет эту боль. Это только напомнит ему, почему опасно снова открываться кому-то. Жан продолжает хмуро смотреть на Эндрю, как будто сомневается в его здравомыслии или пытается понять степень его неуверенности. Но больше он ничего не говорит, и Эндрю считает это победой. Даже если ему кажется, что он проиграл.