addicted to the quiet type

У Эндрю есть четыре типа ночных кошмаров. Первый тип — обычные кошмары. Не то чтобы они были нормальными, потому что они больше похожи на ночные кошмары, которые заставляют его задыхаться, и иногда он ложится спать так поздно, как только это возможно, пока его глаза не начинают слипаться, просто чтобы избежать их, когда становится действительно плохо, — но их содержание достаточно обыденное. Просто куча старых страхов, пузырящихся на поверхности. Руки на шее — это обычное дело. Или смотреть, как Аарон исчезает в аэропорту Чарльстона, ни разу не оглянувшись. Иногда это Ники, весь в крови. В других случаях это просто чувство падения, бесконечного погружения, после которого Эндрю просыпается весь в поту, истощенный и измученный. А еще есть кошмары Леди Макбет, как любит их называть Эндрю. Би называет это "ГТР*", или "ПТСР*", или "БДР*", или любой из полдюжины других аббревиатур, Эндрю не утруждает себя изучением их названий. Но это кошмары, которые случаются, когда он бодрствует. Когда реальность начинает выгибаться странными способами, которые, как он знает, не реальны, но все равно приводят его в ужас. Он смотрит на свои руки и видит, что они в крови. Или Ну, он знает, что они не покрыты кровью — он не галлюцинирует, он на самом деле ничего не видит, и логически знает, что там ничего нет — но воображает это. Что, если они были покрыты кровью? А что, если он все же не так все контролирует, как думает? Что, если он ошибется? Что, если он снова сломается любым из сотен способов, которыми он сломался в прошлом: яростно набрасываясь на себя, на свою семью, на незнакомцев, на любого, кто просто оказался не в том месте и не в то время. И не похоже, что этот кошмар Леди Макбет так уж далек от реальности; он знает, как это выглядит, когда он весь в крови. Чужой. Или его собственной. Это не имеет значения. Все это слишком знакомо. Так что, может быть, неправильно называть эти кошмары кошмарами, поскольку, на самом деле — это слияние прошлого и настоящего, памяти и реальности, которое его глупый мозг повторяет и повторяет. Может быть, это действительно посттравматическое расстройство. Неважно. Дело не в этом; Би может называть это как угодно. Эндрю просто хочет, чтобы это прекратилось. Третий вид — это кошмары, которые ощущаются, как сны наяву. Они начинаются с того, что Эндрю просыпается в постели рядом с Нилом, солнечный свет греет и лениво скользит по его коже. Размытые тени задерживаются под рукой Эндрю, когда он тянется через одеяло, чтобы проследить шрамы на лице Нила. В этих кошмарах его сердце не колотится в груди, когда Нил пальцами скользит по щеке Эндрю, зеркаля этот мягкий жест. Где он не чувствует ничего, кроме тихого удовлетворения. Если бы он был любым другим человеком, эти сны были бы его любимыми. Эти сны должны быть его любимыми. Вовсе не кошмары. Но когда он просыпается после таких снов, ему хочется ударить что-нибудь. Сломать что-нибудь. Самого себя, например. Это просто должно быть достаточно больно, чтобы отвлечь его от всего, чего он не может иметь. Именно поэтому эти сны — кошмары: у него никогда не будет такого блаженного, безмятежного покоя, когда он проснется. У него никогда ни с кем не будет таких отношений. Не с Нилом, это точно. (Этот мудак, вероятно, даже не сможет держать свой рот закрытым достаточно долго, чтобы так лениво валяться с утра). Невозможные кошмары, вот как он их называет. Болезненные от тяжести событий, которые никогда с ним не произойдут, пока он бодрствует, но которые разыгрываются в его голове, пока он спит. Когда он был помоложе, это были кошмары о счастливых родителях вместо Нила и качелях на заднем дворе вместо кровати. Забавно, как все меняется и как часто многое остается прежним. Но это только три типа кошмаров: плохие, ужасные и уродливые. Есть еще четвертый вид. — Прошлой ночью мне приснилось, что я снова в Калифорнии, — говорит Эндрю Би, как только устраивается в ее кабинете. Они не в первый раз говорят о его кошмарах, но впервые за долгое время у него был именно этот. “Дом Бейкерсфилдов”. Он говорит это так, словно она жила там с ним, словно помнит, каким был дом Бейкерсфилдов, хотя Би ни разу в жизни не покидала проклятый штат Южная Каролина. Они столько говорили о Бейкерсфилдах за эти годы, что Би, наверное, могла бы нарисовать это чертово место по памяти: синие ставни, зеленая лужайка, коричневая собака. Американская мечта. Ее реакция предсказуема. — Ты давно не говорил о Бейкерсфилдах. Как ты думаешь, почему это всплыло именно сейчас? Эндрю не сразу находит ответ, но именно поэтому он платит ей: чтобы она задавала ему вопросы, которых он предпочел бы избежать. В бейкерсфилдском кошмаре всегда тысяча гребаных градусов, и его спина так пропитана потом, что рубашка прилипает к коже. Вдалеке гудит кондиционер, пока он сидит на крыльце, наблюдая за проплывающими над ним облаками, а сигарета, нетронутая, догорает до фильтра в его руке. — Нил, — говорит ей Эндрю. Это односложный ответ, за который Би обычно его упрекает, но это единственное слово, которое разом объясняет все причины, по которым ему сейчас снится дом Бейкерсфилдов. — Н-и-л, — произносит Би, записывая имя Нила в свой блокнот. — Мы не говорили о нем с ... ну, с прошлой недели. — Очень смешно, — невозмутимо отвечает Эндрю, но она единственная, кому такая шутка сойдет с рук. Психотерапевтическая шутка. Когда Аарон попробовал это сделать, Эндрю оставил его на АЗС в Шарлоттсвилле и был уже на полпути к кампусу, когда Ники заставил Эндрю выслушать извинения Аарона по громкой связи и вернуться, чтобы забрать его. — Я говорю серьезно. Это его вина. — Он виноват, что тебе приснился этот сон? — спрашивает Би. Сначала Эндрю ничего не говорит. Конечно, Нил не виноват, что у Эндрю не все в порядке с головой и ему все время снятся кошмары. Но приятно винить в чем-то Нила после его публичной сессии в Эденс на прошлой неделе — сессии, которая должна была заставить Нила забыть об Эндрю. Это должно было вызвать у Нила отвращение и показать ему, каким бессердечным может быть Эндрю как Верхний. Но Эндрю должен был отдать должное Нилу за то, что он ни в малейшей степени не испугался. Нет, все было наоборот; Нил напился и почти прокричал признание в своих чувствах к Эндрю в переполненном БДСМ-клубе. У парня есть яйца, Эндрю готов признать. Он до сих пор не совсем понимает, как этот план провалился, поскольку кто-то настолько обидчивый и восприимчивый, как Нил, наверняка должен был найти что-то предосудительное в сцене группового секса. — Я пытался сказать ему, что он заслуживает лучшего, — говорит Эндрю. Что более или менее соответствует истине. Может, и меньше, если подумать, но сейчас он не хочет думать. Особенно о том, почему он подошел к Нилу сразу после сессии или о самой болезненной вещи, которую он услышал от Нила, прежде чем тот понял, что Эндрю стоит позади него: “Я сказал, что он не заинтересован. Конец истории”. Особенно ему не хочется думать о том, что это значит. Би не подсказывает ему в тишине. Она привыкла к паузам между мыслями, предложениями и идеями, когда Эндрю перебирает весь шум в своем мозгу. В конце концов, он делает вывод, к которому он пытался прийти. — Нил сказал, что я никогда не заслужу его и что он не заслуживает меня, и никто, блять, никого не заслуживает, потому что мы все дерьмовые люди, — Эндрю определенно перефразирует, но это сейчас не так важно, как выплеснуть яд, который бродил в его голове после того разговора. — Он сказал, что я пытаюсь заслужить право позволить кому-то заботиться обо мне, что, по его словам, невозможно. Эндрю не хочет повторять последнюю фразу, которую прокричал ему Нил, уже пятясь назад в толпу, и не в силах встретиться с Эндрю взглядом: “Но это не значит, что у нас ничего не получится”. Это ошеломило Эндрю и заставило его замолчать. Он знает, что если бы он сказал Би что-нибудь из этого, она немедленно согласилась бы с глупым Нилом и его глупыми идеалистическими убеждениями. — Ты говоришь это с большим презрением, — замечает Би. — Потому что он ошибается, — он ценит тот факт, что Би не подвергает сомнению его рассказ о событиях, он даже думает, что она должна знать, что эти слова принадлежат Эндрю. — Насчет чего? “По всем статьям”, — хочет сказать Эндрю. Потому что Эндрю не заслуживает Нила, а Нил заслуживает лучшего. И весь этот Эндрю-имеющий-право-на-заботу? Нил ошибался. Эндрю не нужно заслуживать, чтобы Нил заботился о нем. Если Нил хочет выслушать проблемы Эндрю и подставить плечо, чтобы поплакать, и так далее, то Эндрю не будет его останавливать. Если Нил хочет тратить свое время и энергию на заботу об Эндрю, это его собственная чертова вина. Не то чтобы Эндрю велел Ники перестать заботиться о нем — видит Бог, он никогда не прислушается к этому совету. Потому что речь никогда не шла о том, чтобы заслужить право на заботу о нем. Дело в том, что Эндрю больше ни о ком не заботится. Ни о чем. И пока это правда, между ним и Нилом ничего не может быть. — Я ни о ком не забочусь. Мне все равно, — говорит Эндрю. — Вот этого он и не понимает. — Ни о ком? — повторяет Би, постукивая ручкой в ожидании, чтобы Эндрю уточнил. С годами у них это хорошо получается: Эндрю намекает на проблему, а Би вытаскивает именно то слово, которое имеет наибольшее значение. — А как насчет Ники и Аарона? — Да, а что насчет них? — спрашивает Эндрю голосом плаксивого мальчишки. Звучит, как Нил. — Ники в Нью-Йорке, или в Германии, или еще Бог знает где, и звонит мне только тогда, когда пьян, или зол, или подавлен — так что, по крайней мере, раз в неделю, — потому что семья Эрика блядски идеальна, и он понимает, что у него никого нет. Нет, хуже, чем никого: у него есть я и Аарон. А Аарон — Боже, он ни разу не вернулся после окончания школы. До хрена он хорошо заботится. — Ты хочешь сказать, что ты о них не заботился? Или что они не должны заботиться о тебе? — спрашивает Би. Ни то, ни другое, хочет сказать Эндрю. Большую часть времени он хочет забыть о существовании Аарона и Ники. В большинстве случаев этого достаточно, чтобы выжить. Но сегодня это не так. Он не может притворяться, что забота о них не имела цены, которую он вынужден платить, в то время как они двигаются дальше — к чему-то лучшему и большему. Он не может притворяться, что частью этой цены не является врожденное недоверие к любому, кто пытается приблизиться к нему. Он ненавидит их за то, что они все так запутали. Он ненавидит, что их уход оставил шрамы. Он ненавидит то, что единственное, что он чувствует к ним, — это ненависть. Он ненавидит то, что никогда не сможет по-настоящему ненавидеть их. Он ненавидит, что эти два противоречия невозможно удержать в одной руке, и все же именно это он сейчас и делает. — Они оставили меня, — говорит Эндрю, делая паузу между каждым словом, которое грозит застрять у него в горле. Ему не нужно говорить, насколько их уход причинил ему боль, не тогда, когда Би сама была свидетелем последствий. — После всего, что я сделал, они ушли. — После того, как ты сохранил их в безопасности ценой собственного благополучия, — говорит Би. — Но мы уже говорили об этом — для этого и существуют границы. Таким образом, мы можем заботиться о других людях, не давая большего, чем ты можешь. Границы, проклятие его существования. Конечно, в ее устах это звучит так просто, как будто он мог сказать Нилу: "Нет, я бы ни за что не бросился под движущийся автобус, чтобы спасти тебя". Проблема не в том, что Эндрю не понимает границ, потому что хороший Дом всегда понимает. Проблема в том, что после ухода Аарона Эндрю поставил себе одну границу: он сказал себе, что перестанет заботиться. Это было единственное обещание, которое он дал себе и которое мог сдержать. И это делает его еще большим идиотом, чем Нил, потому что теперь он в безопасности, но какой ценой? Как он может стереть единственную границу, которая сохранила его в безопасности? Но Би не дает ему зациклиться на этих мыслях. — Что если твое благополучие и безопасность кого-то другого не являются взаимоисключающими? — спрашивает она, как будто уже чувствует, насколько невероятно это звучит. Эндрю чувствует тошноту, забегая на несколько шагов вперед и представляя себе будущее, в котором он не способен сказать "нет". — Ну и что, это моя вина, что ... это просто ... — он не может сформулировать слова, он уже теряет ментальную опору, пытаясь понять, что, черт возьми, Би имеет в виду. Жизнь без границ означает отказ от с трудом завоеванного контроля, который он с таким трудом удерживал. Это не очень хороший знак, что это только середина сеанса, а Эндрю уже идет ко дну. — Я имею в виду, — мягко говорит Би после долгого молчания, — что в прошлом у тебя было очень мало инструментов в распоряжении, а теперь у тебя больше поддержки и навыков, и это может изменить результат взаимодействия с Нилом. Мне интересно, может быть, твои нынешние отговорки вызваны не тем, что тебе все равно, а тем, что ты уже достаточно сильно переживаешь о Ниле. Мне интересно, неужели ты уже настолько заботишься о нем, что решил, что твои чувства менее важны, чем его безопасность. Как будто ты обосновал свой текущий выбор на прошлом опыте, а не на фактах из настоящего. Но в этом она ошибается, потому что она не живет с чудовищами в его голове. Она всегда видит в людях лучшее, потому что видит только то, что лежит на поверхности. Она не знает, каково это — жить в страхе перед тем, что творится у тебя в голове. — Я сделаю ему больно, — говорит Эндрю. — Если он будет моим сабом, я сделаю ему больно. Или он сделает мне больно. Потому что я не могу контролировать себя рядом с ним. Это просто факт. — Ты думаешь, что он ставит под угрозу твой самоконтроль, — замечает она, и, должно быть, его выдают побелевшие костяшки пальцев, сжимающие диван, или то, как его лицо застыло в маске защитного гнева, потому что она попала в точку. — Потому что он заставляет тебя чувствовать. И тебе нужно себя контролировать, потому что ты считаешь себя опасным. И вот Би, как всегда беспощадная, делает контрольный выстрел. Конечно, это потому, что Нил заставляет его чувствовать. Конечно, Эндрю опасен. Конечно, Эндрю боится открыться, потому что тогда Нил просто уйдет. Это то, что сделали все остальные. И это определение безумия: делать одно и то же снова и снова и ожидать чего-то другого. Эндрю не сумасшедший. Он точно знает, что произойдет. Как только он начнет проявлять заботу и волноваться о нем, Нил покинет его. — Ты не понимаешь, — говорит Эндрю. — Ты не можешь устраивать сессии, если переживаешь, что твой партнер не станет использовать стоп-слово, чтобы тебе угодить. Он не уверен, говорит ли он сейчас о себе или о Ниле, но это не имеет значения, и в этом вся проблема. Эндрю готов на все ради Нила, и у него такое чувство, что Нил настолько отчаялся стать его сабом, что он тоже забыл бы о границах согласия. Он в равной степени напуган и очарован идеей, что Нил может дать ему все, что он попросит, и его пугает, что он может брать, брать и брать, пока не останется ничего, что мог бы дать Нил. Нил определенно из тех сабов, кто готов пожертвовать собственным комфортом ради удовольствия своего Дома, точно так же, как Эндрю пожертвовал бы своим счастьем ради безопасности других. Для этого есть слово: токсичность. — Ты знаешь, я не Доминант, — говорит Би, как будто это нуждается в пояснении. — Но мне кажется, что это не совсем так. То, как ты говорил о своем друге Жане в прошлом ... он, кажется, не ставит под угрозу свою искренность как партнера, заботясь о Джереми или сосредотачиваясь на удовольствии Джереми во время сессии. На самом деле, из того, что ты сказал, я думаю, что способность Жана так сильно заботиться о Джереми делает его высококвалифицированным Доминантом. Она делает паузу, и у Эндрю нет на это ответа. Не его дело, что это значит, когда Джереми шепчет je t'aime на ухо Жану, когда они думают, что никто не смотрит. Это не его дело, как Жан может называть своего саба шлюхой или грубо его трахать, а потом гладить его по щеке и называть mon précieux. Не его дело, как они это делают. Не похоже, что они живут во вселенной, в которой Нил говорит: “Я хочу тебя”, а Эндрю сжимает пальцы в волосах Нила и говорит: "Мой". Не то чтобы он думал о том, чтобы провести пальцами по волосам Нила или прошептать ему милости на ухо, как похотливый подросток. Честно говоря, Эндрю не знает, откуда взялась эта мысль. Он просто прекрасно держал своих нижних на достаточном расстоянии в течение такого долгого времени — никогда не устраивал сессий с одним и тем же сабом дольше, чему пару недель или месяц. Он также не нуждается в мучительном вопросе, стоит ли это того? Он никогда не испытывал такого желания защитить саба, как с Нилом, и не знает, как объединить свой инстинкт защитить с инстинктом сделать больно. Что, если он только думает, что Нил — это его ответ, а оказывается, что Нил только делает его все более и более несчастным? Что, если это сводит его с ума — желание причинить боль и помочь Нилу в равной мере? А что, если он не сможет? Это сделало бы Эндрю таким же плохим, как Ники и Аарон, убегающим в погоне за собственным удовлетворением и не оставляющим после себя ничего, кроме эгоистичного самозабвения. В первый раз он задается вопросом, сделает ли Нил его счастливым, и тут же чувствует себя ребенком, которого забавляет эта мысль. Счастье — это всего лишь слово с определением, которого Эндрю не ощущал уже много лет, — пуля с полым наконечником в горле, — и оно всегда попадает в цель в форме вопроса: “Ты счастлив?” (Би не спрашивает, но Джереми спрашивает. Жан спрашивает. Роланд спрашивает. Ники спрашивает. Аарон — нет, но это только потому, что они почти не разговаривают. Эндрю не думает, что Нил спросит). Он слишком долго молчит, и Би прерывает его мысли. — Это может показаться немного несвязанным, но все эти разговоры о Ниле заставили меня вспомнить кое-что из того, что ты мне недавно рассказывал. О семье, в которую тебя поместили после Бейкерсфилдов. Особенно после того, как ты упомянул Бейкерсфилдов. Эндрю неохотно слушает, как Би возвращается к каким-то плохим воспоминаниям, которые она пытается связать с нынешней ситуацией. — Ты рассказывал, что твоя приемная мама купила тебе новый рюкзак в пятом классе — первая новая вещь, которая была полностью твоей за многие годы. И когда ты пошел в первый день в новую школу, ты увидел мальчика в автобусе, который каждый день носил потрепанную тетрадь. Она постукивает ручкой по блокноту, подчеркивая каждое слово: — В руках. Без рюкзака. — У него его не было, — говорит Эндрю. Ему не нужно, чтобы она проводила его через это воспоминание, но он готов потакать ее попыткам создать повествование из его прошлого, вплетая смысл в самые болезненные из них. По крайней мере, это отвлечение от сокрушительного веса того, что давит на него из-за Нила, и ему нужно время, чтобы вздохнуть без разочарования, ползущего вверх по пищеводу. — Нет, не было. Но ты не был его родителем. Ты не был его учительницей, социальным работником или школьной медсестрой. Это не было твоей работой, как ребенка, убедиться, что у этого мальчика был рюкзак. Но ты отдал ему свой. Почему? Блять, почему, Би? Разве это не вопрос на миллион долларов? — Потому что он заслуживал лучшего, — машинально отвечает Эндрю. — Как и многие другие, — нейтрально говорит Би. — Это не значит, что ты несешь за них ответственность. — Никто больше не помогал ему, — говорит Эндрю, теряя терпение. — Это было нечестно. — Многие вещи несправедливы, — говорит Би. — Мы уже говорили о черно-белом мышлении. Правильно и неправильно. Для тебя было неправильно отдавать рюкзак. Почему? — И если бы ты мог помочь такому ребенку, как ты, — продолжает она, — одному ребенку, которому было хуже, чем тебе, это сделало бы все твои жертвы, всю твою боль стоящими. Верно? Затем Би выжидает, позволяя ему утонуть в этой мысли. Эндрю больше не хочет думать ни о дурацком рюкзаке, ни о глупом мальчишке, которому он его подарил. Он хочет снова думать о Ниле. Но он уже не может остановить ход мыслей, который задала Би. Он помнит тот день. Все из-за нее — эйдетическая память. Дар, проклятие, что угодно. Это был рюкзак с Невероятным Халком. Не то чтобы он знал, кем был этот Невероятный Халк в то время, но он был зеленым. И этот дурацкий список "Познакомься со своим приемным ребенком", который переходил в каждый новый дом, говорил, что его любимый цвет — зеленый, потому что он отказался участвовать в его заполнении, и социальный работник только выдал несколько ответов от его имени. А потом Макнелли купили ему этот рюкзак, потому что какой ребенок не любит Невероятного Халка? Они были из тех опекунов, которые говорят себе (разумеется, постфактум), что они хотели как лучше. Миссис Макнелли уставилась на него с вымученной улыбкой, протягивая этот дурацкий рюкзак, отчаянно нуждаясь в одобрении. Этого не должно было случиться, потому что Эндрю никогда не должен был заставлять их чувствовать себя лучше, но все же это случилось: проход №8 в WalMart в округе Керн, и Эндрю навсегда сохранит этот образ миссис Макнелли, улыбающейся и держащей этот дурацкий зеленый рюкзак, укоренившийся в его сознании. Он помнит, сколько он стоил: 9,99 долларов плюс налог. Это даже не был один из тех первоклассных рюкзаков от Jansport или что там еще, черт возьми, есть у богатых детей. Эндрю не стал никому говорить, что зеленый на самом деле не его любимый цвет, что он никогда не слышал о Невероятном Халке. — Я никогда не хотел этот дурацкий рюкзак, — говорит Эндрю после очень долгой паузы. — Я ненавидел его. Я ненавидел Макнелли за то, что они купили его для меня. Я ненавидел их за то, что они улыбались мне, как будто делали мне одолжение, покупая такое базовое дерьмо, как гребаный рюкзак. Я ненавидел то, что они думали, будто это исправит меня, и я избавился от него. Это никогда не касалось другого ребенка. — А чего это касалось? — спрашивает Би. — Потому что, когда ты впервые рассказал мне эту историю, ты сказал, что она как раз о помощи тому мальчику. — Это был последний раз, когда я думал, что мои приемные родители будут другими, — говорит Эндрю, и это не самая печальная вещь, которую он признал за долгое время. — Это было похоже на любое другое неудачное помещение меня в семью. Это никогда не касалось других детей. Речь шла о том, чтобы разозлить семью, частью которой я никогда не стану. Я хотел причинить им боль, но не знал, как это сделать, кроме как избавиться от дурацкого рюкзака, которым они были так одержимы. Би что-то записывает и закрывает блокнот. Он видит осуждение, написанное на ее лице; это выражение, к которому он привык. Короткое выражение: "Не продавай себя", которое она приберегает для тех случаев, когда думает, что он особенно безжалостен к восприятию себя в молодости. — Мне кажется, ты не совсем честен с самим собой, — говорит она. — Мы вернулись на территорию бинарного мышления. Действия не имеют одной причины. Может быть несколько причин, которые заставили тебя так отреагировать. Может быть, ты хотел навредить Макнелли и хотел помочь мальчику. И то и другое может существовать одновременно. Одно не делает другое недействительным. Именно в этот момент он наперед точно знает, что она собирается сказать. — Как с Нилом, — говорит Би. — Может быть, тебе позволено хотеть причинить ему боль и в то же время заботиться о нем. За эти годы они обсудили много тем, связанных с сексом. Они обсуждали неспособность Эндрю выпустить пар с партнером через более мягкие формы близости. Они обсуждали, что происходит в Эденс и как Эндрю себя чувствует. Они обсуждали его сабов, его связи и предпочтения. Они разобрали все его прошлые травмы, пока не осталось камня на камне. Но Нил. Вопрос вылетает из его рта прежде, чем он может его цензурировать, в основном потому, что он вертелся у него на уме с тех пор, как он говорил с Нилом на Хэллоуин, и ему нужен кто-то еще, чтобы сказать, что он не сошел с ума. — А что, если это я? Би ждет, на этот раз не подсказывая ему, позволяя высказать свои сомнения. — А что, если это я неопытен? — Он делает паузу, повисает долгая тишина, которая кажется непреодолимой. — Я не знаю, как быть чувствительным, уязвимым с ним. Наступает еще одна пауза, которую наконец-то заполняет Би. — Но ты думаешь, он этого заслуживает? Или ты знаешь? Эндрю морщится, ненавидя себя за то, что сейчас использует слова Би. — А почему не все сразу? Она тут же улыбается. — Именно это я и хочу услышать. Эндрю пожимает плечами. Это глупо, что он взрослый человек с полной занятостью, который платит налоги и знает, что такое пенсионный план, но он не может говорить о своих чувствах, не краснея снова, как идиот. — У нас осталось всего несколько минут, — говорит Би. — И я помню, что ты начал этот сеанс с бейкерсфилдского сна. — Бейкерсфилдского кошмара. — Прости. Я забыла, — говорит она. “Бейкерсфилдский кошмар”. Она не забыла. Она никогда не забывает. (Это единственная ложь, которую он позволяет ей). Потому что это четвертый вид кошмара: Бейкерсфилдский кошмар. Он отрицательно качает головой. — Значит, не сегодня? — спрашивает Би, но это скорее разочарованный вывод, чем вопрос. Она все еще пытается придать своему голосу вопросительный оттенок, Эндрю ценит попытку — как будто есть шанс, что он передумает. На мгновение он закрывает глаза и снова оказывается у Бейкерсфилдов. Где-то за его плечом скрывается гора. Он находится в низине долины в той части штата, которая по большей части пустынна, где ветер не достигает его, а температура доходит до ста пятнадцати градусов по Фаренгейту еще до десяти часов утра. Он задыхается в такой сухой жаре, какой никогда не бывает в Южной Каролине, и это кажется самым близким ощущением дома, которое он когда-либо знал. Он открывает глаза и снова оказывается в кабинете Би, холодном, сером и наполненном тенями, которые делают ноябрь таким унылым. — Может быть, на следующей неделе, — говорит Эндрю. Если повезет, пройдут месяцы, прежде чем он проснется со вкусом лета на языке, но его ответ будет все тем же: это кошмар, а не сон. ------ Как оказалось, Эндрю ошибался. Нет четырех типов кошмаров. Их пять, и от этого он не может проснуться. Вот как это начинается: после терапии с Би Эндрю уходит на работу до конца дня. Он получает сообщение от Жана: “скоро кончишь**? приходи вечером”. Для любого, кто не знает Жана, это, вероятно, звучит сексуально. Но Эндрю знает Жана (слишком хорошо). Джереми только несколько месяцев назад заставил Жана перейти на настоящий телефон, поэтому он все еще плохо печатает большинство сообщений. В том числе и “кончить”, видимо, потому что печатать слишком сложно, и Жан ненавидит английский язык с такой страстью, что искажает его как можно чаще. Хорошо, что никто больше не читает сообщения Эндрю. И так как он еще не ожидает, что его день превратится в кошмар, он шлет ответ: “Будет алкоголь?” Это вопрос двойного назначения. Если алкоголь будет, это означает, что нет никакого риска, что Джереми и Жан выгонят его пораньше, чтобы они могли устроить сессию. Жан строго придерживается правила трезвости во время сессий, и нет ни малейшего шанса, что он поднимет руку на Джереми, если кто-то из них пьян. Вторая (очевидная) причина, по которой он спрашивает про выпивку, заключается в том, что он искренне хочет знать, может ли он напиться сегодня вечером в уединении дома у Жана. Было бы неплохо сменить темп, тем более что в последнее время он не чувствует себя расслабленным, выпивая в Эденс. Каждый раз, когда Роланд или Жан предлагают ему что-нибудь выпить — вспыхивают огни, гремит музыка, пот стекает по его спине, рубашка неприятно прилипает к коже, — он чувствует, как они встряхивают волшебный шар в его голове и шепчут: "Будет ли у Эндрю сессия с Нилом сегодня вечером?” Ответ всегда разочаровывает, потому что Эндрю — упрямый, дешевый ублюдок, который принимает любую бесплатную выпивку. “Да”, — отвечает Жан. “Роланд кончит тож. 9 вечера, у меня”. Не то чтобы Эндрю был специалистом по английскому или что-то в этом роде, но даже он признает, что у “кончить” и “закончить” почти одинаковый набор букв, поэтому он склонен думать, что речь идет не столько о неумении печатать, сколько об осквернении английского языка. Но в остальном ответ Жана типичен. Вполне нормально, что Эндрю не раздумывает долго, прежде чем согласиться присоединиться к ним. Когда через несколько часов он приходит к Жану, все достаточно привычно. Роланд смешивает гигантскую порцию чего-то сильно алкогольного, на вкус невероятно похожего на солнечный свет и лаванду, в чем Эндрю никогда бы не признался. Не то чтобы ему нужно было что-то говорить, но Жан приподнимает бровь, когда Эндрю наливает себе пятый бокал, и Роланд принимает это за знак, чтобы вмешаться. — Тебе нужно притормозить, — говорит Роланд, забирая кувшин из рук Эндрю и указывая прямо на него. — И тебе нужна еда. Эндрю не виноват, что Роланд — заботливая курица-наседка, которая точно знает, когда Эндрю слишком много выпил. Они были друзьями в течение шести лет не просто так. — Я только устроился, — жалуется Джереми со своего места на коленях Жана, рассеянно поглаживая его волосы (не то чтобы Жан возражал). — Давайте просто посмотрим фильм или что-нибудь в этом роде и отключимся. — Taco Bell, — объявляет Жан, как будто эта фраза имеет законченный смысл. По-видимому, так оно и есть. И это вызывает разногласия, в основном потому, что Джереми страстно ненавидит Taco Bell. Но Эндрю в настроении антагониста после долгого дня, и он действительно любит Taco Bell, поэтому он готов быть милым хотя бы в этот раз. — Я поведу, — тут же предлагает он. Помогает и то, что в последнее время он больше всего на свете любит бесить Джереми Нокса. Ему приходится смотреть, как Джереми танцует с Нилом, кладет руки на его плечи, сидит у него на коленях, пьет с Нилом. Особенно учитывая, что Нил, похоже, наслаждается этой хуетой, — такая легкая физическая привязанность не свойственна Эндрю и не кажется ему чем-то естественным, и каждый раз, когда он видит, как Джереми делает это так непринужденно, он злится, зная, что никогда не сможет так же. Не то чтобы он хотел быть похожим на Джереми Нокса, но Эндрю пьян, и он всегда завидует самым странным вещам. В начальной школе это были дети с праздничными тортами с этими свечами — например, большой восковой свечой в форме гигантской "9", воткнутой в середину отвратительного торта. Было бы разумнее завидовать тому, что для этих детей устраивают вечеринки в честь дней рождения, но он знал, что его приемные родители никогда не оплатят вечеринку в его честь. Лучше было нацелиться на что-то более разумное, например, на свечу за 2 доллара. Вот, что он чувствует сейчас. Он просто ребенок, пытающийся получить свечу за 2 доллара вместо всей этой чертовой вечеринки. Он вынужден смотреть, как Джереми и Жан играют в семью, прекрасно зная, что у него никогда не будет этой “идеальный-белый-забор-у-дома” мечты. Не то чтобы он этого хотел. Ему нужна только свеча — Нил. Или... что угодно. Может быть, он смешивает метафоры. На самом деле, теперь, когда он думает об этом, его метафоры просто неверны. Нил вовсе не свеча. Он — чертов пятиярусный свадебный торт, в который Эндрю хочет уткнуться лицом. Блять, он хочет торт прямо сейчас. Что бы ни приготовил Роланд, это мощно, потому что Эндрю уже давно не чувствовал себя таким разъебанным. Он ползет к входной двери, прежде чем слишком увлекается мыслями о том, что бы он сделал с Нилом и тортом в запертой комнате. Он раздраженно звенит ключами в ответ своим друзьям. — Последний поедет в багажнике, — говорит он. Он не ждет, пока кто-нибудь последует за ним, пользуясь прохладой ноябрьской ночи и закуривая сигарету, пока Джереми ворчит внутри. Он делает длинную затяжку, ожидая, что что-то щелкнет в его голове. Что-то о Ниле, или о свечах, или о дне рождения ... он не может точно определить, за чем гонится, но сейчас он что-то забывает. Это странное чувство, которое он испытывает, только когда пьян. На самом деле, он ничего не забывает, но ему гораздо труднее сосредоточиться на том, что он пытается вспомнить. Это облегчает наблюдение за его мыслями. — Ты не поведешь машину в таком состоянии, — говорит Роланд, присоединяясь к нему на ступеньке. — Черта с два, — говорит Эндрю, прижимая ключи к груди. Через секунду он хмурится от своих слов. — Я, блять, не поведу? Он не знает, как должна звучать эта фраза, и ого, он уже давно так не напивался. Хорошо, что Роланд рядом и ловит ключи, когда они выскальзывают у него из рук. Нет. Плохой Роланд. Ему не разрешается водить Маз. Это машина Эндрю. — Подожди, — говорит Эндрю, протягивая руку, чтобы забрать ключи. В конце концов он теряет сигарету и спотыкается, его равновесие нарушается, когда передняя ступенька появляется из ниоткуда, чтобы напасть на него. Прежде чем Эндрю успевает упасть, Джереми хватает его за руку и осторожно помогает спуститься, пока они не оказываются на более горизонтальной поверхности. — Это совсем рядом, — ноет Эндрю, не обращаясь ни к кому конкретно. — Нам нужно проехать всего пару секунд. — Не получится, — отвечает Роланд, как всегда ответственный бармен. — Я не позволю тебе убить нас об дерево только потому, что ты хотел получить ублюдочную версию чалупы в ... — он щурится на телефон в темноте, проверяя время, — в полночь. — Он прав, — говорит Джереми Эндрю, икнув. — В Taco Bell чалупы — дерьмо. Они всегда тепловатые и сырые, а салат какой-то увядший и грустный. Как только они будут свежими... — Мы знаем, детка, — говорит Жан, появляясь из ниоткуда и вызывая у Эндрю легкий сердечный приступ. — Но Калифорния находится в 2500 милях отсюда, и твоя мама больше не будет привозить тебе еду. Или ты забыл о коробке с тараканами прошлым летом? — Я просто говорю, что там они не настоящие, — бормочет Джереми. — Как и McDonald's, — говорит Жан, — но ты же не видишь, чтобы я жаловался на фастфуд, когда уже полночь и мы все пьяны. — У тебя должен быть вкус получше, — бормочет Джереми, закатывая глаза. — Ты француз. Франция — это что-то вроде модного капитолия еды в мире. — Это не единственное, чем славятся французы, — говорит Жан, подходя достаточно близко к своему сабу, чтобы провести пальцами по обнаженному предплечью Джереми. Это был бы невинный жест в любом другом контексте, но Жан может сделать что угодно сексуальным, если постарается. На самом деле, ему вообще не нужно пытаться. С учетом алкоголя он превращается в блядскую сексуальную опасность для общества. Джереми краснеет и бормочет что-то себе под нос, Эндрю думает, может быть, по-французски, может быть, по-испански, но он слишком пьян, чтобы понять разницу прямо сейчас, и никто не переводит для него, поэтому он позволяет словам размываться в его сознании. Жан стреляет в ответ что-то по-французски (или по-испански? Неужели этот французский ублюдок говорит на всех языках?), это звучит слишком эротично, учитывая, что Эндрю определенно слышит, как Taco Bell скользит где-то посередине фразы, в то время как Жан проводит пальцами по подолу рубашки Джереми. — Мы пойдем пешком! — объявляет Джереми, как только Жан заканчивает говорить, его голос звучит слишком громко для тихой улицы. — Taco Bell звучит великолепно. Роланд закатывает глаза. — Ты уверен? Это по меньшей мере в миле отсюда. Мы могли бы избежать этого хаоса, просто заказав еду. — Ты здоров и молод. Одна миля тебя не убьет. — Джереми проносится мимо, уже следуя за Жаном через лужайку к обетованной земле дрянных углеводов 24/7. Он скучающе машет рукой в сторону Роланда. — Может быть, мы купим тебе что-нибудь из этой слякоти, чтобы загладить свою вину. Эндрю следует за Джереми и Жаном только потому, что Роланд находится в его топе мудаков прямо сейчас: 1) он забрал у него алкоголь, 2) забрал ключи от машины и 3) вообще обломал весь кайф. Он просто хочет поесть, чтобы его голова перестала так сильно кружиться. Он не ел с тех пор, как встретился с Би, и пить на пустой желудок было не самой лучшей его идеей. Неважно. Не то чтобы это можно было легко исправить. Плюс того, что он так пьян, — ему не нужно думать ни о чем неприятном, благодаря волшебным коктейлям Роланда. Парень действительно должен открыть бар или что-то в этом роде. Забавная мысль, ведь Роланд уже работает в баре, не так ли? Он настоящий профессионал. Ну типа, прям профи. Его напитки настолько хороши, что Эндрю едва ощущал вкус алкоголя во всем, что готовил Роланд. Истинное свидетельство его барменского таланта. Обычно он беспокоится перед тем, как пить неизвестный напиток, не зная точно, что в нем, но он с друзьями, которые не будут делать ничего странного. Вот только кого Эндрю обманывает? Конечно, его друзья всегда делают что-то странное. Возьмем, к примеру, прямо сейчас. Они просто остановились и уставились на него так, будто у него выросли две головы. Они странные. Это чертовски странно. — Что? — рычит Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал угрожающе. Долгое мгновение никто не двигается, но затем лицо Джереми расплывается в широкой улыбке, и Роланд выглядит так, будто собирается кого-то обнять, а Жан выглядит совершенно неподобающе для француза, который только что использовал свою сексуальную привлекательность, чтобы убедить своего парня пойти с ним в Taco Bell в полночь. (Эндрю, по крайней мере, может восхищаться бессмертной преданностью Жана фастфуду, хотя сейчас не самое подходящее время для подобных наблюдений). Когда никто ничего не объясняет, Джереми наконец говорит: — Ты хихикнул. Всего секунду назад. Эндрю даже не затрудняет себя ответом. Он не хихикал — он не хихикает. Он проталкивается мимо всех них, продолжая двигаться к заведению, которое, как он надеется, и есть Taco Bell, не утруждая себя комментариями о тех нескольких секундах, которые требуются всем остальным, чтобы снова начать идти. Остальная часть группы проводит остаток пути, разговаривая громким шепотом. Эндрю не хихикнул. Даже когда он пьян, он не смеется. Оставшуюся часть пути до Taco Bell он целенаправленно заглушает все комментарии, связанные с хихиканьем, думая о Ниле, потому что его мысли о Ниле очень громкие. Ну, таков уж Нил — громкий. Обычно у Эндрю есть больше, чем пара простых слов, чтобы описать Нила, но он уже использовал свой запас сегодня с Би, и его мозг заслуживает перерыва. Так что Нил просто громкий, и на данный момент этого достаточно. Не то чтобы Эндрю возражал против шума; на самом деле он думает, что предпочитает его. Даже если никто не учил Нила, что такое внутренний голос, Эндрю никогда не задумывался над тем, что у него на уме. Он не всегда согласен с тем, что говорит Нил (он не забыл, когда Нил назвал его хорошим человеком), но он ценит открытость Нила. Он пытается убедить себя, что это единственная причина, по которой ему так сильно нравится Нил. Это, и тот факт, что Нил не смотрит на него с жалостью и не задает глупых вопросов, которые оставляют после себя неловкое молчание. Например, чем ты зарабатываешь на жизнь? Или что ты изучал? Или когда ты закончил колледж? Теперь, когда Эндрю думает об этом (что является плохой идеей, учитывая его нынешнее состояние: от умеренного до сильного опьянения), это может быть плохим знаком. Он вроде как предполагал, что Нил никогда не спрашивал, потому что у Нила есть навыки светской беседы, как у озабоченного политика, но, очевидно, сомнения Эндрю закрадываются лишь украдкой, только когда он пьян. Может быть, Нил не спрашивает, потому что ему все равно. Даже если бы Нил вырос в сарае — а Эндрю подозревает, что вероятность этого по меньшей мере 50%, — он бы спросил что-нибудь о прошлом Эндрю, если бы его интересовало что-то другое, кроме секса. Верно? Прежде чем он может решить, имеет ли эта мысль какую-либо ценность, ему приказывают сделать заказ, а затем выводят на улицу, так как зал Taco Bell вот-вот закроется. Он даже не задается вопросом, когда Жан вытаскивает все шесть пакетов с едой наружу и усаживает их на тротуар со стопкой салфеток и горой обернутых в бумагу тако. Только когда еда оказывается у него на коленях, Эндрю понимает, что совсем не голоден, и это полностью вина Жана. Жан пригласил его к себе, и Жан захотел Taco Bell, и у Жана идеальный саб, идеальный дом, идеальная работа и идеальная жизнь. Вся жизнь Жана — сплошное совершенство, и скоро у него будет еще и Нил. Возможно, уже был. Жан всегда получает то, что хочет, а Эндрю — нет. Обычно он не так неуверен в себе, но это был длинный блядский день, и он чертовски зол, потому что Жан собирается украсть (уже украл?) его ... друга (друг? Это забавное слово, чтобы описать свое отношение к Нилу). И он чувствует, что Жан, Джереми и Роланд уже отвратительно счастливы. Он смотрит, как Джереми сворачивается калачиком рядом с Жаном, кладет голову ему на грудь и закрывает глаза. Роланд облизывает ладонь и пытается прижать ее к щеке Жана, который только смеется и проливает напиток Джереми, когда он вскакивает, чтобы не испачкаться. Сейчас самое время объяснить им всю эту историю со свечами. То, что Нил — это свеча, или торт, или еще какая-то ебаная награда, на которую, по мнению Эндрю, он имеет право, — он не может решить, чего именно он хотел добиться раньше. Наверное, это все равно не имело бы значения. Но Би всегда прессует его из-за того, что он не может полностью открыться даже людям, которым доверяет, так что это действительно прекрасная возможность рассказать им, что он на самом деле чувствует к Нилу. Не то чтобы у него было точное слово для этого, но его состояние — пьяный, тупой и голодный, не помогает ему принимать лучшие решения прямо сейчас и — да, он определенно не будет использовать метафору свечи, потому что тогда ему придется придумать, как объяснить это так, чтобы это не звучало так же хуево, как он сейчас себя чувствует. Проблема в том, что, несмотря на то, что он пьян и готов наделать ошибок, Эндрю не убьет свою дружбу с Жаном и Джереми из-за этого. Он уже дал им разрешение на сессию с Нилом, и если они уже сделали это, он не может просто объявить: “Помните, когда я сказал вам, что это нормально — устроить сессию с Нилом? Я передумал, потому что думаю, что Нил понимает меня лучше, чем любой другой саб, которого я встречал, и я не хочу его потерять, но я не могу сказать ему ничего из этого, потому что он заслуживает большего, чем то, что я могу ему предложить, вот почему я сказал вам, ребята, устроить с ним сессию, и теперь, когда я понял, какую ошибку совершил, я хочу взять свои слова обратно, окей?” Этого не будет. Он едва смог заказать еду, его язык заплетается так, что ему повезет, если он произнесет первые три слова, не повторяя их с полдюжины раз, и тогда Джереми будет смеяться над ним, а Роланд скажет, что ему не следует так много пить, и в этот момент он потеряет самообладание и назовет их всех мудаками, прежде чем похоронить свои сожаления в пяти слоях сыра. Но даже если он еще не может сформулировать, что он чувствует к Нилу, он не может избавиться от вопроса, звенящего в его мозгу, поэтому он выпаливает его, просто чтобы освободить место в своей голове. — Уже трахнули Нила? Он решает, что это похоже на рвоту; как только слова выходят, он чувствует себя намного лучше. И он действительно близок к тому, что его стошнит, потому что прямо сейчас желудок начинает переворачиваться, и это не из-за алкоголя. — Да, — говорит Роланд. — Он тебе сказал? Это забавно, потому что первая реакция Эндрю — это не разочарование, что Джереми и Жан уже трахнули Нила. Это замешательство. С чего бы Роланду отвечать за них? Единственное, что может сказать Эндрю: “Что?” Становится очень тихо, когда Жан говорит ему, что это, вероятно, не то, что он подумал. Но Эндрю не волнуется. Нет, он обманчиво спокоен до такой степени, что не совсем уверен, действительно ли Нил что-то для него значил. Потом он просто цепенеет. По крайней мере, у него есть ответ, даже если его мозг еще не решил, что делать с этой информацией. Жан и Джереми уже сделали это. И он не возражает, что они трахнули Нила, или, может быть, Нил трахнул их — и нет, нет, Эндрю не нужно сосредотачиваться на этой мысли, если он собирается сформировать связное предложение в ближайшее время. Он просто зол на себя за то, что его совершенно не затронула эта информация. Нил участвовал в сексе втроем? Здорово. Эндрю тоже. Первая БДСМ-сессия Нила была с другим Домом? Эндрю в порядке. Эндрю был тем, кто сказал ему, что он неопытен. Нил, наверное, надел новое нижнее белье? В этом нет ничего плохого. Однако отрицание никогда не длится долго, и довольно скоро тихий голос прорывается сквозь онемение в его груди: “Нил уже не захочет тебя, как только узнает, что есть кто-то лучшее”. Именно по этой причине Эндрю и оттолкнул Нила. Не похоже, чтобы Нил держался за кого-то вроде Эндрю. Никто никогда так не делал. Именно тогда он понимает, что чувство оцепенения прямо сейчас может быть лучше, чем какое-либо другое. — В этом нет ничего такого, — говорит Эндрю Жану, пытаясь убедить себя, что после сегодняшнего вечера ничего не изменится. Он может вернуться в Эденс, избегать Нила и называть его дрянью, если он будет вынужден с ним разговаривать. — Э-э, я вообще-то здесь, — говорит Роланд. Проходит несколько мгновений прежде, чем все щелкает, благодаря его ослабленному рассудку и пятисекундной задержке между мозгом и реальностью, которая заставляет его потерять нить разговора. Он задал вопрос — и как именно он его сформулировал? “Уже трахнули Нила?” — и, может быть, он больше кричал, чем спрашивал, но ответил ему не Жан. Нет. Это был Роланд. — Ты трахнул Нила, — заявляет Эндрю, его голос гораздо более апатичен, чем должен быть теперь, когда он знает, что Роланд не говорит от имени Жана и Джереми. — Да, — кивает Роланд. — Я не был уверен, когда он собирается тебе рассказать, и он взял с меня обещание ничего не говорить, пока он не разберется со своим дерьмом, и ... я просто ... я не мог... — Ты и Нил, — повторяет Эндрю. Это похоже на игру "Кто на первом?***", но ему нужно быть уверенным в этом, прежде чем он сможет осознать абсурдность того, что его “секс на одну ночь” трахнул его ... Нила ... сидя снаружи Taco Bell, пьяный совершенно в хламину в половине первого ночи. — Именно это я и сказал. — И он велел тебе никому не говорить, — говорит Эндрю. — Я имею в виду, я понимаю, почему он не хотел, чтобы ты знал, — объясняет Роланд. — Это было немного унизительно для него. — Да, — говорит Эндрю, потому что в этом есть смысл. — Унизительно. — Да, Эндрю, а как еще это назвать, когда ты произносишь чужое имя во время секса? — спрашивает Роланд, раздраженно закатывая глаза. — Его способность к подавлению и отрицанию, откровенно говоря, так же впечатляет, как и вызывает беспокойство. Он написал мне как-то вечером, после того как ты потратил около часа на то, чтобы наговорить ему всякой хуеты. Я имею в виду, ты назвал его раздражающе очаровательным, а потом поэтично отполировал это признанием, что его глаза самодовольного голубого оттенка, так что было очевидно, что он тебе нравится. Ты не такой деликатный, как думаешь, окей? И я боялся, что ты напортачишь с ним и в конце концов пострадаешь. Наверное, это было глупо, учитывая то, что произошло, но дело не в этом. Я согласился на это, потому что он хотел — нуждался — в ком-то, кто бы доминировал над ним, а ты был слишком занят, обращаясь с ним, как с глупым студентом колледжа, чтобы видеть, в каком он отчаянии. Я не хотел, чтобы он переписывался с каким-то другим Домом, который бы облажался во время первой сессии Нила, и это мне было нетрудно ему помочь. Это заставляет всех замолчать. На этот раз даже Джереми нечего добавить. — Я имею в виду, было ли это мое лучшее решение? Нет, — продолжает Роланд. — Но не лучшим решением было не доебываться до тебя в течение двух лет, когда мы трахались, потому что я думал, что замалчивание твоих проблем будет более полезно, чем сказать тебе обратиться за помощью, — он делает паузу, прижимает руки ко лбу и замолкает. — Я знаю, ты помнишь, как это работает. Скажи, что я перешел черту, и я свалю. Эндрю помнит. До Роланда была череда неудачных свиданий на одну ночь и перепихонов с незнакомцами, которые заканчивались страхом ЗППП. Вот тогда-то он и оказался в Эденс, на втором курсе колледжа. И именно тогда он начал общаться с Роландом. Эти воспоминания не так уж плохи — много кожи, много вещей, за которые Эндрю было стыдно в то время. “Я не могу этого сделать, если тебе не будет больно”, — Роланд был первым, кому он это сказал. “Не прикасайся ко мне”, — Роланд был первым человеком, который уважал все его границы без вопросов. Для Эндрю не впервой посылать Роланда. Он сделал это, когда Роланд случайно сказал "Я люблю тебя" после секса, и когда рука Роланда мягко коснулась щеки Эндрю, когда Эндрю делал ему минет. Когда Роланд попросил его остаться после того, как они оба кончили. Когда Роланд предложил сдать анализы, чтобы они не пользовались презервативами. Так что нет, у него нет проблем сказать Роланду, чтобы он отвалил, потому что их отношения всегда были почти деловыми: Роланд дает, а Эндрю берет. Он думает, что это просто давно назревшая смена ролей. — Блять, чувак, я не знаю, о чем я думал, — говорит Роланд. — У меня была целая речь, которую я хотел выдать, но я слишком пьян для этого. Мне пиздец как жаль. Эндрю хочет сказать Роланду, чтобы он замолчал. Нет ничего, что Роланд мог бы сказать, чтобы изменить ситуацию. Эндрю пугающе равнодушен в осознании, что Роланд трахнул Нила. Обидно то, что он не спросил об этом Эндрю заранее, не сказал ему раньше, или что без этого недоразумения он никогда бы не узнал. Было время, когда Эндрю сидел в баре перед открытием Эденс, когда Роланд складывал пустые стаканы, и каждый из них рассказывал о своих сексуальных подвигах прошлой ночи. Он не знает, когда это прекратилось. А теперь уже слишком поздно. Роланд трахнул Нила. Эндрю уже дал Жану и Джереми разрешение сделать то же самое. Было ошибкой думать, что у него может быть кто-то вроде Нила, которому явно нужно больше, чем Эндрю может предложить. Так он отдается своей судьбе. Защищать себя таким образом — уже вторая натура, не сложнее, чем дышать. Он запихивает все, что связано с Нилом, в маленькую коробочку у себя в голове и плотно обматывает ее скотчем, пока не остается ничего, о чем можно было бы думать. Его разум становится чистым листом. Давненько он так себя не чувствовал, но сейчас он справляется со всем намного лучше. Он смотрит на виноватое лицо Роланда, на озабоченное лицо Жана, на дрожащие руки Джереми. Они все на взводе, ждут, когда он взорвется или сделает что-нибудь. Теперь, когда он отбросил все мысли о Ниле, ему даже легче открыть рот. — Круто, — произносит он совершенно монотонным голосом, и его тут же рвет на тротуар. И вот, прямо здесь и сейчас перед ним пятый вид кошмаров.