addicted to the quiet type

В Бейкерсфилдском кошмаре всегда тысяча гребаных градусов. Эндрю просыпается с рубашкой, прилипшей к коже, сердце едва сдерживается в груди, когда радиатор рядом с его кроватью щелкает в знакомом ритме. Он моргает, не совсем уверенный, что он один, пока неуклюже не нащупывает пустое место рядом с собой. Проходит несколько мгновений, прежде чем он вспоминает, почему ему снова снится этот кошмар, а затем все возвращается к нему в приливе адреналина, который бодрит его сильнее, чем когда-либо мог кофе. Во всем виноват Нил. Или — Это не совсем так. Но сейчас, блять, 6 утра, четверг. Он должен быть на работе через час, его волосы слиплись от пота на лбу, его телефон гудит где-то в квартире, и ему снова снятся кошмары (все еще, а не снова, поправляет голос в его голове, потому что они никогда не прекращались с тех пор, как появился Нил). По этим меркам, его жизнь — это ебаный беспорядок, и он должен обвинить кого-то другого в собственном провале. Логически, он знает, что это его собственная чертова вина за то, что он солгал Нилу в самом начале. Он был тем, кто сказал всем — включая его самого, — что все в порядке, если Нил устроит сессию с Жаном. Но все далеко не в порядке. С тех пор как он увидел, как Нил разваливается на части, как закат в переулке у Эденс (блестящий и медленный), Эндрю тоже разваливается на части. Оглядываясь назад, он видит знаки. То, как у него свело живот, когда он увидел синяки на заднице Нила. То, как его горло сжалось, как тиски, когда Кевин ждал, пока Нил уйдет, прежде чем сказать, что он был таким весь день. Его сердце забилось быстрее, когда он увидел, как незажженная сигарета дрожит в пальцах Нила. Как у него стучало в голове, когда он спросил Нила: “Чего ты хочешь?” То, как его мир перестал вращаться, когда Нил сказал: "Тебя". Если бы он не был так поглощен проблемами Нила, он, возможно, заметил бы раньше, что его собственное самообладание ускользает. Но теперь уже слишком поздно. Костяшки пальцев на правой руке все еще разбиты после избиения стены в Эденс в тот вечер, когда он оставил Нила в переулке. И это было лишь первым из цепочки глупых решений, принятых за последние несколько дней. Он заблокировал Нила, а затем взял три дня отгулов на работе — якобы по болезни, только для того, чтобы все это время игнорировать звонки Жана и сообщения Джереми. Он испытывает достаточно сильно отвращение к себе, чтобы смотреться сейчас в зеркало, но точно знает, что мешки под глазами уже примерно пятидневной глубины. Все вокруг словно трещит по швам, и нет ничего, что он мог бы сделать, чтобы это исправить. Все вокруг кажется нереальным, кроме кошмаров, которым нет конца. Нил не должен был говорить, что хочет Эндрю в ту ночь. Он должен был хотеть чего-то осязаемого, чего-то, что Эндрю мог легко дать ему. Быстрый, жесткий трах. Рука обхватывает его член, его спина прижата к стене. Язык глубоко внутри его рта. Эндрю мог бы легко обеспечить все это, но Нил произнес “тебя” как молитву, непоколебимый в своей уверенности. Не то чтобы Нил действительно хотел Эндрю. Сабдроп — сука; он, вероятно, сказал бы это любому Дому, который проявил бы к нему хоть каплю внимания. А у Нила есть привычка болтать без умолку, прежде чем подумать о последствиях, так что Эндрю готовится стать этим последствием. Он знает, что это всего лишь вопрос времени, прежде чем Нил резко осознает, что он не это на самом деле имел в виду или что хочет просто остаться друзьями. Однако отрицание — это искусство, которое Эндрю довел до совершенства. Нил не может сказать ему, чтобы он отвалил или что он передумал, если Эндрю полностью недоступен, и часть его действительно верит, что он может уйти от неизбежного разочарования, проспав безбожно много и установив свой телефон на "не беспокоить". Только за последний день он получил (и проигнорировал) восемь новых голосовых и дюжину непрочитанных сообщений. Не то чтобы он проверял. Он продолжает твердить себе, что весь этот опыт с Нилом — сбой в системе. Нет, исключение — это должно быть исключение, потому что альтернатива заключается в том, что это его новая норма. И Нил не стоит того, чтобы потерять весь свой прогресс за годы терапии, научиться устанавливать границы и находить выход для своих эмоций. Он никогда не чувствовал, что разваливается так, как сейчас, не таким образом, который казался по-настоящему разрушительным. На самом деле, ему давно следовало быть как можно дальше от Нила. Он не из тех Домов, которые заботятся о своих сабах, не в том смысле, в котором Нил так явно нуждается. Несмотря на шрамы, поведение и все глубокое и поверхностное — все в Ниле говорит: “Я готов взять все, что ты можешь дать”, в этом есть жестокая честность, которая заставляет Эндрю нервничать. Он видит это в том, как Нил не может полностью контролировать себя, когда они вместе. Он видел это в прошлые выходные в переулке у Эденс, когда Нил уставился в темноту и сказал: “Это значит, что все кончено, да?” Эндрю убивало то, что он ничего не сделал в этот момент. Это было не его дело — протягивать руку и сжимать дрожащие руки Нила в своих. Он никогда раньше не чувствовал себя настолько разбитым из-за саба, и ему было физически больно, когда он не мог прижать Нила к своей груди, чтобы прошептать ему на ухо, какой он идеальный. Это само по себе было чуждым чувством. Забота после сессии всегда была формальностью для него как для Дома. Он всегда делал это потому, что должен был, а не потому, что хотел. Раньше он думал, что Жан вешает ему лапшу на уши, когда говорит, что забота после сессии иногда лучше, чем сама сессия, но теперь он уже не так уверен. Он не может избавиться от образа Нила, застывшего на месте, с остекленевшим и пустым взглядом. Только щелчок зажигалки Эндрю вернул Нила в себя, но садистская часть Эндрю хочет верить, что именно его присутствие заземлило Нила. Румянец на лице Нила опьянял, паника в его голосе излечивала эгоистичное желание Эндрю быть Домом Нила. В течение этих нескольких минут Нил был под его защитой. Ни Жана, ни Роланда. Его. И теперь, несколько дней спустя, это то чувство, которое он отчаянно хочет испытать снова. Он хочет быть тем, кто подтолкнет Нила к краю, тем, кто вернет его в целости и сохранности. Как он уже говорил об этом: токсичность. Его телефон снова начинает звонить в другой комнате, и единственная причина, по которой он, спотыкаясь, отправляется на его поиски — это шум, который заставляет хотеть ударить что-то, плюс небольшая вероятность, что звонят с работы. Это не работа. Это Жан, и он твердо намерен перевести звонок на голосовую почту, пока не видит под ним строку пропущенных сообщений. — Что? — отвечает Эндрю, не в состоянии прямо сейчас найти в себе силы на любезности. — Я тоже рад тебя слышать, — говорит Жан. Эндрю не утруждает себя ответом и ставит Жана на громкую связь, пока он просматривает пропущенные сообщения, все отправлены в середине прошлой ночи. Джереми: Нил хочет поговорить с тобой. Джереми: Он говорит, что пытался дозвониться тебе несколько раз, но звонок сразу переходит на голосовую почту. Джереми: Только не говори мне, что ты заблокировал его. После чего идет перерыв в час, и, наконец, последнее сообщение в 2 часа ночи: Джереми: Никто не слышал от тебя ничего с прошлых выходных. Просто напиши мне, чтобы я знал, что с тобой все в порядке. — Ты не отвечаешь на звонки, — говорит Жан. — Тогда что именно я делаю прямо сейчас? — огрызается Эндрю. Он упрям, но ничего не может с собой поделать. — Джереми волнуется. — Молодец. Голова Эндрю кружится, и это не только из-за недостатка сна. Все, что ему нужно, — это чертов покой и тишина. Он пытается прижать ладони к глазам, чтобы остановить стук в голове, но это не помогает. Он уже точно знает, каким будет следующий вопрос Жана, судя по сообщениям Джереми. — Он сказал, что ты заблокировал Нила. Он хочет сказать: "Да, потому что мне нравится думать о том, что я делаю, прежде чем совершать критическую ошибку”, — но в итоге он молчит. Ему нужно время, чтобы отделить свои чувства к Нилу от реальности перед ним: раковина, полная грязной посуды, куча белья, пустой холодильник, переполненный мусорный бак. Ни в чем из этого Нил не виноват, но все, о чем Эндрю может думать, это о том, лучше ли держаться за Нила или отпустить его. Он может справиться только с одним кризисом за раз, и прямо сейчас этот кризис — ужасное состояние его квартиры. Он пожимает плечами, хотя Жан его не видит. Слова сейчас кажутся слишком тяжелыми, и после еще одной паузы Жан, кажется, понимает это. — Ты не сможешь избегать его вечно, — замечает Жан. Эндрю уклончиво хмыкает. Он твердо намерен избегать Нила как можно дольше, пока не возьмет себя в руки. Напряжение от этого разговора, уже нарастающее в его челюсти, является многообещающим признаком того, что это не произойдет в ближайшее время. Жан тяжело вздыхает в трубку. — Вы оба хотите одного и того же. Почему бы просто не сказать ему? — Мы не хотим, — бормочет Эндрю, вытаскивая что-то полупрезентабельное из стирки. — И в любом случае, здесь не о чем говорить. — Серьезно, — решительно говорит Жан.— Не о чем говорить. — Не о чем, — повторяет Эндрю, потому что это правда. Даже если от того, что Нил пытался позвонить ему, у Эндрю становится легче в груди, это ничего не делает с ямой в животе. Как только он поймет, как остановить желание одновременно защитить и уничтожить Нила, тогда они смогут поговорить. До тех пор он будет работать над тем, чтобы помнить, как ставить одну ногу перед другой и идти на работу, прежде чем они решат уволить его. — Хорошо, — говорит Жан после паузы. — Так что… Значит, завтра вечером мы тебя не увидим. Эндрю выуживает из ящика носок, его рубашка наполовину распахнута, а брюки все еще расстегнуты. Когда он тянется к ящику, чтобы взять второй носок, он касается чего-то, спрятанного на дне. Он слушает вполуха, вытаскивая провинившийся предмет. — Последняя вечеринка у костра в этом сезоне,— весело продолжает Жан. — Все идут. В том числе и Нил, конечно. Но если ты не хочешь с ним разговаривать, я думаю, ты не пойдешь. Не то чтобы я тебя не приглашаю, потому что мы тебе всегда рады. Это его первый ошейник, который он купил себе в шестнадцать. Он мягко отзывается под его пальцами, внутренняя часть выстлана овечьей кожей для дополнительного комфорта. Ничто в этом ошейнике не отражает того, кто он сейчас, но воспоминание о человеке, которым он был раньше, искрится на его коже, когда он прикасается к нему. Не кто-то мягкий или нежный, просто кто-то с меньшим количеством острых краев. Он задается вопросом, гордился бы человек, которым он был раньше, Домом, которым он стал. Скорее всего, нет. Карма, должно быть, сука, потому что он забыл, что выбрал ледяной синий цвет для своего первого ошейника, и, глядя на него сейчас, он понимает, что это почти точный оттенок глаз Нила. — ...и у него была тяжелая неделя, так что даже если тебя там не будет, тебе не нужно беспокоиться о том, что Нил будет один. Мы с Роландом будем там. И в любом случае, я знаю, что ты, вероятно, …. — Я приду, — говорит Эндрю, сжимая в кулаке ошейник. Нахуй его защитную жилку. Нахуй то, как напрягается все его тело, когда он думает о Ниле наедине с другим Домом, даже таким нежным, как Жан. Все, о чем он может сейчас думать, — это о том, насколько мягкой будет кожа на шее Нила под его пальцами, как идеально подойдет ему ошейник, лежащий в его руке, как будто он был сделан специально для Нила. Впервые за долгое время прошлое Эндрю не возвращается, чтобы укусить его за задницу. В кои-то веки кажется, что так и должно было быть. Вероятно, слишком драматично думать, что им с Нилом суждено быть вместе, потому что любимый цвет молодого Эндрю — это точный оттенок глаз Нила. Но Эндрю не может не думать об этом. — Я приду, — повторяет Эндрю. — Конечно, — небрежно отвечает Жан, в его голосе слышится дразнящая нотка. — Все в порядке. Просто надень поводок на свое дрянное внутреннее “Я”, прежде чем придешь. Эндрю рычит что-то вроде "отъебись", и Жан смеется, вешая трубку. Прежде чем Эндрю сделает какую-нибудь глупость, он кладет ошейник обратно в ящик и захлопывает его, чтобы приступить к работе. --- Сначала он чувствует калифорнийское солнце на своей коже, обжигающее щеки, когда он смотрит на дом. В саду перед домом растут кактусы: честное слово, кактусы с иголками и цветами странной формы, которые пахнут гниющими фруктами. Но за домом — акр настоящей травы. Не пластиковый газон, который средние школы Южной Калифорнии высаживают на участках пустыни, чтобы сделать футбольные поля, выглядящие так, как будто они принадлежат Среднему Западу. Это настоящая трава, такая, которая щекочет ему ноги, когда он стоит на ней. Эта часть не кажется кошмаром, пока он вдыхает сухой летний воздух и думает, что именно так пахнет мир. Это похоже на то, как должен чувствоваться сон. На крыльце, рядом с керамическим гусем, стоит чемодан. Пара сандалий, брошенных прямо у входной двери. Пляжное полотенце на полу. Следы мокрых ног, ведущих в глубь дома. По кухонному радио играет старая радиостанция, такая музыка, которой Эндрю не может не подпевать, когда слышит ее. Даже если он притворяется, что не знает слов, когда рядом кто-то еще. Он заходит внутрь, и мир вокруг него застывает. Иногда он снимает рамки со стены и отпускает их одну за другой, поднимая в воздух. Каждая из них остается подвешенной, слегка вращаясь всякий раз, когда он делает вдох. Каждый раз он идет по следам к лестнице. И каждый раз, когда он поднимается наверх, он останавливается, увидев открытую дверь спальни. Он открывает глаза, отчаянно пытаясь отгородиться от призрака Бейкерсфилдского кошмара в своем мозгу. Его прикроватные часы показывают 5:45 вечера. Прошло больше суток с тех пор, как Жан позвонил ему, чтобы рассказать о вечеринке, а Нил узнал о заблокированных звонках, чтобы изменить свое мнение, но Эндрю на самом деле не пытался придумать предлог, чтобы избежать этого. Эгоистичная часть его самого надеется, что, увидев Нила, он отодвинет его от края пропасти, но он отбрасывает эту мысль, потому что подтекст опасен. Для него должен быть другой способ справиться со своими проблемами, не связанный с тем, чтобы видеть Нила или бить стены. Ему не следовало так сильно полагаться на кого-то. Это действительно должно быть то, о чем говорит Би. Он уже слышит, как она увещевает его: “Скажи мне, как возложение ответственности за твое выздоровление на мальчика, с которым ты познакомился всего пару месяцев назад, поможет твоему исцелению”. Ну, Би никогда бы так не сказала. Эндрю немного проецирует на свой манер (совсем немного), но, по крайней мере, он достаточно самосознателен, чтобы понять, что он это делает. На самом деле, она, вероятно, просто сказала бы ему, чтобы он был честен с Нилом, говоря о своих чувствах. Тогда она, вероятно, скажет ему, чтобы он прекратил разрушать себя и дал себе шанс быть уязвимым. Позволить Нилу поддерживать его — не слабость, если только это не граничит с созависимостью, одержимостью или любым другим из сотни ужасных способов, которыми человек может запутаться с кем-то таким же зависимым, как Нил. — Пригласи его на кофе, — сказала Би в прошлый раз. Как будто Нил из тех парней, которых Эндрю мог бы пригласить на кофе. Как будто Эндрю из тех парней, которые в первую очередь приглашает кого-нибудь выпить кофе. Нил, вероятно, появится с массой открытой кожи на виду, и все закончится тем, что Эндрю трахнет его над раковиной в туалете еще до того, как их напитки будут готовы. Видите? НездорОво. Би действительно должна сначала думать, прежде чем предлагать такие вещи. Эндрю мог бы гипотетически отправиться к Жану, так как он уже одет. Безрассудная часть его мозга все еще не отпускает его. Он выталкивает из головы все мысли о Би и понимает, что смотрит в ящик комода, его старый ошейник наполовину выглядывает из-под кучи носков. Он не может взять его с собой сегодня вечером. Он думает, что Нил звонил ему, чтобы деликатно его отшить. Черт, даже если Нил все еще хочет, чтобы Эндрю стал его Домом после того, как Эндрю, блять, заблокировал его, это не значит, что Нил готов носить ошейник Эндрю. Или что Эндрю готов дать его ему. Не то чтобы Нил не надел бы его в мгновение ока; он не совсем тонко выражает свое завистливое желание: рука на его горле, пальцы, скользящие по шее, пока он говорит, потирают место, которое прикрывает воротник. Нил открыто носит свою тоску, и Эндрю подозревает, что для Нила быть рядом с сабами, у которых есть Верхний, так же сокрушительно, как для Эндрю быть рядом с Нилом прямо сейчас. Это ничего не говорит о том, что зависть Нила совершенно необходима. Если другие Домы в Эденс узнают, что он открыт для предложений, на него наденут ошейник в течение часа. Конечно, Джереми великолепен в малых дозах, и у Кевина бывают свои моменты, но Нил ... Эндрю подозревает, что Нил даст фору им обоим. Вот почему каждый Дом там, кажется, замечает, когда входит Нил, то, как он почти инстинктивно привлекает всеобщее внимание. Одних воспоминаний о его рте было достаточно, чтобы Эндрю несколько раз на этой неделе терял над собой контроль, доводя себя до грани. Нил жует соломинку, Нил слизывает конденсат с края стакана, Нил кусает губу и смеется над плохими каламбурами Джереми. Эндрю не утруждает себя попытками остановить свое разыгравшееся воображение в уединении собственной квартиры; чего бы он ни отдал, чтобы увидеть, как слюна Нила скользит по подбородку, его рот расслаблен вокруг наполовину твердого члена Эндрю, глаза остекленевшие и сонные, когда он сидит между коленями Эндрю. Его личная грелка для члена*. Эндрю сопротивляется желанию достать свой член, что закончится только тем, что он вообразит, что он спускает в горло Нила, а не в его собственную печальную руку. Это не то разочарование, которое он хочет испытать прямо перед тем, как увидит Нила лично. Это было бы новое дно даже для него. Он должен быть в состоянии выдержать несколько часов вместе с Нилом без необходимости сначала подрочить, и это небольшой тест, который он дает себе, чтобы доказать, что Нил не владеет им. Он делает глубокий вдох, чтобы немного снять напряжение. Это никак не влияет на то, насколько тверд его член, но это заставляет его чувствовать, что он возвращает себе хотя бы ничтожно малую часть контроля. Если он сможет пережить сегодняшний вечер с минимальными моральными потерями, возможно, он сможет объяснить Нилу, почему у него было так много проблем с доверием другим людям в последнее время. Может быть, он может попросить Нила подождать его, быть терпеливым, пока Эндрю найдет правильный способ впустить Нила в свою жизнь. Но это требует того, чтобы он отложил все мысли о том, как именно раздеть Нила. Даже если Нил не захочет его ждать, даже если Нил больше не хочет его, Эндрю эгоистично хочет услышать, как Нил скажет это лично. Он знает, что лишился этого права в ту минуту, когда заблокировал номер Нила и избегал всех остальных, как чумы. Но ему нужно знать, закончил ли Нил с ним или нет. Это съело его изнутри, и он хотел бы высвободить часть своего ментального имущества, если Нил уже решил искать нового Дома. Это не мешает ему смотреть на ошейник в ящике для носков и гадать, как бы выглядел Нил в нем. Если он возьмет его с собой ... если бы он отдал его Нилу, предполагая, что они с Нилом все еще разговаривают, все еще не сломаны безвозвратно, Нил, вероятно, принял бы его. Привкус отчаяния, вероятно, заставит Нила надеть первый предложенный ошейник. А это значит, что Эндрю должен помешать им обоим сделать что-то совершенно идиотское. Начиная с того, что ему следует оставить сегодня свой старый ошейник дома, потому что взять его с собой было бы именно той ошибкой, которую он пытается избежать. Но Боже, Эндрю хочет посмотреть, как Нил будет выглядеть в нем. И он уже измотан спорами с самим собой о том, будет ли проще отправить Нилу свой адрес вместе с запиской "Я бы с удовольствием трахнул тебя", и пусть судьба сама все решит. (Кто сказал, что романтика мертва?) Вопреки здравому смыслу, он засовывает ошейник в карман, прежде чем отправиться к Мазерати. Это всего лишь знакомое чувство комфорта, говорит он себе, просто гарантия собственной безопасности. На самом деле он не собирается давать его Нилу. К тому времени, как он подъезжает к дому Жана, ему требуется всего две секунды, чтобы понять, какой он пиздец глупый. Нил сидит на бордюре, и, по мнению Эндрю, он никогда не выглядел более ебабельно. Он тут же сожалеет, что не позаботился о своем стояке, потому что тот вернулся с удвоенной силой. Он решительно настроен оставаться в машине до тех пор, пока стояк не перестанет быть твердым как камень, но у Нила другие планы. Как только Эндрю выключает двигатель, Нил встает и потягивается, обнажая участок кожи на бедрах, который исчезает под его огромной толстовкой NASA, пока Эндрю пытается вспомнить, как дышать. Это не помогает прояснить голову, и он вздрагивает, когда Нил внезапно появляется рядом с его окном, непрерывно постукивая по стеклу. Эндрю замирает, делая вид, что ищет сигареты в бардачке, в то время как отчаянно сожалеет о своем выборе наряда на сегодняшний вечер. Узкие джинсы и Джостен явно не сочетаются, если только Эндрю не заинтересован в публичной рекламе того, как быстро его член может подняться с нуля до шестидесяти, когда Нил рядом. К счастью, Нил, кажется, не замечает, так как он слишком сосредоточен на том, чтобы оставить отпечатки своих пальцев на стекле (только что вымытом, ругается про себя Эндрю). — Мудак, — шепчет Нил через закрытое окно, каждое слово прерывается его постукиванием, совершенно не подозревая, как на Эндрю влияет само его присутствие. Это выводит Эндрю из себя, что — Бог знает почему, это, должно быть, самый жестокий поворот судьбы — только заводит еще больше. Нил, похоже, не замечает возбуждения Эндрю, поскольку он очень четко заявляет: — Вылезай. Из. Машины. Для человека в темных очках и выбеленных кислотой джинсах Нил не имеет права просить Эндрю о чем-либо. Но как Дом, который, как призрак, всплывает в сознании Эндрю, Нил не оставляет ему выбора, кроме как делать то, что говорят. Если бы он не знал наверняка, то подумал бы, что Нил выглядит угрожающе. Напряженность в его взгляде неожиданна, но она длится лишь мгновение. Нил сдвигает солнцезащитные очки на лоб, его волосы зачесаны назад, и его надутые губы смягчают остатки гнева на лице. Он все еще серьезен, но Эндрю клянется, что в глазах Нила больше гнева типа "мы-могли-бы-потрахаться-из-ненависти-на-заднем-сиденье", а не "я-собираюсь-убить-тебя". Эндрю не спешит выходить из машины. Он засовывает сигареты в карман куртки, выуживает из-под сиденья запасную зажигалку, щелкает ею несколько раз, чтобы убедиться, что она работает, и засовывает бумажник в карман джинсов. Он проверяет время на телефоне и делает вид, что выключает радио, прежде чем, наконец, без необходимости возиться с кнопкой, открыть дверь. — Ты думаешь, это игра? — спрашивает Нил, не потрудившись отступить, когда Эндрю почти сшибает его дверью. — Не видел, что ты тут, — говорит Эндрю, держа сигарету между губами. Нил не улыбается. — Прекрати нести чушь. Почему ты заблокировал мой номер? Эндрю пожимает плечами и закуривает сигарету. — Не понимаю, о чем ты говоришь. — Об этом, — говорит Нил, вытаскивая телефон из кармана. Он нажимает кнопку вызова и увеличивает громкость, чтобы Эндрю мог услышать, как звонок переходит прямо на голосовую почту. Нил сбрасывает, прежде чем оставить реальное сообщение. — Иногда ты бываешь таким мудаком. Эндрю приподнимает одну бровь, сильно затягиваясь сигаретой, не утруждая себя оспариванием такого общеизвестного факта. Он никогда не пытался быть кем-то, кроме мудака; обвинение Нила излишне. Он изо всех сил старается казаться невозмутимым, и это нетрудно. Годы практики позволяют ему легко изобразить на лице безразличие, прежде чем Нил замечает, как взгляд Эндрю задерживается на изгибе его подбородка, на том месте, где шея встречается с плечом. Это не значит, что на него не влияет Нил. На самом деле, все наоборот. Его руки зудят от желания протянуть руку и прикоснуться к Нилу, и он борется с желанием развернуть Нила и прижать его к стене. Если бы он мог, то прижал бы Нила всего одной рукой, сжимая к его челюсти, пока щека Нила не коснулась бы холодного металла машины. Он рычал бы на него, чтобы тот заткнулся, проводил зубами по горлу Нила и мурлыкал: "Кто теперь мудак?" Он бы заставил Нила умолять о большем, оставляя синяки на любой незапятнанной коже, которую он сможет найти на его теле под этой проклятой толстовкой. Он бы вытащил ошейник из кармана и показал этой дряни, что он упускает. Он бы сделал все, что должен был сделать на Хэллоуин. Он бы сделал так, чтобы это того стоило. Это не особенно полезная мысль. На самом деле, это именно то, чего Эндрю пытается избежать прямо сейчас, поэтому он протискивается мимо Нила, прежде чем кто-то из них начнет пересекать линии, которые нельзя пересекать. Он пришел сюда, чтобы поговорить, а для этого ему нужно думать головой, а не членом. Нил, как обычно, не понимает намека. Его кроссовки скрипят по траве, когда он следует за Эндрю к задней части дома. Это достаточно знакомое место, и напряжение Эндрю немного спадает, когда он замечает старый дуб, яму для костра, заднее крыльцо. Кевин и Тея уже заняли качели на крыльце, а Жан подбрасывает дрова в яму. Джереми нет, Роланд балансирует на перилах крыльца, разговаривая с Теей. Но что-то не так. Слишком тихо, понимает Эндрю. Он помнит, какими были эти вечеринки до того, как все выпустились, — как это было, когда рядом были Ники, Аарон, Кейтлин, Рене и Эллисон — еще до того, как Жан стал владельцем этого места. До того, как Кевин, Тея или Нил появились рядом. В те времена, когда они несколько часов ехали к побережью, просто чтобы развести на пляже самый большой костер. Не то чтобы он собирался приглашать кого-то из них обратно в этот Богом забытый город; им всем лучше остаться там, где бы они ни поселились, подальше от Южной Каролины и от личных дел Эндрю. Он просто немного скучает по хаосу, о чем почти сразу жалеет, потому что Кевин с лихвой компенсирует это, как только замечает их. — Тебе нельзя здесь быть, — кричит Кевин, сжимая в одной руке опасно полный пластиковый стаканчик. Тея пытается удержать его, чтобы он не упал с качелей рядом с ней. — Нил. Нет, подождите, вы оба. Прочь отсюда. — Но… — Перестань ныть, Нил, — говорит Кевин. — Избавься от своего хуевого настроя и сможешь присоединиться к нам. А ты… Эндрю бросает на Кевина свирепый взгляд, который немедленно останавливает его от завершения этой фразы. Он стряхивает пепел с сигареты и смотрит на Жана, поскольку не подчиняется приказам Кевина. Никогда. Бесполезный, как и всегда, Жан вытирает сажу со своей рубашки, морщась от грязи, прежде чем потрудиться обратить внимание на Эндрю. — Разве я неясно выразился на днях? Сегодня он — твоя проблема, — объясняет Жан, кивая в сторону, где Нил пытается запрыгнуть на перила крыльца. Он промахивается и в отместку пинает деревянную опорную балку, ругаясь себе под нос. — Ты довел его до такого состояния. — Он не моя ответственность, — говорит Эндрю сквозь стиснутые зубы. — Ага, — говорит Жан с фальшивым легкомыслием. — Вот почему ты решил выползти из-под скалы, под которой умер через целую неделю. Потому что он не твоя ответственность. — Не моя, — настаивает Эндрю. Жан вопросительно приподнимает бровь, скомкав листы газеты и засовывая их под поленницу. — Посмотри на него. Он разрушит себя сам, если ты с ним не поговоришь. Если только ты не хочешь, чтобы я снова позаботился о нем вместо тебя? Эндрю злится на концовку этой фразы, но именно это Жан и задумал. — Нил, — рявкает Эндрю. Нил все еще пытается забраться на перила, на этот раз наполовину удерживая свой собственный вес, а наполовину поддерживаемый Роландом. Оба они тут же замирают. — Слезай. Нил отпускает руку Роланда и спрыгивает на землю, твердо вставая на ноги. — Пошли, — говорит Эндрю без дальнейших объяснений. Он не хочет участвовать в этом разговоре в пределах слышимости Кевина. Или Жана. Этого не стоит делать, если он хочет попытаться быть честным с Нилом. Он направляется обратно к подъездной дорожке и лишь слегка радуется, когда Нил следует за ним, не дожидаясь, пока ему скажут дважды. На улице Эндрю прислоняется к багажнику Мазерати, стараясь, чтобы заклепки на джинсах не поцарапали краску. Он едва слышит, как Жан кричит Кевину, чтобы он не проливал алкоголь на красивые подушки. Еще не закат, но вечер уже начал остывать. Осень в Южной Каролине может быть намного холоднее, но Эндрю не упускает из виду, как Нил сжимают рукава толстовки, обхватывает себя руками, покачиваясь на каблуках. — Говори, — рычит Эндрю. Он не в самом терпеливом настроении, особенно после того, как Нил назвал его мудаком и сразу перешел к делу, спросив: “Почему ты заблокировал мой номер?” Нил самым безобидным образом натягивает капюшон и жует веревки, хотя по его взгляду Эндрю догадывается, что Нил хочет выглядеть угрожающе. Ему приходится бороться с желанием запустить пальцы в волосы Нила и притянуть его к себе, пока они не прижмутся достаточно близко, чтобы дышать только друг другом. Нил, к сожалению, воспринял команду буквально, и Эндрю пропускает большую часть того, с чего он начинает, прежде чем понимает, что должен слушать, а не трахать Нила глазами. — ...а пять минут назад ты, кажется, не хотел разговаривать. Так что я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее, если у тебя для ответов нет чего-то большего, чем односложные фразы. Что, кстати, невежливо. Боже, Эндрю нужно сосредоточиться. Он должен был все исправить прямо сейчас, но это похоже на первый раз, когда он открыл капот Маз и уставился на дымящийся двигатель, пытаясь понять, как, блять, он облажался и что он мог сделать, чтобы исправить это. Сейчас он так же потерян, как и тогда. — Ничего? — нетерпеливо спрашивает Нил. — Тебе действительно нечего сказать. После целой недели. Эндрю пожимает плечами, движение отрывистое. Судя по количеству кожи, которую Нил закрыл сегодня вечером, он не совсем вернулся к своему обычному состоянию, и это нервирует, когда такая неуверенность выплескивается сквозь кожу Нила. Может быть, нервирует — не то слово. Это дурное предчувствие, но даже Эндрю не может предсказать, что Нил скажет дальше. — Я просто пытался позвонить тебе, чтобы сказать, что ты был прав. — Я всегда прав, — говорит Эндрю, пытаясь притвориться, что он не причастен к этой катастрофе. Нил фыркает. — Да? Ну, тогда ты, наверное, уже знаешь, что я решил сделать перерыв. От всего. У Эндрю кровь стынет в жилах. Он точно знал, что мог лучше. Он точно знал, когда впервые увидел Нила, сидящего в баре Эденс с кока-колой со льдом, и подумал, что это его саб. Была причина, по которой он никогда не связывался с неопытными сабами в прошлом, и была очень реальная причина, по которой он сказал Нилу отвалить на Хэллоуин, и эта причина возвращается, чтобы добить его сейчас. Его рука инстинктивно сжимает ошейник в кармане. Смотри, он издевается над ним. Тебе удалось все испортить еще до того, как он дал тебе реальный шанс. — Перерыв, — тупо повторяет Эндрю. Есть какая-то болезненная ирония в том, что Эндрю думал, что закончит сегодняшний вечер, прося Нила подождать его. Чтобы дать ему перерыв. — Перерыв, — говорит Нил, и это должно возглавить список худших разговоров Эндрю. Даже Ники лучше умеет выдавать связные предложения, что действительно о чем-то говорит. Эндрю сглатывает, ожидая кульминации, которой не наступает. В конце концов он говорит: "Приятно знать", хотя это не так. Он бросает сигарету на улицу. Он внезапно потерял к ней интерес, и они оба наблюдают, как она катится по асфальту, ожидая, когда след дыма истончится в ничто. Какое-то время они оба молчат, и чем дольше длится тишина, тем сильнее хмурится Нил. Голос Джереми доносится из-за дома, он кричит Жану, чтобы тот принес еще пива. Им обоим требуется некоторое время, чтобы сдвинуться с места, но Нил первым садится на тротуар. Невольно Эндрю почти сразу же садится рядом с ним. Достаточно близко, чтобы он мог почувствовать запах геля для душа или лака для волос, или чего-то еще, что Нил использует, чтобы заставить себя пахнуть мятой и весной. Если бы у Эндрю была такая возможность, он с удовольствием исследовал бы тело Нила, пока не найдет источник, но он больше не в списке. Потому что Нил взял перерыв от всего, что бы это ни значило, и, честно говоря, Эндрю должен сделать то же самое. — Я думал, мне понравится, — загадочно говорит Нил. — Но это не так. Его мысли сразу же уходят в темные места, задаваясь вопросом, не слишком ли сильно Нил давил на себя во время сессии с Джереми и Жаном, не чувствовал ли он давления согласиться на то, что он не хотел делать. Его собственные воспоминания всплывают на поверхность, и он пытается скрыть холодный гнев в своем голосе, когда очень осторожно спрашивает: “Что тебе не нравится?” Нил пожимает плечами и натягивает свою толстовку ровно настолько, чтобы Эндрю увидел синяк на бедре. Это тот же самый синяк, который он видел в начале недели, когда Нил практически выставил свою задницу на всеобщее обозрение в Эденс во время его нервного срыва, но теперь он темнее. Эндрю поднимает руку, чтобы коснуться этого места, но останавливается, едва не задев пальцами кожу Нила. Он не будет усложнять это еще сильнее, чем сейчас, и он не может прикоснуться к Нилу прямо сейчас. Эти синяки — насмешливое напоминание о прикосновении другого Дома, и Эндрю кладет руку обратно на бордюр между ними. — Они слишком знакомы, — бормочет Нил, уткнувшись подбородком в колени. — Вызывают плохие воспоминания. Эндрю нечего на это сказать. Он знает, каково это, но Нил спасает его от необходимости соглашаться, вставляя: — У тебя есть сигарета? Нил точно знает, что ответ "да", и Эндрю протягивает ему одну. Зажигает ее. Опять же, Нил в основном позволяет ей гореть. Эндрю собирается спросить его, почему он на самом деле не курит их, но Нил не долго держит рот на замке, чтобы дать ему шанс. — Я не знал, как долго держатся синяки, — говорит он, рассеянно почесывая давно заживший ожог на щеке. — Ты думаешь, лучше бы тебе знать, как долго, да? — Четыре недели, — говорит Эндрю. Нил только хмурится, поэтому Эндрю прочищает горло и пытается снова. — Самый долгий срок, который потребовался, чтобы мои синяки исчезли. Четыре недели. Нил присвистывает. — Должно быть, это было здорово. — Приемная семья, — говорит Эндрю без интонации, как будто ему ничего не стоит рассказать об этой части своего прошлого; еще одна ложь, которую легко обнаружить, если Нил потрудится заглянуть за маску безразличия на его лице. Но его слова правдивы. — Я должен был скрывать их, чтобы мои учителя не заметили, иначе бы меня избили еще сильнее. — О … — начинает говорить Нил, но Эндрю не ждет его реакции. — Не надо. Это было очень давно. Нил смотрит на тротуар. Такая тишина слегка напоминает то время, когда Эндрю отвозил Нила домой. Не помогает и то, что Нил в той же дурацкой толстовке, что и в ту ночь; Эндрю почти хочет, чтобы на Ниле были и кошачьи ушки. Он цепляется пальцами за рукав Нила и тянет, пока тот не поднимает на него глаза. — Я не это имел в виду, — говорит Нил, что не так плохо для извинения. Эндрю долго смотрит на него. — Я знаю. Нил медленно кивает, его взгляд падает на то место, где пальцы Эндрю касаются его рукава. Медленно он вытаскивает свою руку изнутри, кладя ее ладонью вверх на траву между ними. Тот факт, что Нил не просто берет Эндрю за руку, не спрашивая, одновременно и бесит, и слишком радует Эндрю. Нил сглатывает, глядя на Эндрю. — Это не делает тебя меньшим мудаком, — говорит он. — Что заблокировал меня. Если ты не хотел, чтобы я звонил, тебе следовало просто сказать об этом. Я бы не стал тебя беспокоить. Ты всегда меня беспокоишь, думает Эндрю. Прежде чем он успевает придумать что-нибудь менее жалкое, кто-то распахивает за ними входную дверь. Она ударяется о стену дома, и Эндрю не упускает из виду, что Нил слегка вздрагивает от шума. — Жан говорит, что ваш тайм-аут закончился, — кричит Джереми через двор. — У вас было достаточно времени, чтобы разобраться со своим дерьмом. Если вы не собираетесь начать трахаться на заднем сиденье Маз, как кролики, тащите свои задницы на задний двор. --- Кошмар Бейкерсфилдов всегда заканчивается одинаково. Он открывает дверь спальни, но внутри ничего нет. Только кровать, лампа, книжная полка, письменный стол. Это такая обычная блядская комната. Каждый раз Эндрю садится на кровать и ждет. Иногда кажется, что это длится часами. Иногда минутами. В конце концов солнце начинает садиться, и комната окрашивается в оттенки желтого, затем оранжевого и серого. Его окутывает тонкая темнота, которая кажется мягкой, неторопливой. Темнота, которая просачивается в его кожу, пока он не становится не более материальным, чем тени на стенах. Это еще не кошмар, пока чувство небытия распространяется по его венам, потому что это означает, что он в безопасности. Он ждет в этой темной комнате, потому что это то, что он делал всю свою жизнь. И на этот раз он получает то, что всегда хотел: никто не приходит, чтобы найти его. Каждый раз, когда он засыпает во сне, он засыпает с уверенностью, что, когда он проснется, он проснется один. Костер длится всего несколько часов. Кто-то (вероятно, Джереми) бросил пару одеял на траву, а кто-то (вероятно, Жан) вытащил полено из поленницы в углу двора, чтобы они могли посидеть, вместе с парой походных стульев. Нил садится на бревно, а Эндрю устраивается на одеяле по другую сторону костра, чтобы расстояние между ними было как можно больше, в то время как все остальные бросают палки в огонь и болтают ни о чем. Эндрю даже не замечает, как Нил двигается ближе, и к тому времени, когда загораются звезды, Нил каким-то образом добирается до одеяла Эндрю. Он лежит на спине и смотрит в небо. Радио Жана играет из дома, хотя они с Джереми недавно исчезли внутри. Роланд ушел на свою смену в Эденс, а Кевин и Тея все еще сидят на качелях на крыльце у задней двери, полусонные на плечах друг у друга. У Эндрю на языке вертится вопрос, который он не может заставить себя задать. Отчасти потому, что он хочет уважать решение Нила сделать перерыв, а отчасти потому, что он не хочет выглядеть идиотом, который не понимает, что такое перерыв. Потому что он знает, что это значит. В то же время он понятия не имеет, что это значит. Конкретика для него потеряна — может быть, Нил все еще будет ходить в Эденс, и он просто будет выбирать браслет наблюдателя. Или, может быть, он вообще перестанет бывать в Эденс. Может быть, это означает, что ему нужно пространство, что он больше не хочет видеть Эндрю. Может быть, Эндрю слишком напоминает Нилу о том, чего он пытается избежать. Может быть, перерыв — это код для “Я больше не хочу Дома”, но что, если Нил все еще хочет Эндрю— просто не как Дома? Это самая пугающая мысль. Что, если именно поэтому Нил всю ночь двигался (не так незаметно) ближе к Эндрю? Что, если именно по этой причине он сейчас смотрит на Эндрю, даже не потрудившись скрыть интерес на своем лице? Потому что Эндрю знает, что иметь Нила в качестве чего-то другого, кроме его собственного, эксклюзивного саба под ошейником, будет недостаточно. Все, что у них есть, развалится, если Нил полностью откажется от БДСМ. Эндрю нужны правила и структуры, ограничения и границы, чтобы ориентироваться в опасной местности эмоциональной близости. Ему нужно это подтверждение знакомой территории и разрешение отпустить. Эндрю понимает, что он монстр, и быть Домом — единственный способ, который он знает, чтобы сдерживать свои саморазрушительные фантазии. Потому что Нил — это не какое-то волшебное решение проблем Эндрю. С Нилом или без него, Эндрю — Дом. Чувство облегчения, которое он ощущает, когда видит, как какой-нибудь саб рыдает на коленях, умоляя кончить, не похоже ни на какой другой кайф, который он испытывал. Чувство удовлетворения, которое он получает от владения сабом внутри и снаружи, головокружительно. Ощущение его руки на горле саба, контроль, подразумеваемый в таком жестоком и оскорбительном жесте, — это прекрасный обмен доверием. Знание того, что его саб хочет этого, просит об этом, заставляет Эндрю дрожать, а такой афродизиак нелегко забыть. Если он не сможет полностью завладеть Нилом, то не получит его вообще. Было бы слишком опасно испытывать его самообладание с кем-то настолько хрупким. Он ни в коем случае не может представить себе секс с Нилом, если только он не закончится слезами на наволочке, синяками на коже Нила, всхлипываниями на его губах. Но в отличие от предыдущих, Эндрю не возбуждает эта версия его фантазии. Он испытывает отвращение к самому себе за то, что так решительно хочет Нила, несмотря на то, что Нил говорит, что у него блядский перерыв. Нил похлопывает Эндрю по руке, и это вырывает Эндрю из его мыслей. Над ними нависли тучи, тяжелые, с обещанием дождя. Когда начинается дождь, Нил произносит: — Ты мокнешь. Эндрю смотрит на то место, где рука Нила касается его собственной, и наблюдает, как дождь начинает собираться на его коже. — Ты тоже. — Я не сильно против. — Я тоже, — говорит Эндрю, хотя это ложь. Дождь и кожаная куртка — плохое сочетание. Локоны Нила начинают прилипать ко лбу под капюшоном, и Эндрю почти инстинктивно хочет снять куртку и укутать Нила, пока он не будет в безопасности и не высохнет. (Блядский дождь). Ему удается не сделать этого, потому что он должен быть мудаком, а Нил должен быть на перерыве от всего — включая Эндрю, как он предполагает. — Так нормально? — спрашивает Нил, глядя на их руки, его палец снова и снова очерчивает маленький круг в пространстве между костяшками пальцев Эндрю. Эндрю кивает, не доверяя сейчас своим словам. Он чувствует себя обманутым тем, насколько ничтожным кажется этот момент, даже если он знает, что Нил ни черта ему не должен. У них могло бы быть гораздо больше, чем сейчас, если бы Эндрю не испортил все на Хэллоуин, когда сказал, что не заинтересован. Если бы он не облажался, заблокировав Нила на прошлой неделе. Конечно, он был пиздец как заинтересован. Но Эндрю просто продолжает лгать себе, Нилу и всем остальным о том, чего он хочет — чего он действительно хочет. Какая-то его часть достаточно эгоцентрична, чтобы поверить, что если бы он был первым Домом Нила, все бы так не закончилось. Но прошлое не изменить, и сейчас он думает, что ничего не осталось. — Ты бы сказал мне, если бы это было не так? — спрашивает Нил. Ничто не должно спрашивать разрешения, думает Эндрю. На этот раз он не кивает. Его взгляд обостряется, когда он ищет на лице Нила какие-либо признаки неискренности, но там нет ничего, кроме подлинного любопытства. — Почему? — спрашивает Эндрю. Вопрос слишком открытый, чтобы Нил мог понять, что имеет в виду Эндрю, но опять же, Эндрю даже не знает, что он имеет в виду прямо сейчас. Он спрашивает Нила, себя, вселенную, того, кто ответит. Почему тебя это волнует? Почему ты все еще здесь? Почему я? Почему именно мы? Почему именно сейчас? — Потому что, — вздыхает Нил. Как и ожидалось, это не ответ. Его пальцы перестают очерчивать контуры на коже Эндрю, его рука ложится поверх руки Эндрю. Эндрю пользуется возможностью повернуть свою руку ладонью вверх, но они определенно не держатся за руки, потому что Эндрю так не делает. Он не держится за руки. Губы Нила изгибаются в печальной имитации ухмылки, когда продолжает с горечью. — Потому что иногда трудно сказать "нет", когда думаешь, что действительно чего-то хочешь. Эндрю приходится сглотнуть комок в горле, прежде чем он заговорит. Он совершенно разбит этим мальчиком, который видит его насквозь, так сильно, что его убивает, что он не поднимает толстовку Нила и не обводит каждый синяк и отметину своим ртом, обещая, что он сделает все лучше. Он будет лучше. Вместо этого Эндрю позволяет своим пальцам обхватить пальцы Нила, когда он спрашивает: — Ты думаешь, я хочу этого? — Иногда. Да. В других случаях...— Нил замолкает, на его лице появляется мрачное выражение. — В других случаях ты блокируешь мой номер. Морось становится сильнее, и огонь быстро гаснет перед ними и затихает, пока не остается только звук дождя и ровное дыхание Нила. Когда Нил вытирает лицо, Эндрю хочет видеть слезы, а не капли дождя, потому что он садист до мозга костей. Он хочет, чтобы это причинило Нилу такую же боль, как и ему самому. И хотя Нил не плачет, Эндрю ничего не может поделать с тем, как его тело реагирует на саму идею. Он наклоняется туда, где Нил все еще лежит на одеяле, глядя в небо, и поднимает руку к щеке Нила. — Так нормально? — тихо спрашивает Эндрю, снова крадя слова Нила. Не имеет значения, что Нилу, возможно, нечего предложить ему прямо сейчас, кроме этого; в его теле нет ни одной клетки, которая хотела бы сказать ему "нет". Он слишком загипнотизирован Нилом, чтобы думать о чем-то еще, и в течение нескольких секунд он готов взять все, что Нил готов дать. Даже если он ограничится одним прикосновением, одной рукой на покрытой шрамами щеке Нила, он клянется себе, что остановится. Нил прерывисто выдыхает и кивает, закусив нижнюю губу. Эндрю проводит большим пальцем по щеке Нила, собирая капли дождя и притворяясь, что Нил сейчас не смотрит на него с пронзительной ясностью. Он позволяет своей фантазии перетечь в реальность, притворяясь, что Нил разваливается под ним, когда он наклоняется ближе, двигая всей рукой, пока она не прижимается вплотную к скользкой от дождя щеке Нила. Нил сейчас выглядит совершенством, и дело не только в том, что Эндрю любит грязный секс, когда его сабы потеют и промокают от смазки, спермы, слюней и слез. Он невероятно близок к тому, чтобы преодолеть разрыв между своими губами и губами Нила, когда он делает паузу, потому что не хочет этого. Он никогда не хотел этого — нежных прикосновений, мягких движений, осторожного внимания, стоящего за каждым движением, — но его тело, кажется, признает то, что мозг еще не уловил, потому что он на автопилоте, когда он, наконец, прижимается губами ко лбу Нила. Для этого ему не нужно руководство. Ему не нужны правила прямо сейчас, когда они оба настолько обнажены, что Эндрю чувствует, что Нил может вырвать его душу, если он хотя бы вздохнет неправильно. Никогда еще что-то столь невинное, как поцелуй в лоб, не было таким остро разрушительным, и Эндрю знает, что из этого ничего не выйдет. Время становится гибким, когда Эндрю отодвигается ровно настолько, чтобы посмотреть Нилу в глаза. Медленно он прижимается лбом к лбу Нила, и они просто вдыхают друг друга. Эндрю чувствует, как пульс Нила пробегает по его коже. Он чувствует, как ресницы Нила трепещут, когда он закрывает глаза. Нет слов, чтобы описать, насколько мучительно совершенен этот момент, и Эндрю уже чувствует, как кинжал времени врезается ему в спину, вырезая его сердце кусок за куском, потому что это фантазия, которую он никогда себе не позволял. Би сказала бы ему, что фантазии — это нормально. Но прямо сейчас Эндрю чувствует себя необычайно близким к тому, чтобы взять то, что ему не принадлежит, и ему нужно остановиться, прежде чем это произойдет. Он не может прижать их губы друг к другу, чтобы узнать, каков на вкус Нил. Он не может исследовать рот Нила, когда тот уже разрывается на части от малейшего прикосновения. — У тебя перерыв, — шепчет Эндрю, пытаясь напомнить им обоим, почему это ужасная идея. Он все еще держит как можно большую дистанцию между собой и Нилом. Минус его рука на лице Нила. Минус его рука, обхватывающая голову Нила с другой стороны. Минус их лбы, прижатые друг к другу, минус тот факт, что его рот все еще в сантиметре от рта Нила, ожидая, что Нил скажет ему "нет", достаточно близко, чтобы почти слизать дождь с губ Нила. — Пкзаут, — говорит Нил. Или, по крайней мере, это то, что слышит Эндрю, потому что его рука все еще прижата к щеке Нила. Он тут же откидывается назад, понятия не имея, что только что сказал Нил, беспокоясь, что это могла быть какая-то многословная версия "стоп". — Пока они не заживут, — повторяет Нил, раскрасневшийся и растрепанный. Он проводит рукой по бедру, где, как знает Эндрю, находятся синяки. — Не навсегда. — Что? — тупо спрашивает Эндрю, его мозг все еще затуманен отчаянным желанием. Нил (делает еще хуже) кусает губу и вообще ничего не говорит, но Эндрю не собирается отвлекаться на это. — Нил. Эндрю произносит его имя как наказание, что иронично, потому что Нил не тот, кто сейчас борется. Конечно, грудь Нила вздымается слишком быстро после того, как он разрушил всю защиту Эндрю одним прикосновением, но он проводит рукой по ушибленному бедру мягким, повторяющимся движением. Он спокоен, непоколебим, его лицо расслаблено, когда он наблюдает за Эндрю с явным любопытством, как будто ждет наказания. (Он на перерыве, говорит себе Эндрю). Ему трудно вести этот разговор с Нилом, все еще лежащим на спине и выглядящим невероятно более сексуальным, чем три часа назад, когда он стучал в окно Маз. Эндрю, однако, делает все, что в его силах, и выдавливает почти полноценное предложение. — Ты сказал мне, что берешь перерыв. От всего. — Правда? — размышляет Нил, не встречаясь с Эндрю взглядом. — Ты так сказал. — Они мне не нравятся, — вздыхает Нил. — Синяки. — Ты это уже говорил, — перебивает Эндрю. — Переходи к сути. Нил бросает взгляд на рот Эндрю, прежде чем ответить. — Он не владеет мной, но мне кажется, что это так. — Жан? — спрашивает Эндрю, и Нил кивает. — Я хотел, чтобы мне понравилось. И мне это нравилось, пока я не понял, что этого недостаточно. Так и должно было быть, но чем больше я думал о том, чего на самом деле хочу, тем больше понимал, что облажался. Что было ... я имею в виду, Боже, ты видел меня у Эденс. Я не могу справиться с одноразовой ... — Нил делает глубокий, дрожащий вдох, — одноразовой игрой. Мне нужно было больше, но было уже слишком поздно, понимаешь? Я уже сделал это, так что все, чего я хотел, — это забыть об этом. Но я продолжал смотреть на эти синяки и думать о том, каким ебически жалким я был. Я так долго хотел быть сабом. Это должно было сделать меня более уверенным в себе. Более расслабленным. И я просто чувствовал себя чертовски глупо, ожидая так многого. Потом ты вышел за мной на улицу, и я сказал тебе, чего на самом деле хочу, и я подумал, что, может быть ... — он снова делает паузу, повторяя свою фразу, — я продолжал тебе звонить. Звонить, но... Нил останавливается. Они оба знают, что сделал Эндрю. Должен быть какой-то жестокий Бог, наблюдающий за тем, как Эндрю изо всех сил пытается сохранить нейтральное лицо, потому что нет наказания хуже, чем чувствовать, как его внутренности скручиваются, когда он понимает, что Нил нуждался в нем, а его не было рядом. Понимая, что сейчас он не вправе говорить что-то в ответ. Как правило, Эндрю не извиняется и не сожалеет, но он очень близок к тому, чтобы найти способ повернуть время вспять, чтобы он мог абсолютно убить свое прежнее "я" за то, что заблокировал номер Нила в акте отчаянного разочарования. Все, что он может сказать, это: — Я не знал. Эндрю ничего не может поделать с тем, как сжимается его грудь, когда Нил выглядит разочарованным, но не удивленным отсутствием извинений. Лицо Нила кривится в мрачной улыбке, которая больше не мокрая от дождя, когда он говорит Эндрю: — Я знаю. Эндрю хочет попробовать соль на коже Нила. Он хочет почувствовать, как сжимается и расширяется грудная клетка Нила с каждым дрожащим вдохом, как напрягается тело Нила, когда он скрывает все секреты, которые пока не может доверить Эндрю. Ему хочется уткнуться лицом в шею Нила и вдохнуть запах влажного тепла, который, как он знает по опыту, теперь будет напоминать ему о доме, как будто это слово что-то значит для такого человека, как Эндрю. Как будто это слово, о котором он когда-либо смел мечтать. Но он сделал то, что сделал, понимает он. Он всегда знал, что Бейкерсфилдский кошмар никогда не был кошмаром. Сам сон всегда был именно тем, чего он хотел; это место, куда он уходил, когда мир был слишком велик, где он мог спрятаться от своих демонов, и боль не существовала в том же измерении. Это всегда убивало его, когда он просыпался, и теперь он знает, почему постоянно мечтал об этом месте с тех пор, как встретил Нила. Вот почему Бейкерсфилдский кошмар кажется таким знакомым: когда Нил садится и кладет локти на колени, он смотрит на Эндрю сквозь ресницы, которые ловят звездный свет между слезами и каплями дождя. Это то, чего Эндрю не может иметь. Как он смеет думать о том, каково это — быть счастливым, когда счастье — такая хрупкая, мимолетная вещь. Эндрю не знал бы, как сделать клетку, чтобы поймать его, и задается вопросом, чем именно он пожертвовал бы, чтобы сохранить его еще немного. Счастье — это ужасающая вещь, для того чтобы хотеть тому, кто прожил свою жизнь в полной темноте. — Уже поздно, — говорит Эндрю. Где-то в его голосе есть трещина, и где-то в его сердце есть такая же. Он не хочет признаваться вслух, что он в ужасе от того, что Нил уже имеет такую власть над ним, благодаря только словам и единственному прикосновению. — Мне, наверное, пора, — говорит Нил, вытирая лицо рукавом. Они оба блядски измучены без какой-либо конкретной причины, и это так поэтично. Нил, глядя на него сквозь дождь в темноте, пытается понять, что это могло быть. Кем они еще могут быть друг для друга, если у них будет достаточно времени. Эндрю изо всех сил старается не утонуть в собственных эмоциях. Близкие незнакомцы, оба сломленные по-разному, оба страдающие. Они так далеки от того, чтобы быть в порядке, что кажется неправильным думать, что может наступить день, когда их зазубренные края не будут такими смертельными, но сейчас это кажется невозможным. Каждый раз, когда они сближаются, они только причиняют боль друг другу. Эндрю встает, стряхивая дождь с волос, когда понимает, что Кевина и Теи больше нет на заднем крыльце. Он не хочет знать, насколько сейчас поздно, и отсутствие света в доме Жана не сулит ничего хорошего. Если бы он захотел, он мог бы найти Джереми и попросить его подвезти Нила, но он не хочет. Он не хочет отпускать эту ночь. Между ними полное взаимопонимание, но, как только Нил уйдет, все будет по-другому. Момент уже ускользнул, но Эндрю цепляется за все, что может, отчаянно желая еще раз попробовать Нила, прежде чем они расстанутся. Он не хочет знать, что будет дальше. Если есть способ запечатать один момент во времени и жить там вечно, он останется здесь, под звездами на заднем дворе Жана. Но именно это он и сделал с Бейкерсфилдским кошмаром, и он не вынесет еще одного. Только не с Нилом. Когда он протягивает Нилу руку, Эндрю замечает, что тот едва заметно дрожит. Они внезапно оказываются лицом к лицу, и Эндрю сбрасывает куртку, прежде чем Нил успевает возразить. Он всю ночь боролся с желанием отдать ее Нилу. Еще одна нить, соединяющая их, еще одна причина остаться. Нил начинает возражать, но его пальцы собственнически сжимают кожаные манжеты. — Ты не должен… — Я хочу, — говорит Эндрю решительным тоном, без дальнейших возражений. Он оглядывается на темный дом. — Тебя подвезти? — Да, наверное, — говорит Нил, моргая и оглядывая задний двор, как будто до сих пор не замечал, что они совершенно одни. — Ты не против? Эндрю качает головой. На этот раз на дороге не тихо. На дороге просто ад, и дождь стучит в окна, когда Мазерати выползает от подъездной дорожки Жана. Эндрю включает обогреватель, позволяя себе погрузиться в выполнение поставленной задачи. Только когда Нил расслабляется на периферии его взгляда, Эндрю слышит мягкий звон металла, знакомый оттенок синего, лежащий на коленях Нила. Он чуть не ударяет по тормозам посреди дороги. — Это...? — Это ничто, — быстро говорит Эндрю. Он совершенно забыл про ошейник. Он должен был оставить его дома, но теперь уже немного поздно, когда Нил баюкает его, как драгоценный подарок. Инстинкт подсказывает ему взять ошейник и спрятать его в бардачке. Однако, когда он смотрит на лицо Нила, то видит в нем тоску, которую Эндрю не хочет уничтожать. Он позволяет Нилу осмотреть ошейник, осторожно проводя пальцами по черной строчке, пряжке, D-образному кольцу спереди. В конце концов он закатывает рукава куртки Эндрю, чтобы ему было легче проследить ее форму обеими руками. — Очень милый, — говорит Нил. Эндрю фыркает. Ошейник не милый. Он не был сделан на заказ или даже хорошо сделан. Края мягкие от износа с тех пор, как много лет назад Эндрю надевал его каждый вечер. На пряжке есть царапины, и он почти уверен, что один хороший рывок сразу сорвет кольцо. Но он не может заставить себя сказать Нилу, что это старый кусок дерьма, потому что это не так. Есть причина, по которой Эндрю принес его с собой. Причина, по которой он держался за нее все эти годы. Причина, по которой он никогда его не носит. К тому времени, когда он останавливает машину перед зданием Нила и выключает двигатель, ни один из них не двигается. — Ты не должен был его видеть, — Эндрю указывает на ошейник, который, на самом деле, идеально подходит к глазам Нила. Нил молча протягивает его Эндрю, и тот берет его обратно, на мгновение потирая синюю кожу между большим и указательным пальцами. — Тогда зачем ты его принес? — спрашивает Нил. На этот вопрос нет хорошего ответа. Он принес его с собой, потому что тоскует по дому, а это чувство, с которым он не в состоянии справиться. У него нет дома. И никогда не было. Вероятно, никогда не будет. Это не мешает ему распознать боль в груди как тоску по дому. Когда он смотрит на Нила в его выцветшей кожаной куртке, свет приборной панели смягчает его шрамы, превращая их в нечто потустороннее, эта боль снова обостряется до чего-то острого. Эндрю не хочет лгать. — Раньше я носил его каждый день. Чтобы чувствовать себя в безопасности. — Это работало? Он пожимает плечами. — Обычно. Нил бросает последний тоскующий взгляд на ошейник в руках Эндрю, как будто ему действительно хочется прикоснуться к нему еще раз. Через мгновение он начинает стягивать с Эндрю куртку, но Эндрю протягивает руку, чтобы остановить его. — Оставь. — Ты уверен? — спрашивает Нил, недоверчиво глядя на рукава с манжетами. — Да. — Скажи мне, что это не твой способ пометить меня как своего, — говорит Нил. — Ты хочешь правду? — спрашивает Эндрю. Нил облизывает губы, опираясь на центральную консоль, пока снова не оказывается в личном пространстве Эндрю. — Я хочу большего, чем правду, Миньярд. С Эндрю происходит какой-то пиздец. Это единственное объяснение, почему он не фильтрует себя в присутствии Нила. Но, по-видимому, с Нилом тоже что-то не так, потому что они оба не могут перестать мучить друг друга вот так. — Мне нравится, как ты в ней выглядишь, — говорит Эндрю. — Ты должен оставить ее. Нил дергает за ряд английских булавок, которые Эндрю прикрепил к переднему карману, а затем достает пачку "Мальборо" и зажигалку изнутри. — И это тоже? Эндрю только закатывает глаза, но ловит улыбку Нила, когда тот кладет их в карман, как мелочный ублюдок. — Время вышло, — говорит Эндрю. — Тебе давно пора спать. Он протягивает руку, чтобы открыть замок и распахнуть дверь, хотя бы для того, чтобы еще раз вдохнуть запах Нила, прежде чем он уйдет. Нил уходит. Он берет сигареты Эндрю, его любимую "Зиппо" и куртку с маленьким радужным значком, прикрепленным к рукаву, который Рене купила ему в прошлом году. Эндрю сказал бы, что Нил заодно забирает все его сердце, но это означало бы, что он не отдал добровольно его несколько недель назад. На этот раз, когда Нил подходит к входной двери, он оборачивается и машет рукой. Эндрю не утруждает себя тем, чтобы помахать в ответ; он довольствуется тем, что наблюдает, как Нил исчезает внутри, в целости и сохранности. Он знает, что это не прощание. Это только начало.